Ты веришь в бога?

      Лисица беспомощно тащится по темному лесу, по ночному лесу, где нет ни единого звука, кроме душераздирающей тишины. Она волочит свой хвост по пыльной земле, не пытаясь очистить его — нет сил. Эта часть её тела даже на воротник дешёвой шубки не подойдет. Её ноги отказывают, она не чувствует в них приятной истомы, лишь колющей боли.        Она долго скиталась по разным лесам, ибо искала ночлег и еду.        Ей пришлось сожрать своих детей. Её пасть полностью пропитана этой щенячьей кровью, с зубов падают на землю капельки соленой и красной жидкости, а взгляд полон тоски. Она не знает куда ей идти, ведь не понимает куда забрела. Она настолько сильно потерялась в пространстве и во времени, что понятия не имеет сколько уже идёт. Идёт в пустоту.        Лисица измучено падает на тропу, не пытаясь отползти в ближайшие кусты, чтоб спрятаться. Из-за неё песок подымается небольшим куполом в воздух и медленно падает на её тело. Кажется, что она мысленно принимает свою гибель.        Она фыркает, ерзает немного, закрывает сухие глаза и прижимает уши к макушке.        В ее голове спокойствие. В её голове звонкий писк ее детенышей, которые комком забились в яме. А после снова тишь, темная ночка и ни одного движения в норе. Снова эта ночь.        Во мраке сверкает два глаза. Свирепый взгляд, оскал, сияющий в лунном свете, а затем громкое рычание. Это будит лису.        Её привел в чувства страх.        Она подрывается с места, принимается зигзагами бежать по извилистым тропам соснового бора, пару раз спотыкается, путаясь в своих же лапах. Она не оборачивается, лишь с ужасом несется в противоположную сторону, надеясь найти убежище.        Но волк, что рыкнул ей, совсем не догоняет. Даже не пытается. Он с интересом провожает рыжего зверя, щурит глаза, а затем отступает, махнув хвостом.       А вот и светлеющий горизонт.        По совету Руслана, Данила встал рано, дабы перехватить пастбище овец в свои руки и побыть в роли пастуха. Успокоит ли это, отвлечет ли это — неизвестно. Попытка не пытка.        Летом ночи короче, а поутру воздух ещё не разгоряченный. После мелкого дождика дышится намного легче, чем раньше.        Зеленоглазый, умывая лицо своё в ведре с ледяной водой, кофтан свой положил на плечо, оголив загорелое тело.        Он почти не поспал этой ночью. Тело ломило и дрожало, когда парень вспоминал жуткое лицо девушки и плач ребёнка. Каждый сантиметр этой рожи вцеплялся в мозг юноши когтями и зубами, стараясь оторвать здравый смысл. Поэтому он долго ворочался, зарывался с головой в сено, пытался уснуть и на лавке, которая стояла неподалеку. Предназначается эта лавка вовсе не для сна, слишком узкая, но физически спать хотелось невероятно.        Под утро вернулся в дом Тушенцов, покачивающийся из стороны в сторону и что-то мычав про себя. Рыжий понятия не имел куда он уходил, почему не спал, но точно знал, что связано это с Надеждой.        — Её похоронят утром. — Сказал кареглазый, когда увидел все ещё не заснувшего друга.        — Я могу не приходить?        Шатен не ответил, начиная похрапывать.        Дом снова наполнила нелегкая тишина, перемешивающая кислород каплей напряжения.         Молчание — знак согласия.        Так рыжеволосый и уснул, заняв свои мысли не устрашающей атмосферой самоубийства, а похоронами грешной души, на которые Даня не явится.        Теперь он, завязав кофту на поясе, шагал по тропе к хлеву. По груди стекали небольшие капли воды, которую он набрызгал себе на плечи, чтоб те не горели на солнце.        Лучи пока что ласково ерошили рыжие пряди волнистых волос, но вскоре начнут беспощадно хлестать по голове, надеясь вызывать солнечный удар у человека. Тропа по температуре не разогрелась, поэтому Данила с легкостью преодолевал свой путь, изредка зевая, вытягивая руки вверх.        Неподалеку от нужного здания виднелась Олечка — та самая пышная барышня с пира у Хригорова, которая заплетала свои волосы в тугую косу и напевала песню. 

      — У опушки, у лесной, 

      Заберу тебя, молодой, 

      Коль ты бога не страшишься, 

      То со мной не отличишься. 

      Я возьму тебя, милый мой, 

      Одиночество тут долой, 

      И теперь уж насладишься, 

      Мне головушкой преклонишься. 

      Замужняя поправляла свой сарафан, раздувала щёки от мелодий, которые тянула, высвистывала. Её щеки румяные, словно она намазала их соком свёклы, пальцы немного припухлые, а по росту она маленькая. Ноги её короткие, все в ссадинах и порезах, грудь округлая и блестит на солнце.        Она замечает Даньку, улыбается ему, прячет косу светлых волос за спину и встает с лавки, дожидаясь, когда мóлодец к ней подойдет.        — Якось рановато ты? От чего же? — Говорит она, выделяя каждую гласную своим голосом, делая слова более ритмичными.        — Пришел пасти животных.        — А-а! Ох ты, Витязь эдакий! Что же ты с кондачка-то пришел? Я ж должна была пойти! Не предупредил, ерохвост! — Злится светловолосая, вскидывая голову свою к небу, закрывает глаза и руки упирает в боки.        — Решил только сегодня ночью. — Объясняется сдержано Кашин, хотя внутри у него появляется раздражение.        Девушка цокает, ворчит что-то, идёт к хлеву. Даня, словно хвостик, спешит за ней, закатывая глаза.        — Мне это, конеш-шно… Ненакладно будет! Да мог бы предупредить пораньше! Шо ты, ночью не спал-то?       «Как же она права, сука»        Кажется никто, кроме некоторых людей, о ночном происшествии не знает. Видимо Хригоров скажет об этом ближе к полднику. К похоронам все будут очень подавлены…        — Спал. — Нагло врёт парень, поджимая губы, и утыкается носом в табакерку, которую достал из кармана.        Говором своим Оля напоминала Бориса. Он тоже впихивал в свои предложения странные, замысловатые словечки, которые не запоминались Даниле. Он лишь прикидывал их значение по контексту, но они всегда вылетали из его головы. Из слов подобных он помнит лишь те, что часто упоминает люд тут. Поэтому он молчит, будто набрал воды в рот, надевает на влажное тело свою рубаху и ждёт Олю.        Та в хлеву что-то непонятное говорит, словно заклинание, щебечет, как птичка. Овцы и козы поднимаются, глядят своими прямоугольными зрачками и издают свои противные звуки. В помещении стоит вонь от скотины, от их корма и влаги, накопившейся после дождя. Копытные отряхивают себя, а овцы, давно не стриженные, в своей шерсти держат кучу сора, палок, сена, листьев. Они выглядят совершенно неопрятно и грязно, что не сказать о козах. Рогатые и мекающие животинки вычесаны до совершенства, а рога начищены до блеска. Сразу видно какое животное здесь свято и почитаемо.       Ольга поманила собаку, спящую в углу хлева, рукой своей, причмокнула губами, выкрикнула: «Рыжик!». Мохнатый пёс коричневатого оттенка поднял голову, вывалил свой язык наружу и, подтягиваясь, подошел к девушке, преданно прильнув к её ногам.        — Это Рыжик, если не знал. Он пасти тебе поможет. Он может гавкнуть страшно, но ты не бойся! — Хихикнула касатка, жмурясь. — Рыжик-Рыжик! Прям как ты. Тоже рыжий. Ах, и ещё, пасти нужно…        «Да завали ты своё ебало уже…»        — Да-да! Я знаю. Знаю как пасти, знаю как обращаться, всё, выводи скот. Я не рыжик.        Дане очень хотелось покоя сейчас. Хотелось обещанного одиночества и спокойствия, когда он может уединиться в поле и, наблюдая одним глазом, как овцы щиплют молодую травку, думать о чем-то своем.       Сейчас совсем нет настроения на диалоги, на какие-то лекции. Да и Кашину вновь не хочется переступать через свою гордыню, которая отступает лишь иногда. Как же долго он меняется…       Оленька опешила, похлопала ресницами, поправила платье и, продолжая странно молчать, открыла калитку загона, выпуская овец и коз.        Копытные принялись дружно вываливаться за ограждение, а пёс, звонко гавкая, инстинктивно собирал стадо в одну кучу, выводя из хлева. Животные странно бесились, не желали подчиняться гавкающей твари, но приходилось, чтоб лишний раз не получить.       Девушка высушила плечи парня белым платком, сделанным из приятного и легкого материала, помахала рукой и, улыбнувшись лучезарно, так и не выпалила ни слова.        Рыжеволосый фыркнул, последовал за собакой и стадом, высунул табакерку из штанов и вновь зарылся носом в сушенные листики.        Он тут же погрузился в транс, когда в его ноздрях заиграли нотки знакомого аромата. Мозг окутали волны расслабления, а из ушей будто начал выходить пар, клубящийся к небу. Глаза его тяжело закрылись, разум принялся представлять картинки. Такие яркие, но будто созданы из обычных клякс. Ничего не видно, кроме рисующихся силуэтов вдалеке. Оттенки сгущаются, журчат и разливаются, окутывая полотно и поглощая любой свободный угол. Его душу обвила змея длиннющая, проползла к корню знаний, впилась зубами и пьет кровь, которая по трубочкам течет по ее телу, смешиваясь с желудочным соком и другими непонятными веществами. Рептилия языком своим шевелит, глаза её прикрыты тонкой и прозрачной оболочкой, которая расположилась между глазным яблоком и веком, а с клыков капает кровь. Как-кап-кап!        Он и не заметил, как дошёл до поля, как собака круговыми движениями довела сюда стадо вонючих животных, как копытные чуть разбрелись по сторонам и принялись жевать свежую, сочную траву.        Сегодня он слишком долго «затягивался», из-за чего его мышлению становилось по-особенному хорошо. Все плыло, рябило, а краски становились ярче.        Облака закрывали встающее солнце, создавая тень на небольшой отрезок времени, животные не обращали на это особого внимания, что не скажешь о зеленоглазом, который сумел вернуться в реальный мир из-за этой легкой прохлады.        Бескрайнее поле, где нет конца. Есть только ты и этот путь.        С первых минут легче не стало. Наоборот, в этом одиночестве хотелось больше курить и пить. Вероятно Данила бы и ноздрями по полоске белого порошка прошел, дай ему волю сейчас.        В траве весело стрекотали кузнечики, перепрыгивая с травинки на травинку, полевые цветы опыляли красавицы-бабочки своими шикарными крыльями, а пчёлы танцевали для своих собратьев, зазывая на полянку с большим количеством цветов. До чего же живое утро.        Настолько живое, что веснушчатый чувствует каждую артерию и каждую вену, по которым течет кровь. Он ощущает этот прилив сил, который тут же угасает.        Он стоит посреди поля и, потирая сонные глаза, под которыми уже образовались зачатки синяков, ищет куда бы присесть.        Дальше от всего стада овец и коз лежит довольно старое животное. Он слеп на один глаз, один рог будто треснул, а козья бородка такая длинная, что с ним могут соревноваться даже китайские мудрецы.        Юноша медленно подходит к козлу, садится рядом с ним, аккуратно кладет руку на седую спину и проводит по костлявому телу. Копытное щурится, издает странный хрип и, покачивая головой, стукает аккуратно копытом по земле, словно прося больше.        Снова ладонь скользит по шерсти. Козлик довольно машет своим хвостиком и, закрывая глазки, отворачивает голову в другую сторону.        Рыжеволосый, смутившись немного, подползает ближе и облокачивается на старое тельце.        Головой он ложится на мохнатый бок, хватается рукой за переднее копытце и снова гладит.        Скотина, всё ещё не пытаясь встать, дёргает ухом и обнюхивает незнакомца. Козёл высовывает язык и странно облизывает щёку Данилы, вызывая у того некое отвращение.        Парень проводит рукой по лицу, убирая слюни и, увидев, как солнце начинает выбираться из объятий кучерявых облачков, снимает с себя кофтан, закрывая им лицо.        Вся эта сущность, состоящая из газа и сгустков воображения, испарилась, напоследок высунув свой змеиный язычок. жадно глотая свежий воздух.       «Как же, сука, больно…»       С каждым разом он осознавал, что слишком много думает. Он начал слишком много мыслить и размышлять именно в этой деревне, словно в той яме-могиле лежал его разум, который он смог забрать. Раньше рыжеволосый глупо и безответственно глядел на любые действия.        «Авось прокатит…»        Сейчас… всё сильно изменилось. Куда-то пропала эта дурная смелость, от которой были одни неприятности. Куда-то исчезли безумные мыслишки об очередной порции алкоголя ежедневно. Почему-то ломка сильно не терзала его последнюю неделю вовсе… Но он сам вспоминал о своих зависимостях и вновь забывался в табакерных листочках, стараясь выпотрошить свою голову, дабы убрать этот чёртов разум.        Безусловно, мыслить — это так здорово!.. Ты можешь творить, можешь придумывать нечто новое, можешь запоминать уже изученное и, главное, совмещать любые вещи, чтобы получить уникальное решение.        Но за этой роскошью кроется главная проблема — терзающие мысли, которые когтями впиваются в тебя, выбивая всю «лишнюю» и «ненужную» информацию. Этот сокол пронзает тебя своими лапищами, клюет мягкую плоть, вырывает что-то стоящее, наносит ущерб сердцу, душе, мозгу, любым больным точкам. Он как стервятник взмывает вверх и кружит над твоим «съеденным телом», но никогда не улетает, ведь если ты попытаешься встать — он повторно заклюет.        Такова расплата за разум. И она тяжела.        Именно поэтому Рыжему не хотелось так много думать. Если мысли бывали слишком уж жестокими и чёрными, из-за чего он питал в себе ненависть к самому себе.        Есть лишь два пути, как избавиться от этого: понять и найти себя, начав душить птицу-падальщика голыми руками, бить её под рёбра копьём, а в крылья стрелять из лука, стрелы которого пропитаны чем-то важным для самого себя… Или просто убрать этот разум, забив на него.        Оба варианта были тяжелы. Но Даня неосознанно шёл по первому пути. Опять. Он снова и снова это делает.        Его так много предупреждали о том, куда заведет его эта жизнь. Она не была разгульной. Она была неразумной.        Он вновь пытается зацепиться за своё лицо, дабы сорвать с себя эту оболочку, затем выковырять мышцы, разбить черепушку и растоптать извилины розовой субстанции, чтоб избавиться от загонов и уничтожить себя окончательно.        Ему это не нравится.        Но… Разве стоит раз пострадать, а позже начать жить так, как жил дальше, нежели мучаться сильнее от неожиданных ударов мира по тебе, которые оставляют на теле шрам? А из этого шрама постоянно сочится кровь, не давая ране зажить. Он не понимает.        Все эти смерти, они так больно ударили по нему, как никогда ранее. Эти смерти продолжали наталкивать его на гадкие мысли, размазывая зеленоглазого окончательно.        Кашин хватает себя за рыжие пряди, ноет, мыча, как корова, тянет за них, словно пытается вырывать клок волос, режет отросшими ногтями по линии роста волосинок, стараясь снять с самого себя скальп.        Его мутит. Его крутит. Он не осознанно терзает самого себя. На него будто накинулся волк, зубы которого похожи на острые кинжалы. Укус за укусом, крик за криком, но фантомные образы учащаются, сводя его с ума.        Он снова в темном коридоре, но теперь не идёт, теперь бежит, бежит от самого себя. Темнота заглатывает его, мрак холодно проводит руками по телу, доводя до мурашек, ветер свистит в ушах, заглушая музыку, а из каждой двери, что встречаются веснушчатому на пути в длинном коридоре, высовывается что-то, что страшит юношу. Или кто-то.        Ломка, хохочущая противно, расползается по этим стенам, капая с потолка горючим и извергая сигаретный дым.        Недоверие спряталось в углу, тихо плача и шипя.        Жестокость, вылепливая из своих рук-щупальцев разной формы ножи и пистолеты, улыбается ехидно, шепча неразборчиво.        Трупы мертвых товарищей просверливают дыру в голове парня, оставаясь такими, как он их запомнил.        Надежда, голова которой пробита насквозь, рыдает и теряет последние миллилитры крови.        Мать, которая с презрением глядит на сына, смотрит из-за угла.        Страх. Он стоит над ним, пачкая Даню в грязи и чем-то вонючем.        Все. Все, сука тут. В этом темном и неизвестном Кашину коридору, который полностью завален бутылками дешевого алкоголя, пачками сигарет, а пол заляпан странной жижей и рвотой.        Но главный, человек, который пугает Даню тоже явился.        Он самый.        Он видит себя. Со стороны.        Противный, жестокий, зависимый, недоверчивый, боязливый, завистливый, агрессивный. Он такой, каков он есть.        Копия делает шаг вперед — настоящий назад.        Ещё шаг. Ещё.        Свирепый взгляд голодного лиса, который готов сожрать любую плоть.        Жаждущий крови и месива от этого пира.        Вечно оборачивающийся и бегающий по коридору глазами.        Рычащий и жадный.        Вот каков он.        Данила Кашин.        Зеленоглазый начинает бежать, расталкивая все бутылки на своем пути, поскальзывается на веществах, стукается ногами об пол, глазами зацепляется за сигаретную упаковку, которую хочется подобрать и нервно выкурить.        — Рыжик! Рыжик, постой! — Хрипло бормочет белокурый Глеб, голубые глаза которого сверкают огнём, а тело покрыто ожогами и порезами.        Усатый дядька-Боря, пытающийся убрать бывшего друга со своего пути, тянет ручища к убегающему. Его жрут трупные черви, он делает длинные шаги, каждый раз роняя паразитов со своего тела, давит их ногами, но продолжает двигаться вперед. Из груди его сочится кровь, сердца в грудной клетке нет, он двигается по каким-то инстинктам.        Жена его, Надя, глаза которой выпучены и фонтанят слезами, ползет за юношей, оставляя широкую полосу крови за собой. Она хватается своими пальцами за пол, подтягивается, ногами не шевелит, будто они онемели.        — Ты виноват, ты, ты, ты! Мой Боря! Ты видел, как он умирает! — Стонет мёртвая, открывая пасть свою, зубы в которой гниют и выпадают.        Мать стоит в стороне, не говорит ничего, не шевелится. Лишь хмурится и сжимает руки в кулаки.        — Блять, да что за пиздец?! — Кричит в пустоту Кашин, продолжая бежать по темному коридору.        За ним идут все, пытаясь унести с собой, пытаясь вернуть его в прошлые и былые дни, но не для того, чтобы дать возможность тогда измениться. Нет. Они просто хотят проучить его и покалечить тогда, когда он был лишен разума.        Он убегает, пытается не оборачиваться, зная, что за спиной находятся изуродованные люди, его мать, которой стыдно в глаза посмотреть, а также он. Данила Кашин.        Перед глазами всё мерцает, молнии ударяют, потолок над головой рушится, делая громадные преграды перед ним.        Он перепрыгивает через них, неудачно приземляясь лицом в кровь и грязь, получает новые синяки, вытирает лицо от этих жидкостей, стараясь отмыть себя от этого позора.        — Никчемная блядь, так ты и останешься один, пока будешь разрушать самого себя. — Громко мурлычет фантомный Рыжий, опираясь руками о что-то. — Ты не выберешься из этой дыры, ты навеки тут. Забыл?        Он его слышит, но не хочет отвечать. Его разум верит в то, что он сможет сделать это, сможет выпрыгнуть, сможет сбежать из этой канализации.        Он начинает выдыхаться. Появляется отдышка, кашель, из его тела выходит гной, собравшийся на гландах, которые медленно уничтожались от сигаретного яда.        Забег не может так долго продолжаться.        И… Он видит выход.        Он карабкается по мокрым стенам колодца, которые поросли мхом и сорняками, хватается ногами и руками за каждый кирпичик, за каждый камушек, на адреналине пытается подпрыгивать. Под его ногами расположились все существа жаждущие его смерти. Он с ужасом смотрит то вниз, то наверх, где слышны звонкий смех, плач, голоса и журчание реки. Рыжеволосый чувствует, как под ногами падает камень, что служил опорой. Пальцы вот-вот соскочат с валуна и веснушчатый упадёт вниз.        Его руки хватает Руслан. Он улыбается. Той улыбкой, которую показал прошлой ночью. Рядом с ним слышится мелодия губной гармошки, его спокойный голос, что невнятно шепчет странные слова, гладит тело и придает уверенности. Рыжий смотрит вниз, где медленно сгорают и исчезают все, кто преследовал его в этом коридоре.        Данила Кашин не был Данилой Кашином. Это распиздяй и причиняющий боль юноша, что был похож оболочкой на настоящего Данилу.        Копия медленно пропадает, щуря глаза, словно его испепеляет солнечный свет.        Зеленоглазый отрывает взгляд от того, что происходит внизу и вновь делает рывок, помогая Тушенцову.        Нет. Безусловно. Лучше думать, чем жить с пустой головой, где появляются мысли только об алкоголе.        Разум. Он нужен.        Кашин открывает глаза. Убирает кофту с лица. Эффект от табакерки наконец-то отошел.        Он чувствует опустошение. Рыжий медленно кладет ладонь свою на седого козла, гладит его ещё раз, подавляя одиночество, оборачивается на деревню. Ему хочется вернуться туда, хочется быть с людьми. С Русланом. Рядом.        Но вспоминая, что сегодня проходят похороны, что сегодня все видят это изуродованное тело измученной. Он не может перебороть свой страх и вернуться туда, чтобы попрощаться с ней. Не может.        Рыжий вспоминает Тушенцова.        Его мягкие волосы, бархатистый голос, который волной проходит под кожей, а в ушах напоминает прибои моря. Его чуть мускулистое тело, закрытое штопаными балахонами. Вечно печальное личико, побитые руки и ноги, а также глубокие-глубокие глаза карего цвета. Ничто не было настолько глубоким, как эти хрусталики, которые как салют взрывались, как морские волны пенились, как квазар светили в темноте.        Все моменты пролетают перед глазами. Каждое действие шатена.        Их первая встреча, драка, пир, баня, разговоры в лесу, скачка на лошади, конюшня и дом Боремира.        Каждый раз бледный касался рыжеволосого с осторожностью, каждый раз был аккуратен и бдителен. Но при этом вместе они ощущали друг друга, как в уютном родительском доме, когда мама с папой не ругаются, на столе стоит вкусная стряпня, а разговоры семьи напоминают семью.        Кашин ощущал себя рядом с ним по-особенному хорошо. Он невольно смотрит на свои руки, которые совсем недавно ныли от жуткой боли, но к которым тихо прикасался друг, стараясь залатать своими рукавами. Этот ребячий, полный доверия и любознательности взгляд.        «Я тебе доверяю».        Как же много темноволосый сделал.        Как же много он значит для Рыжего.        Данила смотрит на козла, представляя, что вовсе это не козёл, а настоящий Бафомет.        Рогатый демон смотрит на него, изредка машет своими крыльями, которые вырвались из спины, поглаживает свою израненную, но человеческую грудь, хвостом хлыстать по земле не перестает.        — Коль жаждешь и дорожишь ты человеком, каков от тебя ему прок, еси ты не стараешься даже отблагодарить товариш-шча? — Молвит рогатый, опираясь локтями, подпирая голову когтистыми лапами, переваливаясь на живот. — Иди, помоги братцу-то. Ишь, живёт, припевает.        Кашин тянет руку к существу, касается пальцами его жесткой шерсти, гладит, а затем слышит мекающий и протяжный хрип.        Никакой это не Бафомет. А всё тот же козёл. Старый, дряхлый, но уже до ужаса родной.        Даня ему улыбается, поглаживает кротко, а сам думает над этими словами, что прозвучали, по его мнению, в его голове.        «Я хочу отблагодарить Руслана».       Этого загадочного парнишку уж очень интересует вся эта тема любви, которая зеленоглазому непонятна и скучна. Все эти нежности, неоднозначные взгляды, поцелуи и желания быть частичкой партнёра… Не возбуждали в веснушчатом чего-то… Особенного.        Для него это простая вещь.        То ли дело Тушенцов, что невероятно сильно горел идеей полюбить. Только вот он не понимает: как же ему это сделать?        Рыжеволосый мало подходил на роль ментора в этом деле, ему бы самому понять эти чувства, но раз кареглазый так мечтает… Так надеется и верит…        Даня, как-никак, понимал некоторые тонкости женской ранимости и заботы. Он мог придумать, как удивить суженную-ряженную. Мог придумать разные изощрения, но это всё не для него. Ему нужна была лишь оболочка женщины, которую он мог пощупать, полапать. Что находилось под ней его не интересовало.        Зато шатена интересует.        И Дане хочется ему помочь разобраться. Хочется натолкнуть на эту мысль симпатии и любви, хочется, чтоб тот перестал бояться действовать и наконец произнес какой-нибудь барышне от своего сердца «Я люблю тебя».        Он представляет темноволосого в каком-то мюзикле, где бледнолицый играет главную роль, пытается добиться сердца любимой, но вечно что-то не выходит, постоянно появляются какие-то препятствия.        Даня хрустит пальцами, а затем гордо вскидывает голову к небу, брови подняв по лбу, произносит в голове слова заветные:        «Раз уж мне помогают, не хочу оставаться в долгу, я хочу отблагодарить!»        Совесть внутри улыбается довольно, головой в разные стороны вертит, топает ножками и хлопает в ладоши. Её труды идут во благо.        Бараны продолжают жевать траву, козы далеко от них не отстают, собака Рыжик лежит поодаль Дани, получая от него редкие слова милости. Иногда псина подрывается и сгоняет скотину обратно в невидимый круг, не заставляя веснушчатого даже подниматься и отходить от теплого бока козла.        Но одиночество — всё-таки не его конёк. Страх слишком сильно окутывает и хватается за его плечики, тормоша в разные стороны. Ну уж нет, не будет он больше приходить на это проклятое пастбище.        Его глаза медленно слипались после нескончаемых дум пастушьих, а разум наконец-то пришел в норму.        «И всё-таки хорошо это… Думать..»        

***

      — И, знаешь, всё-таки, Наде лучше будет там. — Мишка указал пальцем в небо, хило улыбнувшись.        Атмосфера у проводов всех в мир мертвых была довольно праздничная. Все смеялись и веселились, проводили время так, как пожелали бы умершие.        В голове всплывает довольный Борис, который дразнил бы Глеба всячески, а Наденька его нежно целовала в щеки.        Все эти кошмарные убийства, смерти… Всё оно как сон. Не хочется в них верить.        Хоть Кашин и не осмеливался ни разу прийти на могилу товарищей, а на похороны девушки и вовсе не явился (за что ему даже выговора не сделали), он всё равно тосковал по ним и не мог смириться.        Тяжело принять жуткие стороны тех людей, которых боготворил.        — Наверное, да… — Печально отвечал Ванька, вытирая рукавом сопли у носа. Наверное он выплакал все слёзы на ближайший год. — Мне будет не хватать маменьки.        Данила грустно отвёл голову на костёр, который разгорался всё сильнее. Эти языки пламени манили, походили на невероятную барышню, которая танцует и изгибает всё своё тело, пытаясь завлечь публику. Так и хочется прикоснуться к излучению тепла и света, но больно будет.        Тамара, хохочущая неподалеку с Машенькой и Козой-Елизой, собирает свои кудрявые и черные волосы в один пышный хвост, небрежно перевязывает его какой-то тканью и прикасается руками к лицу, словно закрывает свой румянец. Только что бабы плясали в хороводе, поэтому вышли разгоряченными и красными.        Игорь, что сидит рядом с Михаилом и Ванькой, кладет мальчугану на голову руку, гладит, утешая, и вздыхает тяжело.        — Тамара будет жить с тобой душа в душу, малец. Ты её не бойся.        — Не боюсь. Она хорошая.        Тоскливые ребячьи глаза потупили в землю, а затем плотно закрылись. То ли это из-за сильного желания поспать, то ли из-за мук в груди.        Ваню отдали на попечение Тамарке, которая живёт одна. Её единственный друг и сожитель — безымянный кот, которого она зовёт каждый раз разными именами: то Гришкой, то Машкой, то Пашкой. Черно-белому и мурчащему созданию ни одна кличка не была по душе. Кот он и кот.        Ваня изначально хотел жить в доме с шатеном, рыжеволосым и Любовью, да места у них и так не хватит, а старухе тяжко будет приглядывать за мальцом-удальцом.        Дряхлая старуха вновь собачилась с Иваном на какую-то деликатную тему, из-за чего зеленоглазый насмешливо улыбнулся.        Тушенцов как-то без эмоций смотрел-глядел на всё вокруг. Ничто его не цепляло, всё было обычным и неприметным. Зато Рыжий то и дело рассматривал его физиономию с ног до макушки, вертел головой, чтоб лучше увидеть каждую детальку. Он глазел через кострище, из-за чего тело темноволосого в глазах Данилы чуть расплывалось, как от углей мангала. 

      — Духи милы, не боитесь, 

      Вас мы любим, но не снитесь 

      А то ваш увидем лик, 

      Будет очень громким крик! 

      Завершающая частушка раздалась по верхушкам деревьев, из-за чего вороны с громким и пронзительным карканьем смылись с ближайших дубов. Стало тихо, лишь иногда кто-то из жителей кряхтел, смеялся и гоготал.        — Ты потушишь костёр? — Обращается Хригоров с неким презрением к кареглазому.        Бледнолицый щурит глаза, поджимает недовольно губы, шипит словно, но держится из последних сил, дабы не гаркнуть лишнего.        — Да. — Кротко отрезает парень, не желая видеть морщинистое лицо перед собой.        — Хорошо-о. А ты, — Обращается священник к рыжеволосому. — Данька, спать дуй. Негоже тебе сидеть в ночи, тем более после прошлого потрясения.        Он ворчливо уходит, поправляя свою мантию. Кашин молчит, даже не провожая взглядом.        — Иди. — Прерывает молчание Руслан.        — Не-а. Мне хватило на сегодня одиночества. — Вспоминает неуютные моменты Даня, ежась.        — Что, совсем плохо? — Переживает бледный, делая лицо ещё более беспокойным.        — Та ещё хуйня конечно, но я многое смог понять. — Улыбается зеленоглазый, почесав свою голову. — Разум — вещь прикольная всё-таки. А ещё..       Темноволосый вопросительно поднимает одну бровь, хоть делает это еле заметно, ибо плохо умеет.        — Хочу отблагодарить тебя.        Молчание.        Слышен лишь треск хвороста в огне. Оранжевые отблески и искры гладят ветки, обнимаются с ними, щекочут, правда самим частицам деревьев это не особо нравится. Они тлеют, морщатся, уворачиваются.        Сквозь пламя видно это мерцание между парнями. Тепло, искренность и доверие. Они чувствуют, как на них влияет это общение наедине. Сейчас их тянет друг к другу, они готовы соприкоснуться руками прям над теплыми углями, но эти мечтания сгорают в кострище. Глаза пересекаются, видят. Смотрят. Так хорошо. Так приятно.        — Ты умеешь танцевать вальс? — Вдруг спрашивает веснушчатый, таинственно хихикая.        — Нет. У нас его никто не танцует. — Молвит Тушенцов, отводя очи в сторону. — Здесь об этом даже никто не знает.        Даня пропускает последнее предложение мимо ушей, а лишь ехидно хмыкает и на ноги встает.        — Хочешь научу? — Сладостно и певуче щебечет юноша, обходя яркий источник тепла и света.        — Зачем? — Тревожится старший. — Не стоит..       — Да я ведь уверен, что есть тут суженная твоя, вот удивишь красавицу.        — Рыжий, ну…        Он не успевает договорить, как его хватают за кисть и резким рывком поднимают с земли. Младший чуть покачивается, ибо намного слабее и меньше по весу, чем его друг, но на ногах удерживается.        — Так, вставай напротив меня… — Загадочно объясняет юноша, подходя ближе к товарищу. — Ты в роли девки… Значит… Клади мне руку на плечо.        Шатен послушно выполняет приказ, нервно доводит трясущуюся руку и кладет на плечо Данилы.        — Я тогда… — Вспоминает школьные уроки в девятом классе зеленоглазый, на которые он толком не ходил. — Кладу тебе ладонь на талию.        Его рука с выпирающими косточками и венами быстро долетает до талии кареглазого, из-за чего второй вздрагивает и чуть отклоняется туловищем назад. По его спине пробегают мурашки, а сам он краснеет и ещё больше дрожит.        — Да чё? Блять, не дёргайся, думать мешаешь. — Рыжеволосый берет вторую руку сожителя и заключает её в замок с его татуированной ладонью.        Веснушчатый прижимается ближе к телу друга, совсем не думая о каких-то «нормах», мыслях странного характера. Он просто хочет помочь Руслану с этой уверенностью и поиском любви. В этом он хоть что-то, но на опыте своём видел и знает.        — Мы щас будем кружиться и ногами передвигать, идёшь строго за мной. Только попробуй мне стопы отдавить, мудила.        — Рыжий… — Хрипит юноша, стеснительно морщась. — Может не стоит…        Зеленоглазый его не слушает. В его голове включается кассета, на которой записана мелодия с уроков в актовом зале, которую играет старушка в очках на пианино. Идёт размеренный счет, а его партнёрша витает в облаках, прикусывая губу.        — Раз-два-три… — Начинает счет Даня, ведя за собой друга. — Раз-два-три… Раз-два! Блять! Не наступай мне на ноги!        — Прости-прости. — Смиряется чуть шатен, сглотнув слюну.        — Ещё раз. Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три.        Они начинают кружиться вокруг костра. Огонь то и дело гладит щеки, подсвечивая кожу на лице, Тушенцов отдается ритму и партнёру, начиная чувствовать такт, расслабляясь. Он смотрит с такой добротой и с такой ценностью в зелёные глаза-болота, что видно, как его душа тает и растворяется в человеке напротив. Он иногда ошибается, иногда ступает не туда, но быстро исправляется, стараясь сделать этот момент запоминающимся.        Это смешанное чувство горит уже не в костре, оно переходит в сердце и пламенеет там, расходясь по организму. Руки сжимаются сильнее, тела прижимаются ближе, рука на плече постоянно соскальзывает, будто плечико скользкое, как таящий лёд.        Рыжеволосый лучезарно улыбается, не прерывая свой подсчет, а темноволосый просто не сводит глаз с его живого лица. Губы его то кривятся смущенно, то приподнимаются. Он не контролирует свои эмоции, он просто поддался чувствам и доверился напарнику.       Танец прерывается заключительным счетом, топотом ноги и резким поворотом кареглазого вокруг своей оси, который сделал Даня. Младший ловит товарища второй рукой, ставит на ноги и кланяется невидимой публике.        — Спасибо-спасибо, мы очень хороши! Да, Руслан?        — Д-да.. — Обрывисто дышит старший из-за быстрого стука сердца. — Одиночество правда… не особо ладно…       Данила расходится в глупой улыбке, наполняясь собачьей радостью.        — Удивишь красотку когда-нибудь? Есть уже подружка?        Бледнолицый краснеет, тонет в зеленых глазках, нервно усмехается, не улыбаясь, закрывает лицо, смущаясь. Его щеки горят, в животе что-то покалывает, а глаза слезятся, из-за чего он машет на них руками.       — Ха! Так и знал! И кто эта счастливица? — Хохочет рыжеволосый, догоняя друга.        — Что? Нет! Никто!..        — Ну что ты как маленький мальчик, будь мужчиной, пидорок.        — Да.. правду говорю. Зуб даю. — Отнекивается Руслан, приводя себя в чувства.        — Что, мужик нравится? — Смеется Кашин, после чего получает длительное молчание.        — Мужчин Бафомет, наверное, мужчинам запрещает… любить. — Объясняется как-то грустновато Руслан, поливая на костер воду.        — Всё как и в нормальной жизни. — Вздыхает сонливо зеленоглазый. — Ладно, танцор ты, пошёл я, заеб ты меня конкретно.        — Да. Иди. — Завершает диалог Тушенцов, задумываясь над чем-то.        «Странный он».        Данила начинает улыбаться невольно, как вспоминает, что его поставленная цель — помочь другу, отблагодарив его так, начинает постепенно выполняться. Он довольно жмурится, смеется, ладонь трет об ладонь. Совесть довольно постукивает его по плоти в голове, хваля.        — Моя работа, мои труды.        Правда работы ещё много. Ладно, дохуя.