Ты веришь в бога?

      — Рыжий? Ты спишь?       Тихий голосок, который по интонации был между шёпотом и звонким восклицанием, забежал в уши Кашина, пока тот в очередной раз обволакивал своим телом сено, на котором лежал. Его руки бесформенно хватались за пучки желтых колосков, а по щеке стекала слюна, которую он пустил, пока находился в сладких грёзах.       Столько всего вновь навалилось, что хотелось видеть сны целый день.       Глаза медленно разлипли, возвращая зрачки на привычное место, рот открылся в беззвучном зевке, а конечности растянулись, похрустев костями.       У лица Дани горело что-то похожее на восковую свечу в металлической подставке с деревянной ручкой. На маленьком фитилёчке, который был сделан не обычной «нитью», а деревянной шпажкой, танцевали огненные танцы оранжевые лепестки пламени, поднимая полоску дыма к крыше дома.       Держал источник света Тушенцов. Он долго отсыпался сегодня, ведь решил утонуть в сонном царстве, не дожидаясь захода солнца. Поэтому выглядит бодро и живо.       Его спокойное лицо, на котором нет никакой эмоции, почему-то было очень выразительным. Глаза двигались, постоянно бегая по веснушчатому лицу, губы иногда немного поджимались, проводя языком по сухим участкам, а брови совсем не шевелились, будто их и нет. Его личико жарилось свечкой, из-за чего все холодные тона исчезли в тёплом излучении. Очи постоянно щурятся, снова открываются, превращаясь в печальные шарики, которые вот-вот заплачут, а реснички то и дело хлопают, будто крылья бабочки.       Рыжий приподнимает голову, трёт глаза, видя, как друг сидит перед ним на коленях, аккуратно поджав пятки под зад. Он недовольно фыркает, цокает, ворчит.       — Что тебе, блять, нужно? — Мямлит зеленоглазый, потирая переносицу двумя пальцами.       Он был очень недоволен столь резким пробуждением. Лежанка никогда не была достаточно мягкой, чтоб провалиться в пучину спящих мыслей настолько, но сегодня день особенный. Точнее ночь. И эту ночь прервал Руслан, глупо почёсывая голову.       — Ты-ы… — Тянет неуверенно шатен, пытаясь не заглядывать в выразительные болотные радужки. — Ты не против пойти в лес?       Данила опешил, замер на пару секунд, вопросительно тряхнул головой, думая, что это была шутка. Но, к сожалению или счастью, все слова были реальны и полны амбиций.       — Ты сейчас серьезно? — Разочарованно кряхтит Даня, передвигаясь с лежачей позы в сидячую. — Ты меня разбудил, чтоб предложить.. погулять?       Темноволосый, без доли вины на своём щенячьем лице, поставил свечу на деревянный пол избы, присаживаясь на корточки. Его руки, на которых выступали вены, показывающие царапинки и шрамы, поставленные из-за колючих кустов, двинулись к копне рыжих волос и стряхнули всё оставшееся сено, бережно поглаживая голову друга.       — Я смотрел седьмой сон и мне было хорошо. Мне твои прогулки не сдались. — Грубит веснушчатый, наблюдая за заботливыми действиями друга. Он приподнимает верхнюю губу, с призрением глядя на сожителя, сжимает свои зубы. Внутри него не проснулись никакие чувства. Эмоции сами собой работают. Всё тело болит, неприятно ломит, горит. Лишь голова, с которой убирали желтоватые колоски, приятно чешется и просит больших ласк. Мысли путаются, слова проглотились, поэтому Кашин лишь мычал, хмыкал и ахал, пытаясь поменять свою позу.       — Ну… Ты меня так же разбудил и потащил туда, куда мне совсем не хотелось. — Вспоминает Руслан, нагло вскидывая свои брови наверх. Его волосы все ещё неаккуратно и неравномерно растут, залезает на глаза, из-за чего ему постоянно приходится их сдувать или убирать рукой. Ветер-шалун частенько лохматит темные локоны, проводя по ним свою энергию.       — Это месть? — Спрашивает Даня, чуть приходя в себя и собирая розовое вещество в черепушке в одну неприятную, склизкую и густую массу.       — Можешь считать, что да.       За окном ничего не слышно. Даже ветерок приутих, создавая природную тишину и умиротворение. Сладостные голоски птиц затихали к вечеру, а сейчас и вовсе пропали. Любовь вновь храпит на своей излюбленной печи, обнимая подушку, напичканную перьями и сеном, бормочет что-то неясное, да переворачивается с одного бока на другой. Под деревянным полом пищат жалобно мыши, скребутся маленькими коготками, грызут что-то, ползают по своим вырытым ходам.       Бледный встаёт на ноги, тушит свечу легким порывом воздуха изо рта. Фитилек дымится, пахнет горелым, ещё немного искрится и скоро потухает, заставляя нечто, похожее на воск, застывать в новом положении. Темноволосый поставил бывший источник света на стол, лёгкими и длинными шагами дошел до двери, с тихим скрипом отворил её и принялся ждать рыжеволосого, который сонно тёр глаза и всячески капризничал.       Сложно было понять и принять, что этим двоим уже скоро по тридцатнику, ведь вели они себя, как настоящие подростки, которым не хватает приключений: сбегали из дома по ночам, обижались на мелочи, доводя все до драк, много пили и курили (правда это делал только Кашин), разговаривали о своих странных темах. Данила никогда не задерживался с людьми надолго. Особенно со «странными» людьми, коем и являлся Руслан для Дани. Рыжий вовсе уставал от взаимодействий через неделю-две, что уж говорить о том, кого ты ненавидишь и презираешь всей своей душой. Но почему-то с Тушенцовым всё иначе. Порой появлялась тяга к общению с неулыбчивым парнишкой, хотелось поглазеть на его незамысловатые движения во время разговора, лишний раз потрогать копну темных волос, которые на ощупь, как таящий снег: мягкие и пушистые. Интересно узнать о его прошлом, которое он тщательно скрывал и ставил крест на этой теме. Весело его дразнить и потешаться. Зеленоглазый расплывался в победоносной улыбке, если вдруг вызвал это «гавканье» на его колкие слова.       Да, как бы Кашин не пытался, он все равно возвращается к истокам и все равно насмехается над бедолагой, иногда переходя все границы дозволенного. То скажет что-то до ужаса острое, из-за чего на вновь открывшуюся рану сыпется килограмм соли, то потянет свои руки куда не надо, вызывая этот знакомый румянец на чужих щеках и шипение, то опять доведёт все до драки. Собачились эти двое нередко, но всегда первым начинал веснушчатый.       Но даже так они понимают, что друг без друга заживо сгниют в этой деревне. Все эти законсервированные личности-зомби капают на мозги вечными разговорами и сплетнями про Бога.       Хоть шатен сам в Бафомета верил и ставил его себе в первый же интерес, до некоторых в этой глуши он все равно не дотягивал.       Наконец встав и выйдя за дверь, прикрывая её за собой, Кашин заприметил друга, который уже стоял с факелом в руках. Он достал его из одного «фонаря» — длинной палки с держателями для факелов.       Огонь кружился, словно нежные ручки девушек сплелись в одно целое и изящно двигаются, пытаясь распутаться. Дым поднимался к темному небу, где не было ни звезд, ни туч. Лишь одна большая луна, нагоняющая особую тоску.       Паук печали быстро принялся укутывать сердце в одну большущую паутину, зацепляя каждую камеру, каждую артерию, каждую вену.       Данила спокойно вздохнул, медленно зашагал в сторону товарища. Над головой пролетела ворона, сверкнув своими черными очами. Она громко каркнула, взмахнула крыльями и скрылась за макушками древних деревьев.       — И-и… — Неуверенно начал Кашин, равняясь с сожителем и следуя за ним. — Что ты, собственно, хотел?       — В лес.       — Ты напоминаешь мне маньяка. — Замечает, улыбаясь глупо, юноша, чуть ускоряясь.       — Был бы я убийцей… — Мечтательно смотрит наверх кареглазый, слыша, как тлеет факел.       Источник света был небольшого размера, поэтому идти с ним сквозь лес было не очень опасно. Смотря на языки пламени, в ушах начинал звучать громкий смех детей, которые прыгают через костер под задорные частушки.       Но зеленоглазого в ужас начало вгонять осознание, что огненная палочка будет двигаться по лесу.       Кашин знал, что сгореть заживо — самая мучительная смерть.       В городе, ещё будучи двадцатилетним долбаном, он помнит, как в очередной раз вышел из клуба закурить.       Балкончик того здания выходит точно на длинную дорогу подмосковья, где огромные и металлические машины-чудища неслись по бетонному пути с громким рёвом.       Очередную сигарету Даня поджёг с помощью газовой зажигалки, закрыв папирусную трубочку ладонью и сделав пару «взжигов» колёсиком зажигалки. Та пару раз треснула, фыркнула и всё-таки дала слабый огонь, поджигая предмет для расслабления.       Закрыв глаза и затянувшись на полную катушку, молодого начало шатать из стороны в сторону. Алкоголь в его крови превышал все нормы, но, вкупе с невероятно сильной усталостью, ему не хотелось буянить, танцевать и петь. Сейчас он хотел слышать лишь этот гул улиц, жужжание моторов машин и горение бумаги у губ.       Резкий звук, который Даня списал на звон в ушах.       Он открыл глаза, направив взгляд свой на сигарету. Покрутил её так, что часть с искрой оказалась на чьей-то машине. Создавалось впечатление, будто этот гигант с колесами плавится и горит алым огнём. Дымовая полоска клубнями поднялась вверх, заставляя посмотреть на небо.       Тёмное, абсолютно пустое и тихое. Лишь внизу этот шум.       В тот момент хотелось залезть на этот месяц, как мальчик из заставки «DreamWorks», хотелось уснуть, пытаясь сосчитать все звёзды. Много чего хотелось.       — Лишь бы у всех всё было хорошо. — Выдохнул сожалеюще рыжеволосый, наконец-то убирая трубочку с того места.       Пламя.       Впереди, в том месте, куда подставил огонёк веснушчатый, горела быстро машина. Рёвы и сирены, крики и вопли.       Как много всего в тот момент услышал юноша.       Он мигом бросил недокуренную сигарету на пол, раздавил её ботинком, даже не смотря вниз.       «У всех не всё хорошо».       Он всегда знал, что у всего мира не может не быть проблем. Он всегда знал, что кого-то прямо сейчас насилуют, кого-то убивают. А кого-то морально давит он сам.       Но почему-то та горящая машина, та металлическая коробка с деталями… Она въелась в память, будто напоминая, что жизнь — не сахар. Что некоторое уже не изменить.       Больные когти впились в душу. Данила тяжело вздохнул и на тропинке к входу ломался.       Тушенцов уже стоял за ветвями, под ногами его шуршали сухие ветки.       — Ты чего? — Приподнимая бровь, спрашивает Руслан.       В ответ ему лишь молчание.       Рыжий лишь глотает вязкую слюну.       Он боится признаться, что ему страшно.       Бледный высовывается на поляну, аккуратно берет татуированную руку, гладит её вены и костяшки большим пальцем и вопросительно смотрит.       Веснушчатый кривит губы, жмурит глаза, подаёт свое тело вперед, ожидая, что хватку распустят.       Но рука друга лишь крепче сжимает чужую ладонь и тянет на себя.       Всё стало слишком… быстрым.       Каждый шаг давался с трудом, но не потому что страшно. Потому что присутствует эта нотка комфорта, которая, как кажется Кашину, сейчас же сгорит в свете факела.       Слишком смешанные чувства и эмоции. Слишком непонятно.       Иногда карие глаза косятся назад, осматривают «жертву». Эти бусинки жмурятся, в них странно играет свет луны, светятся звёздочки.       Они сковывают своим холодом, жарят своим теплом. Они могут выразительно говорить что-то, а могут молчаливо улыбаться.       Тушенцов умел улыбаться глазами.       И Даня научился различать эту улыбку.       Эти губки почти никогда не шевелятся, пытаясь подняться выше. Они застыли в одном положении, изредка опускаясь ещё ниже. Но тёмные очи довольно щурятся, мигают и светятся. Вся эта картина, эти яркие пуговки так и манят. В них будто что-то плавает. Они всегда разные. Но всегда одни.       Родные.       — Если бы я был убийцей, — Снова начинает шатен, светя перед собой огнем. — то убил бы тебя в первый день.       — Ты не убивал?       — Ни разу.       — Почему? Мне кажется, что этим тут каждый занимается?..       — Я трус. Меня так называют. — Выдыхая весь воздух из лёгких, мямлит темноволосый. Он тяжело шмыгает носом, трет сухую губу об другую и тупит взглядом под ноги. — Я ни разу не смог притронуться лезвием к живому человеку. Я всегда начинал дрожать. Я всегда откладывал это дело. И в этот раз я думал, что смогу убить, когда тебя Люба принесла…       Молчание. Шатен начал сбавлять шаг, когда услышал журчание кристальной речки.       — Но, — Продолжил вдруг кареглазый. — когда я тебя увидел, то решил, что лучше мне тебя спасти.       — Так это было не ради бабки? — Пытаясь сложить пазл, спрашивает дополнительно Рыжий.       — Она — одна из причин. — Разъясняет бледный, наконец-то доходя до берега.       Он воткнул факел в песок, хорошенько зафиксировав его, но рыжеволосый все равно с опаской поглядывал на источник света, сгребал все палки и листья подальше, штаны задирал до коленок.       — Зачем ты меня сюда притащил?       — Я хотел в лес.       — А я тут зачем?       — Ночью нельзя в одиночку ходить в лес. — Фыркает Тушенцов, руки зажимая в кулаки, усаживаясь на гладкий песок. — Бесы могут утащить.       Кашин усмехнулся, посмотрел на спокойную воду, которую подсветил факел. Он странно хмыкнул, поджал колени к лицу и положил на них свой подбородок.       Старший глазами утыкается в огонь, жмурится, расслабленно вдыхает полной грудью и ртом все выдыхает назад.       Где-то неподалёку слышно, как рыщет какой-то маленький зверёк. Вероятнее всего это ёжик или кто-то похожий, но Кашин как-то напрягся.       Юноша с прической «под горшок» вырывает факел из песка, крутит его, встает и погружает в воду. Дым начинает клубиться, огонь шипит, пытаясь так обороняться, но тут же затихает. Глазам вновь нужно привыкать к темноте.       — Расскажи мне про город. — Требовательным тоном рычит кареглазый, возвращаясь к другу.       — Для этого не нужно тушить свет. — Раздраженно мычит сонный, хоть этого он хотел буквально минуту назад.       — Бафомет слышит нас через огонь. Я не хочу, чтоб он об этом узнал.       Тушенцов садится в позу по-турецки, тянется руками к небу. Его глаза сияют в лунном свете. Он выглядит очень живо. Очень ярко.       Именно таким его хотелось увидеть в первый день.       Хотелось увидеть не труп, а человека.       По венам растекается напряжение, становится как-то не по себе от своих же мыслей. Рыжему очень хочется смотреть в глаза, но он не может себя пересилить. Он ногтями впивается в рыхлую землю и немо открывает рот. Ни один звук не лезет. Будто язык прикусил.       — Что ты видел там? В городе… — Умоляюще кряхтит парень с щенячьими глазками.       — Я… Я ничего хорошего в городе и не видел. — Начинает Данила, посмотрев на звёздное небо. Без огня оно стало светлее. — Вечный шум, вечная работа, вечные проблемы. Ты встречаешь человека и всегда знаешь, что за спиной он другой. Люди злые, заёбанные и лицемерные.       Темноволосый изумлённо открывает рот, хлопает ресницами и причмокивает губами, продолжая слушать.       — Ты либо учишься, либо становишься не особо нормальным человеком в обществе. Живешь ночной жизнью. — Ностальгически улыбается зеленоглазый, переводя взгляд на друга. — Именно ночью, прям как сейчас, вылезают все шлюхи, все наркоманы, все алкоголики. Все «не принятые обществом». А днём живут работяги.       — А ты? Кем ты был?       — Второсортным. Алкоголиком. Я и сейчас такой, думаю. — Задумываясь, чешет обросшую щетиной бороду Кашин.       — Я запомнил город иным. — Переводит тему шатен. — Я помню детскую площадку, своих друзей, школу… Помню радость, помню маму. Помню себя.       — А я себя не помню. Не знаю маму, не знаю того детства. Я потерял это.       — Разве ты мог потерять воспоминания?       — Я не пытался их сохранить.       Руслан крутит головой и краснеет сильно. Он случайно кладёт свою ладонь на чужую, и вглядывается в уже не такое сонное лицо.       — Знаешь, — Продолжает Даня, переставая улыбаться совсем. — город бывает и хорошим. Просто в «хороший город» не каждому есть дорога. В «хорошем городе» и общество другое. Если бы я хоть немного задумывался о будущем и о других… То может быть попал бы туда.       — Ты жалеешь? — С искренней тоской спрашивает кареглазый, убирая рыжую прядь волос с чужого лица.       — Нет. Я рад, что по итогу здесь.       Данила вытаскивает из кармана штанов табакерку, отодвигает крышку с красивым и невинным козленком, внюхивается в сухие листья.       — Я бы хотел в город. — Стонет странно старший, обнимая самого себя руками. — Хотел бы увидеть старые края.       — Блять, погоди, ты из города? — Резко выдувая листья из табакерки, прикрикивает рыжеволосый.       — Да. — Со скукой отчеканивает Руслан. — Я не хочу об этом.       Веснушчатый пожимает плечами, кивает понимающе, но разговор лишь чуть корректирует.       — Ты хочешь сбежать?       — Я не смогу. Я не могу предать их всех.       Они снова затихают. Зеленоглазый пялит в темноту, как-то неуютно себя чувствуя, а бледнолицый бегает глазами по всей местности.       Даня поворачивается на товарища, смотрит в его нервные глазки, пытается рассмотреть их сквозь всю темноту. Он двигается чуть ближе, вращает головой, напоминает маленького лисёнка, рассматривающего свою мамочку.       В этих тёмных очах виден космос. Рыжеволосый видит, как в звездном небе плавают астероиды, видит, как светится ласковое солнышко, видит все планеты: от жаркого меркурия, до леденящего нептуна; видит, как одно космическое тело сталкивается с другим, зарождая новую планету. Но в этом космосе есть кислород. И этим кислородом хочется задохнуться. Эти глаза напоминают чёрную дыру, которая засасывает в себя, ударяет по органам и вновь возвращает в прошлое состояние. Эти летящие мимо метеориты, которые несутся с громадной скоростью, напоминают большие, с добрую фасолину, слёзы.       Но заходя в них глубже, разрывая эту чёрную дыру, ныряя в неё с головой, Даня видит его. Руслана.       Серьёзный, справедливый, рассудительный и осторожный парень, который сильно сокращает свой круг общения. Он холодный, морозный. К нему страшно подойти. Но эти руки, тянущиеся за хоть каким-то вниманием, будто детские. Будто их тянет не взрослый человек, а запуганный мальчишка. Он смотрит с жалостью, но при этом исподлобья. Тяжело продолжать удерживать зрительный контакт, когда тебе дозволили пройти в эти закоулочки подсознания и рассмотреть каждый уголок.       Все эти звёзды и все эти космические тела… Тут же забываются, когда ты доходишь до другого: до светящегося квазара. И свет его ослепляет.       Данила не сторонник выражения любви в жестокости. Но сейчас эти глаза, напоминающие драгоценные камушки, настолько сильно напоминали шоколад, что веснушчатому хотелось аккуратно достать их и съесть, надеясь, что сладкий вкус поступит на язык. Юноша невольно облизывается, не отводя взора.       Эти тяжёлые веки, которые смыкаются и прерывают доступ к глубокой радужке, сейчас выглядят очень легко, будто пёрышки. Но синяки никуда не делись: расплылись вниз, будто огромная пролежина под глазами.       Становится страшно холодно, когда нежные руки оказываются на плечах. Рыжий вздрагивает наконец-то закрывает рот, с которого будто скоро слюна потечет.       Все это время Тушенцов тоже смотрел ему в глаза.       — Даня, — Мурлычет шатен, поднимая голову чуть выше. — ты знаешь, у тебя не зелёные глаза.       Руслан впервые называет его по имени. Он впервые зовёт его так ласково, впервые соскакивает с его уст это приятное «Даня», а не колкое «Рыжий», или «Лис», или «Гнида». Он заставляет впасть в какую-то кому, из-за которой снова бьёт током. Становится дико некомфортно.       — А какие? — Выдавливает из себя рыжеволосый, чувствуя, как по виску катится капелька холодного пота.       — Они.. Голубые. — Выразительно отвечает Тушенцов. — Я вижу! Я вижу их блеск в лунном свете!       Он перекладывает руки с плеч на горячие щёки, вертит головой, тянет чужое лицо чуть ближе к своему.       — Я вижу, как в них плещется рыбка, как этот омут расходится… — Продолжает темноволосый, заглядывая на дно сознания.       Непонятное смущение расползается по телу, вызывает эту странную дрожь и тряску. Даня пытается освободиться из этой хватки, но его будто зажали в тиски.       — Я вижу тебя, Даня. — Завершает свои наблюдения кареглазый, делая рывок к чужому лицу.       Их губы соприкасаются. Этот абсолютно немой поцелуй, в который Руслан вкладывает все свои силы, словно втыкает нож в сердце и душу. Бледный клюёт чужие уста, неумело кусает губы, держится за чужие щёки, как за невероятно ценный алмаз. Он что-то пытается промычать, носом старается хватать как можно больше воздуха, притягивает голову друга ближе к своей.       По подбородку Кашина начинает течь малюсенькая струйка алой крови с привкусом металла. Кареглазый тщательно зализывает эту рану, не прерывая поцелуя.       Он не открывает глаз. Сердце его очень сильно бьётся, кажется, что прямо сейчас остановится. Все тело потрясывает в странной эйфории. Его зубы вгрызлись в чужие уста, стараясь как можно дольше удерживать этот момент. Он молится, чтоб Данила не уходил и не отпускал его сейчас.       Они стукаются зубами, Тушенцов царапает ногтями эти до ужаса родные щёки, причмокивает. Он ощущает, как его нос касается кончика другого.       Но этот танец губ делает лишь темноволосый.       Кашин стоит столбом и в шоке пялит на друга. Он не в силах что-либо делать, лишь поддаётся неуверенному в своих действиях парню, который старается показать все свои навыки, взятые из чужих слов и наблюдений.       В голове Рыжего рушится все.       Все эти благодарности, все эти попытки помочь, все возможные случаи разговоров — всё это вело к этому моменту.       Голубоглазый не чувствует ничего.       Он не отвечает на поцелуй, не пытается вырываться, лишь рвано дышит и начинает задыхаться от холода. Мороз разошёлся по телу, как плесень разошлась по хлебу.       Все эти мысли о космосе и этих глазах, каждые действия друга, вечные его смущения…       Кирпичик за кирпичиком и пазл собирается: Руслану вовсе не нужна была помощь, ему хотелось побыть рядом с возлюбленным.       Голова начала трескаться по швам из-за очередных укусов бледнолицего, а ненависть к нему начинала кипеть ещё сильнее. Чистой и светлой голубизны и след простыл. Остались лишь болотно-зелёные глаза, ядовито жалящие своим взглядом.       Наконец-то Тушенцов отрывается от зеленоглазого. Он видит его шокированное лицо, на котором есть все чувства, кроме счастья и любви. Он глотает ртом клочки воздуха, зализывает опухшие губы и тут же убирает руки с чужих щёк.       Его зрачки уменьшаются в размерах, а сам он медленно пятится назад, стараясь отползти.       Веснушчатый вытирает кровь с подбородка, тупит пару секунд на свои руки и нервно усмехается.       — Ты… Ты ебучий пидор. — Спокойной агрессией давит Даня, стискивая зубы от злобы.       В воздухе витает напряжение, которое разогревается ещё больше с каждой секундой. Становится слишком громко. Мысли начинают летать в голове, колокольный звон оглушает, но громче всех слова «Я вижу тебя, Даня».       Рыжеволосый замахивается и дает кулаком в чужую щёку, из-за чего слышит несильный хлопок. Тушенцов закрывает глаза и поворачивает голову в другую сторону. Он не пытается закрыть себя руками, не собирается защищаться.       Кашин встаёт, нависает над ним, как злобная псина, дёргает своим нижним веком и дышит ртом, иногда сглатывая слюну.       — Ты петух… Ты ебанная паскуда, блядь! — Кричит Данила, ощущая, как его кости начинает неприятно выворачивать, а все органы зажались.       Ураган и буря гнева разрушили абсолютно всё то, что зеленоглазый по частичкам собирал за время, проведённое в деревне. В душе разгорелся пожар, в котором сгорели все «прости», все «я тебе доверяю» и «ты — мой друг». Оно кануло в небытие, было сожрано той самой чёрной дырой.       Даня пытается ударить снова, но слабый замах не долетает, а лишь позорным свистом возвращается назад.       Веснушчатый хмыкает и, вспоминая дорогу назад, начинает убегать. Ему не хочется видеть здесь ничего. Ему хочется забыть всё свои мысли, хочется содрать кожу с себя и с Тушенцова, хочется без сил упасть в реку и утонуть.       Почему он не прервал это сразу?       Он не знает. Он лишь помнит, что его сердце билось в невероятно чувственном ритме, заставляя хоть как-то двигаться.       Кровью обливается всё тело. До жути плохо. До жути стыдно за это.       Он никогда не чувствовал того, что почувствовал за этот поцелуй.       Всё снова херово. Он будто снова потерял всю жизнь, всех людей и себя.       На глазах рушится весь мир.       Ночные бесы с верхушек деревьев хихикают над эмоциями, открывают свои зубастые ротики и ныряют в бездну ада.       В беспамятстве зеленоглазый добегает до деревни, лишь кричит внутри, как ненавидит Руслана.       Как ненавидит, но при этом, как не хотелось сопротивляться в этом поцелуе.