Ты веришь в бога?

             «Кажется… Всё начинается заново…»       Ноги несли Данилу к деревне, а уши слушали, как стонет ветер, пытаясь вернуть его на тот проклятый берег. Всюду мрак, кромешная тьма и печаль.       Хочется разодрать эту наглую морду своими отросшими ногтями, которые Кашин участился грызть, делая их более грубыми, островатыми и кривыми. Всё это блядство, которое Даня раньше ощущал на вписках, целуя очередную девушку в приступе сладкой эйфории от алкоголя, сейчас совсем пропало. В голове поселился червяк, который начал сосать кровь, поедать плоть и превращать яркую массу под черепом в привычную серую.       Всё-таки розовые очки разбились окончательно.       Этот до жути долгий, но очень чувственный поцелуй, который отобрал у зеленоглазого абсолютно все силы, до сих пор ощущается на губах. Вечные причмокивания, прикосновения к его щекам чужими руками, смущенное лицо, смотрящее в душу. Всё это въелось, вцепилось, присобачилось к разуму веснушчатого. Он не может осознать происходящее, не может подобрать нужных слов, чтоб оскорбить товарища. Простые «петух» и «пидор» звучат слишком мягко.       А ранка на губе, которую расковырял своими острыми зубами Руслан, все красуется, пытается залататься быстрее. Металлический привкус остался на языке.       Эта кровь смещалась со слюной Тушенцова. И это выворачивало рыжеволосого наизнанку от отвращения.       Он не сможет отмыться от этого позора.       Хочется сорвать себе кожу, хочется сжечь себя, выливая спирт на проклятые губы, хочется убить того, кто сделал это.       Рыжий жалел, что вообще связался с шатеном.       Этой ночью он не решился вернуться домой. Ему было противно спать с темноволосым, который лежал бы на расстоянии одной руки от зеленоглазого. Ему хотелось покоя. Хотелось умиротворения.       Тропы вели к разным домам. Но ни одна не вела к кому-то родному.       Все здесь чужие. Руслан примкнул к ним, решив натворить этих дел к голове Кашина.       Рыжеволосый сглотнул вязкую слюну, слушая новый шепот в своем сознании и побрел к амбару, где мирно посапывали лошади.       В деревянном и темном здании Данила и устроил свой ночлег, засыпая на твердой лавке, подложив под голову свою же руку.       С этой ночи все пошло вверх дном.       Даню вечно мучал вопрос на одну и ту же тему: почему он не сопротивлялся и почему не прервал поцелуй сразу? Почему он ощущал дискомфорт, но не хотел останавливать юношу? Почему он вообще думает об этом конченом пидорасе который час и не может выбросить его из головы?       Что происходит?       Даню сковывает вся эта дурь в его голове. Он отмахивается от своих предосторожностей, кусает губы, которые и так были искусаны чужими зубами, поджимает колени к лицу, стараясь закрыться.       Что он чувствовал во время этого «процесса»? Опустошение. Он ощущал, как из его сердца сосут аккуратно кровь, как душа рвётся на нитки, как падают камни вглубь тела.       Юркий язык пробегается по устам, смачивая всю эту сухость. Всё не так.       На руках рыжеволосого будто появились наручники. Он пытается снять их, порвать, но всё тщетно. Он заключил сам себя в эти раздумья.       Невольно всплывает это жалкое лицо. Такое просящее ласки, печальное, щенячье личико. Кажется, что в нём нет совершенно ничего ужасного. Нет этой страстной мольбы, нет этого голодного взгляда.       Всего этого и не было раньше. Веснушчатый выдумывает.       Есть лишь желание его подразнить. Как раньше.       Кулаком хочется вмазать в морду, хочется ударить в челюсть, пройтись ногтями по острым скулам, укусить до крови шею, стрельнуть парню в висок, отрезать уши, выколоть глаза… Что ещё можно сделать с этой фигурой?       Слышит Кашин, как жалостливо стонет юноша, умоляя о пощаде. Он ведь жизнь ценит. А руки Тушенцова хватаются за кофтан Рыжего, трясут, просят прекратить. А эти голубые, да, голубые глазки лишь мирно хлопают, бегают.       И всюду льётся кровь, Руслан лежит в этой луже, испачкан в сукровице, купается в ней. И везде у него дырки от лезвия, будто это сделал Глеб.       Но сколько бы образов смерти товарища Данила не задумывал… В своих же мыслях он резко прерывается.       Не сможет. Не может.       Не получится у зеленоглазого напасть, убить да даже покалечить шатена. Даже если бы Даня был сильнее.. Он не сможет.       Вся эта близость к холодному темноволосому, который в итоге открыл себя таким отвратительным способом, не угасала и не пропадала. Кареглазый совершил подлый поступок, но он все ещё дорог.       И снова проигрывается этот поцелуй.       Чужие руки лежат на покрасневших щеках, тянут на себя лицо.       «Я вижу тебя, Даня»       Снова и снова душит змея сомнений, заворачивая свое тело прям на шее.       Этот кроткий взгляд, все эти слова.       Данила не может признаться сам себе, что не смог дать отпор. Не смог сделать так, как сделал бы со всеми раньше.       Он не смог мгновенно разбить сердце, не дав никаких надежд.       Рыжий запутался в себе.       Он не может понять своих мыслей, не может уловить суть некоторых слов. Он будто живёт в своем мире, полном угроз и предостережений.       Вся эта ненависть, кипящая в жилах, так и просится вырваться наружу. Но, когда рыжеволосый видит хоть маленькую часть бледного, стоящего неподалёку, внутри все сжимается от тоски.       «Я трус!» — Говорит теперь уж сам себе Даня, хотя раньше за него это делала Совесть.       Совесть?       Она пропала. Она бесследно исчезла из этой головы, не оставив ничего за собой. Она убрала хаос, вырвала все сорняки, но сама покромсала всю черепушку. Раздробила все кости, потыкала в больные места, заставляла много размышлять. Теперь её нет.       В сознании остались отголоски её светлого сияния, остался страх, смущение и злость. Больше тут ничего нет.       Белое чувство оставило за собой чистоту и порядок. Но всё это скоро зарастет шипами, проткнет сердце, задушит душу.       Даня опять начал много пить.       Он давно не появлялся в избе. Захаживал туда совсем редко: поесть, поговорить с Любой, пока нет Тушенцова, посидеть в тишине и прохладе.       Тот день был дождливым. Тучи закрыли ясное небо и солнце, упала на деревню какая-то серость, пожирающая всю радость и счастье. Ныл ветер, ударяя хлыстом своим по лицу людей, жаловались речки, которые и без угрюмых пор холодные, как чьё-то сердце.       Данила приоткрыл скрипучую дверь, осмотрел тёмное помещение и, поняв, что никого там нет, вальяжно зашел внутрь. На самом деле он хотел лишь хорошенько поспать на мягком сене, ибо до этого засыпал лишь на твердой лавке, но планы поменялись.       Спирт в бутылке.       Жидкость неподвижно стояла в стеклянной ёмкости, не колыхалась, не переливалась. Она лишь блестела в солнечных лучах, которые проникали в хату из-за окон. Пробка, застрявшая в горлышке, была сделана из чёрт знает чего, лишь бы закрыть отверстие. И стекло будто дрожало, мерцало и сверкало в солнечном свете. Бликует оно, будто звенит бутылочка.       Манит к себе содержимое, зовёт своим звонким голосом, на ухо шепчет: «Данечка! Как давно тебя я не видела у своего узенького горлышка… Я тебя совсем уж заждалась!»       Зеленоглазый медленно, скрипя полом, шагает к той самой полке, тянется рукой, хватает бутылку, крутит её.       Конечно, это лишь он фантазировал, когда горючее звало его. Но сама мысль о том, что Данила очень давно не пил будоражила его подсознание.       Он вытащил пробку, поднёс к губам горло и долго ломался.       Но сильное желание, проблемы и укусы на сердце перебарывали любое сопротивление. Чёрная жижа, она же Ломка-императрица, взошла на трон в черепушке, а с неё начали стекать тёмные сгустки тягучей массы, напоминающие мёд. Она размазывала эти пятна по извилинам мозга, которые были до блеска вычищены самой Совестью, недавно ушедшей отсюда. Она втирала всю свою грязь в серую массу, пытаясь вернуть всё на круги свои.       Даня глотнул из бутылки, ведь сил и времени искать рюмку не было.       Спирт тут же неприятно прошёлся по веснушчатому изнутри, обжёг его будто, похлестал по глотке и скатился вниз — в желудок.       Все забурлило, закипело, разлились воспоминания под кожей, горесть на языке неприятно колола.       С этого момента всё точно началось заново.       Рыжеволосый вновь погряз в алкоголизме, смешанном с постоянным утыканием носа в табакерку, придающую ещё большее расслабление. Рыжий летал в мире эйфории, где забывался ненадолго, не видел себя, не видел Руслана и не вспоминал разошедшейся по душе черни.       В голове снова завязывался узел, который совсем-совсем скоро перейдет в петлю — путь зеленоглазого, если тот не перестанет баловаться запрещённым детям веществами.       Но с каждым днём бутылка, которую Даня стащил из избы и растягивал на все будущие дни, заканчивалась. Катастрофа!       Что же делать, если спирт кончится? Данила начал экономить.       И тут же мучащие, громкие и беспощадные воспоминания взмывают вверх коршунами, хватаются за нежную кожу юноши своими лапищами, отрывают куски плоти.       Они ощущаются на лице, на покусанных губах, на горячих щеках. Растекается по телу слизь тягучая, тёплая. Становится страшно, мерзко и злостно.       Почему он не приостановил? Почему?       Эти карие глаза, вечно отливающие морозным холодом, застыли масляной картиной перед зелёными очами, которые в ту ночь мерцали голубым, отравляют весь рассудок, заставляют обливаться кровью. Как же хочется их выцарапать и сжечь. Как же хочется разорвать шатена. Применить казнь с четырьмя конями, бегущими в разные стороны.       «А Бафомет ведь запретил?»       Бледнолицый искал момент, когда никто бы их не увидел, даже этот выдуманный бог. Он продумывал план до мельчайших деталей, рассматривал все варианты, раз так спокойно, совершенно не оправдываясь, понимает Даню.       Темноволосый с сочувствием отводит взор, если вдруг видит Кашина, отворачивается, краснея, как лепестки мака, пытается спрятаться.       Его губы, клюющие чужие, зубы, кусающие и стукающиеся о родные.       И гадал Тушенцов тоже на веснушчатого. Мерзость.       Голова раскалывалась. От информации, от похмелья, от погоды. Ночная влажность была очень высокой.       Все дни Кашин убегал от разговоров с бабкой Любой. С кареглазым подавно. Он объяснял старушке, что некоторое время не хочет спать в доме, ибо его мучают кошмары. Неохотно, но всё-таки седовласая согласилась, зорко присматривая и пытаясь уговорить вернуться её рыженького любимчика.       Спать на голой лавке — не особо приятное дельце. Но лучше, чем дремать рядом с петухом, перешедшим все границы дозволенного.       В какой-то день Данила всё-таки допил бутылку спирта. Стеклянная ёмкость следовала за парнем, пока тот держал её в руках, напоминая об отвратном вкусе, пробирающем до костей.       У входа в конюшню стояла деревянная тележка довольно больших размеров. Вся она была напичкана сеном, но прикрыта какой-то натянутой накидкой из ткани.       Мысли о мягком лежбище и о чём-то наподобие одеяла взбудоражило Даню. Хотелось впервые за эти дни отоспаться в тепле и уюте, а не на жёстком дереве в окружении фыркающих лошадей.       Данила, пошатываясь и похрамывая, ведь в очередной раз наступил на острый камень, который слегка проткнул его нежненькую кожицу на ноге, но продолжая держать в руке бутылку, залезает на колымагу, юркает под «навес» и зарывает себя в жёлтые колоски. Он ютится, ведь место мало: всё заставлено какими-то банками, сундучками.       Оставляя бутылку рядом с собой, рыжеволосый принимает очень неудобную позу для сна и, кряхтя и цокая от раздражения, наконец-то начинает забываться в мире сладких снов. Всё вокруг становится гладким, ярким и без изъянов. Всюду мерцает нежность приятная, расслабляющая и красивая. Поля, леса, города. Всё мерещится Рыжему. Везде он готов сунуть свой нос.       Но неприятное тоже всплывает.       И имя этой неприязни всегда звенит в ушах. Руслан Тушенцов.       

***

      Лёгкие порывы ветра, загоняющие воздух под ткань, стали настолько интенсивными, что Даня поёжился от несильного холода.       Открыв слипающиеся глаза, он с трудом смог вспомнить где он и как оказался в этой деревянной повозке.       Рядом лежали опустошённая бутылка, много банок, которые тёрлись друг об друга стеклом, издавая неприятный звук.       По ощущениям телега двигалась, куда-то быстро-быстро неслась.       Слышит Даня и звук копыт, стукающихся подковами.       Куда-то его, блять, везут.       В какой-то момент тележка на колёсиках подскочила на какой-то кочке или бугре, из-за чего зеленоглазый стукнулся лбом об бутылку, к тому же прикусив свою губу.       — Блять!       Скорость начала уменьшаться, а Рыжий рукой схватился за губу и мычал от слабой боли, которая смешивалась с головокружением и тошнотой от спирта.       Лошадь громко заржала, фыркнула, остановилась и ударила хвостом об свой шерстяной бок.       Рыжеволосый недовольно ворчал себе что-то под нос, матерился и ощущал, что кто-то медленно приближается к «прицепу».       Пытаясь закрыть себя сеном, он все меньше и меньше мог дышать полной грудью, постоянно глотая кислород, как рыба на суше.       Резко незнакомец сорвал с телеги ткань, удерживающую все банки, чтоб те не вылетали. В глаза резко ударил яркий солнечный свет, делая картинку мутной и плавающей.       — Пришиби меня Иисус…       Сука.       Руслан.       Шатен стоял с ножом в одной руке, с глазами в два рубля и разинутым ртом. Вероятно, он ожидал увидеть какого-то зверька, пытающегося укрыться в повозке, но точно не противного Рыжего товарища, с которым совсем недавно целовался у реки в звёздную ночь.       Рыжеволосый трёт свои глаза, рассматривает бледное лицо, ставшее ещё более белым. Карие глазки бегают по всей физиономии Дани, будто ищут свою станцию.       — Ебучий случай! — Громко кричит веснушчатый, стряхивая с себя сено. — Ты меня, блядь, похитил? Ты пидорас и так по жизни, теперь ещё и по случаю?       Шатен глупо хлопает глазами, наконец-то закрывает свой рот и поправляет залатанную лоскутами одежду. Он медленно опускает руку с ножом, и, чувствуя, как краснеет от злости и смущения в совокупности, закрывает лицо одной из рук, шипя и рыча.       — Какого беса ты вообще всегда как снег на голову… — Устало тянет Тушенцов, потирая переносицу.       Темноволосый откровенно заебался.       Заебался скрывать себя, заебался, что от него бегают, заебался, что его не понимают.       Он с надеждой смотрит на родную морду, надеясь, что тот извинится за себя или скажет что-то приятное, но ждать смысла нет.       — Прости меня. — Сам выдавливает из себя бледный, убирая нож в свой ремень и начиная тянуть руки к рыжей макушке.       Младший отползает на другой край телеги, упирается в её бортик и скалится, как лиса с бешенством.       — Не трогай меня, петух, натрогался уже на десять лет вперед! — Кричит агрессивно Данила, будто выпуская из носа своего пар. — Вези меня домой, блядь!       — Я не могу отвезти тебя домой! — Злобно отрезает кареглазый, показав на лице своем полное недовольство и искреннюю неприязнь ко всему вокруг. — Я проехал уже треть версты, у меня нет времени везти тебя назад! Мне в Тьму-Таракань не хочется ехать! Как ты вообще сюда залез блять?       — Не твое собачье дело. — Дерзит, сжав свои зубы, Кашин. — Я спал! Ты, сука такая, повёз меня в пизду какую-то!       Тушенцов, заметив пустую бутылку, которая напоминала ёмкость с пропавшим спиртом, сразу же сложил все свои догадки, получив полноценный пазл: Данила снова начал пить.       — Пьяница ты… — Томно вздыхает Руслан. — Только ведь бросать начал.       — Меня не волнуют твои сопли, вези меня обратно.       — Посмотрел бы на себя. Небритый, чумазый, и помятый. Ещё и опухшим от алкоголя скоро станешь. — С тускнеющим взглядом замечает темноволосый, облокачиваясь руками о деревянный бортик телеги.       — Перестань учить меня жить и разворачивайся.       — Гнида, я не буду разворачиваться. У тебя есть два варианта: либо ты идёшь пешком по полям, по лесам домой, либо ты едешь со мной и посылаешь письмо нашим, что с тобой всё в порядке. — Цедит сквозь зубы шатен, теряя терпение.       — Я сказал: «Вези меня домой». — Не слушает старшего юноша, пытаясь добиться своего. — Это значит, что ты разворачиваешь своего коня и скачешь по кочкам домой, ебанный петух.       Руслан вытаскивает нож и, протирая лезвие низом кофты, указывает его концом на Даню.       — Либо ты, блядота, сию же минуту решаешь что ты делаешь, либо я тебя убиваю на месте. — Хмурит свой лоб парень, пожирая хрустальными глазами весь дух внутри.       — Попробуй. — Саркастическим тоном, к тому же с особой усмешкой, отвечает Рыжий, поправляя свои волосы.       Шатен уверенно подходит к сожителю, расценивая его слова за выбранный вариант, подносит нож к горлу. Он держит любимого своего за рыжую копну, ножом вычерчивает слабые царапинки какими-то волнами и рисунками. Кашин поджимает губы, впивается ногтями в чужую руку и смотрит на него с жутким презрением.       — Это ведь на твоей совести, Руслан. — Сладко щебечет веснушчатый, надавливая на больное. — И только на твоей.       Руслан дышит спокойно. Он продолжает шкрябать кожу на шее острой частью, лишь немного сдирая её. Глаза щурятся, он видит лишь сквозь тоненькую полоску.       А Кашину неприятно это дыхание. Ему хочется сейчас же оттолкнуть бывшего друга от себя, не давая прикоснуться к себе.       — Го-ой еси! — Раздается басом недалеко.       Кареглазый мгновенно прячет нож в свой пояс, поднимает глаза и машет головой, стараясь настроится на будущий диалог.       К двум парням подскакивает мужик на вычесанном иноходце. Грива коня роскошна до невозможности, глазки мигают на солнце. Животное хвостиком своим машет, как игривая собака, ведёт наездника до нужного места и громко ржет, иногда странно хрюкая ноздрями.       — Здравствуй, Павел. — Здоровается Руслан, перекрещивая себя двумя пальцами, как делали это все в деревне.       — Здорово-Здорово! — Хохочет черноволосый мужик с длинной бородой. — Куда путь держишь?       — В Синицево. А Вы?       — В Шорохино! Лечу письма отвезти!       Тушенцов кивает, чешет затылок.       — У-ух! А я рыжего этого не заметил! Не видал тебя никогда.. Как звать-то?       — Данила. — Недоверчиво гавкает юноша, цокая губами.       — Окстись! — Приказывает мужик, поднимая голову свою наверх.       Руслан умоляюще смотрит на товарища, просит глазами совершить это действие, лишь бы рыжеволосый себя не выдал.       Зеленоглазый проводит пальцами форму перевернутой звезды и улыбается немного, расплываясь в глупом взгляде. Голова все ещё болит после алкоголя.       — Ай наш хлопец! Точно наш. — Гогочет черноволосый, узды лошади немного отводя вправо.       Тут в голову бледного будто приходит идея. Его глаза сразу начинают гореть, язык чешет зубы, а пальцы хрустят друг об друга.       — Слушай, Пашка! Тут до Барханцево в трети версты от тебя по прямой. Доедешь точно к вечеру. Как раз переночуешь спокойно… Да и! Завези Даньку туда, будь товарищем!       Бородач задумывается, шмыгает своим большим носом-картошкой и слабо кивает.       — А давай! До Шорохино мне как до небосвода Бафометова…       Руслан поворачивает голову на Кашина, кивает в сторону мужика.       — Ну? Поедешь?       Только вот Рыжего эта идея не приводит в восторг.       Какая-то часть его сознания будто пополам складывается, рушится и начинает навзрыд плакать. Что-то щелкает, стреляет, взрывается.       Веснушчатый смотрит на непонимающего Тушенцова, на незнакомого его мужика, чувствует странную тревогу.       Ему не хочется домой. Дома он окажется в одиночестве. Он будет с мерзкой прослойкой чужих людей, дома не будет Руслана.       Только вот сейчас рыжеволосый проглотил язык и ушел в себя. Он не может ничего вывалить, он пытается пробиться в мир из невидимого куба, бьёт стену кулаками, кричит, но ничего не получается.       — Рыжий?       Руслан больше не называет его Даней. Он вернулся к привычным прозвищам.       Данила поворачивает голову на бледнолицего.       В тех глазах все ещё плавает то спокойствие, та нежность, та странная любовь. Вся эта его живость, которая звучит порывами ветра, только вот несвободного ветра.       И эти воздушные потоки переходят в разум Кашина, когда он в очередной раз вдыхает воздух носом.       — Нет. Поеду дальше с тобой.       Тушенцов моргает удивлённо, переводит взгляд на Павла, который ничуть не торопится.       — Заскочи в деревню тогда к нам и передай: Данила едет со мной в Синицево.       — Без вопросов! — До ушей улыбается мужчина, готовясь поехать дальше.       — Доброго пути! — Кричит темноволосый, благодарно похлопав товарища по плечу.       Тот лишь мямлит что-то и убегает быстрой рысью на коне.       

***

      Спокойный вечер разошёлся по полю.       Данила всё время ехал в тележке, рассматривая красоты бескрайних лесов. Над головой пролетали свободные птицы, тучи то и дело закрывали солнце.       Каркали вдалеке вороны, паря на своих крыльях по небу, приземлялись они на деревья, чтобы передохнуть, а затем вновь взлететь и продолжить свое передвижение в неизвестном направлении.       Встречались путникам разные леса: и хвойные, и березовые рощи, и обычные дубовые.       Кашин дивился любым запахам и любым видам, которые простирались перед его глазами.       Он фотографировал всё глазами, запоминал все очертания строгих деревьев. Каждые движения в кустах его привлекали: вдруг это ёж, заяц? Или даже лисица, с которой его часто сравнивают?       На время поездки Данила превратился в маленького ребёнка, которого впервые посадили в поезд и повезли в другой город.       Каждый звук, каждый интересный момент веснушчатый замечал и запоминал, улыбаясь.       Он посматривал с печалью на пустую бутылку, понимая, что алкоголя долгое время он не увидит. С особой завистью он глядел на банки компота и варенья, которые находились в тележке, облизываясь и пытаясь забыть о сладких угощениях.       За всю поездку Руслан и Данила не сказали друг другу ни слова. Они ехали довольно медленно, лошадь устало плелась, ведь давно не выходила на дальние расстояния. Конь то и дело замедлял свой ход, начиная еле-еле перебирать своими копытами. Ещё и телегу с тяжелым Кашиным тащить. Но его не убрать. Парень наотрез отказался садиться рядом с Русланом. Ему противно.       Поэтому ехали они медленнее обычного. Ещё и в полной тишине.       Когда упал сильный туман, глядеть далеко глазами стало тяжелее, а солнце почти село за горизонт, в последний раз обнимая своими лучами траву, темноволосый решил остановиться и переночевать в поле.       Он разжег костер, долго его раздувал, посматривал иногда на Даню. Второй же скучающе осматривал пустынную гладь, где не было абсолютно ничего, кроме туманных клубней.       Огонь разгорелся сильнее, и дым его начал подниматься наверх. Тут-то парни уселись рядом с ним, напротив друг друга.       Руслан облокотился на своего коня — на Злата, который отдыхал, лежа на нежной траве, и грел своего хозяина теплом организма. Его грудь аккуратно поднималась и опускалась, когда он втягивал в себя много-много свежего воздуха.       Даня же подпер свою спину деревянной телегой, которую временно отсоединили от животного, дав ему отдыхать.       Он неуютно хрустел спиной, то и дело морщился, когда облокачивался на твердую поверхность и с пассивной агрессией глядел на товарища.       Их разделял огонь.       Пламя кружилось и танцевало, гладило издалека своим теплом окружающих, трещало и щелкало. Огонёк так и зазывал к себе всех-всех своими гипнотизирующими движениями, но при этом обжигал, если ты вдруг попытаешься прервать эти пляски.       Даня до ужаса боялся огня.       И когда он смотрел на сгорающего в огне Глеба… Понял, что не избавится от этого страха никогда.       И теперь он видит, как перед ним тлеет Руслан. Конечно же, это всё образно. Но фантазия и мысли перерисовывает это всё именно таким образом.       Даня боится Тушенцова как огня.       Если точнее, он боится его действий и того, что он может сделать с парнем.       Он искренне не понимает себя, не понимает своих эмоций.       И сейчас огонь будто олицетворяет его разум. В его сознании все пылает страшным пламенем, все снова рушится, все снова падает, разбивается. Всюду хаос.       Но где-то в закромах сидит Руслан. Сидит его образ, молчит, хлопает своими глазками.       И хочется ёжится от того, что это так и есть.       У Кашина это вызывает неясную ненависть. Ему хочется ударить Тушенцова. Хочется его убить. Все повторяется. Пошло замкнутым кругом и выливается вся кровь на холодную плоть.       Страшно.       — Тебе не хочется прилечь на Злата? Там неудобно ведь. — Безмятежно предлагает шатен, хоть на лице у него просвечивается какое-то волнение.       — С петухами не вожусь.       — Я же не прошу тебя сесть и прижаться ко мне. Я лишь предлагаю, Рыжий.       — А я вообще не хочу. Ты наглый, мерзкий и противен мне сейчас. Я тебя ненавижу.       Трещит костер. Молчат парни.       Ухает сова в лесу, пищат мыши, пытаясь от хищника убежать.       Руслан спокойно встаёт и движется к телеге, собираясь вытащить оттуда что-то. Он как-то быстро оглядывается на младшего, жмёт плечами. Но второй начинает шипеть и обнажать свои зубы. Он будто дикая кошка: ощетинился, поднял волосы свои дыбом и изогнул спину.       — Я тебя не трогаю, дурак.       — Лучше бы вообще никогда не трогал. Тварь. Паскуда. Что о тебе подумает бог?       Рыжеволосый задел за живое.       — Бафомет не видел этого. — Успокаивает себя кареглазый, начиная неуверенно бегать глазами по пейзажам.       — Он видит нас прямо сейчас. — Указывает пальцем на огонь Данила, облизывая губы.       — Он всё ещё ничего не знает.       — Зато я могу ему все рассказать. И тебя тогда не только он перестанет любить, да тебя деревня сожжёт, как Глеба. Ведь ты будешь предателем!       — Ты не веришь в Бога. И Бог это знает.       — Да? А что делают с теми, кто в бога не верит?       — Их убивают.       — Почему я не мёртв?       Тушенцов снова вынул свой нож, навалился тушей своей на чужую, встал над веснушчатым на колени, зажимая чужие ноги своими.       — Ты веруешь в Бога?       — Не верую я.       — А что же, мне тебя теперь убить?       — Убей.       Шатен разозлился, затрясся и задрожал весь от злости, зубы сжал, начал что-то говорить сквозь них. Он замахнулся двумя руками, собираясь проткнуть мягкую грудь. Лезвие сверкнуло в огне костра. И остановилось у груди.       Проткнуло грудь.       Лишь немного. Лишь маленькая ранка. Но коснулось. Но проткнуло.       Данила замычал, смотря в хрустальные глаза. Он смотрит в них и улыбается. Такой ехидной, такой неприятной улыбкой.       Ещё раз кинжал пытается воткнуть темноволосый. Но в этот раз он даже не доходит до кожи.       На одежде появляется маленькое красное пятнышко.       Из дрожащей руки выпадает нож, падает на траву, а Тушенцов руками закрывает своё покрасневшее лицо.       — Что ты со мной сделал? — Говорит он впустую. Он говорит это нервным голосом, будто только что увидел смерть кого-то из родных. — Что ты со мной сделал, отвечай?!       — Ничего?..       Тушенцов встал на ноги, весь зачесался, затрясся и в этом стрессовом состоянии читал какую-то молитву.       — Я никогда такого не чувствовал… Я не понимаю… Что ты, упырь, со мной сделал?! Со мной не было такого… Не было, не было, не было!       Он топает ногой берётся за свои тёмные волосы, сжимает их под корень, бегают его глаза.       — Я всю жизнь жил спокойно.. Мне было хорошо. Пришёл ты и… И всё! Нет, блять, больше ни моего спокойствия, ни моей душевной безмятежности! Ты… Ты заколдовал меня? Ты приворожил? Что ты, блядь, сделал?!       Тушенцов быстро дышит, его сердце бесконечно бьется. Он царапает свои щёки, пожимает губы, кружится на одном месте.       — Я даже не могу тебя убить… Что со мной? Ответь мне, что со мной?!       — Я не знаю. — Беспокойно отвечает Данила, убирая свою кровь с груди.       — Ты знаешь… Ты можешь мне ответь. Зачем я это сделал?! Зачем?!       — Влюбился.       Руслан застыл, обнял себя самого руками, закрыл глаза и простонал что-то от боли в разодранных ногтями щеках. Он смотрит на Кашина, дрожит и голову закидывает наверх, продолжая странно истерить и визжать.       — Почему это произошло с тобой? — Кусая свои щёки изнутри, мычит Руслан, постоянно жмуря глаза.       Зеленоглазый молчит. Он не знает.       Кареглазый не плачет. Но внутри у него потоп, который разрушает всё на своем пути.       — Я предатель. Я неугодный Бафомету.       Рыжий, убрав немного крови со своей груди, медленно поднимается и идёт к шатену.       Он забывает о сознании, о всех пожарах внутри, о разрушениях и взрывах в голове.       Он преодолевает огонь.       Из телеги он берет одну банку с компотом, открывает ту странную крышку из дерева и выливает всю жидкость в костер, заставляя его потухнуть.       — Забудь о боге.       Руслан поворачивается, отводит стыдливо взгляд свой и, как-то неуверенно шагая в сторону огня, все ещё чувствует внутреннее опустошение.       Кашин щурит глаза берет друга за плечо, ведёт его к лежбищу у брюха коня и, аккуратно посадив старшего на землю, уселся рядом с ним сам.       — Я на тебя гадал на ромашке.       — Не удивлен.       — Я тебе табакерку подарил, потому что правда хотел порадовать.       — Я знаю.       — А ты? Ты?       Даня молчит, взгляд отводит. Он знает о чем Руслан. Знает, что тому не хватает смелости сказать это певучее слово «Любовь».       А Данила не может ответить на вопрос с этим словом.       Они не умеют любить.       Они не знаю как это.       — Ложись спать. Нам завтра ехать. Много и долго.       Тушенцов лишь кивает, на коня кладет голову и обнимает его руками, переваливаясь на живот.       Данила не уходит.       Почему-то остаётся рядом.       Но теперь тяжелее становится оттого, что этот вопрос его будет мучить.       «А ты? Ты?»