Ты веришь в бога?

      В темной и непроглядной тьме, в густоте колючего леса, где пахнет хвоей, а на голову падают шишки, спит мирным сном стая волков. Каждый член этой животной общины лёг поближе к собратьям, сопит мирно, но держит ухо востро. До отвалу накормлены волчата материнским молоком, пускают слюни под теплым боком самки и редко вытягивают свои лапы, дабы потянуться. Вожак — хмурый хищник, пронизывающий своими темными глазами, развалился рядом с остальными товарищами, не шевелясь и не дергаясь.       Дальше от всех лежит волк, тело которого исколото редкими ранами и усыпано шрамами. Он дёргает ухом, водит сонными глазами по мраку, роет когтями землю под собой.       Он не является изгоем в стае, довольно сильный и выносливый зверь, но что-то манит его пойти по этой тропе и отступить от своего семейства. Он приподнимает голову, щурит глаза, напрягая ночное зрение, всматривается в черную мглу ночи.       Кажется, что меж деревьев сидит некая сущность, хрипло ревет, дышит тяжело. Зовёт волка.       На этих тропах то и дело разбросаны кости жертв стаи, впиталась алая кровь в землю, напоив растения. Все эти зубы, когти и устрашающий вид грациозно сочетаются, делая хищников элегантными.       Их призвание — держаться вместе и рвать остальных в лесу, лишь бы прокормить свою стаю.       Серый волк, не спящий сейчас, как-то странно ежится от этих картин в голове.       Он ел мясо, убивал животных, делал, как делают все в пищевой цепочке. Но что-то ныло под рёбрами, когда его же собратья убивали и издевались лишь для потехи и удовольствия.       Но он не может уйти. Он предан своим товарищам, любит свою семью. Он ценит это время, хоть и ужасается некоторыми картинами в лесу.       Но только так порой можно выжить, если не хочешь стать кормом и падалью.       Между тем темноту начало разгонять солнце, которое пронзало теплыми лучами черноту ночи и выгоняло её прочь. Звезды в страхе разбегались кто-куда, а луна лишь медленно, но верно уходило за горизонт в долгие объятия светлого дня.       Некоторые животные всё ещё сопели в своих норках, а другие в последний раз осматривали тень над полем и заползали в темные убежища для «ночлега».       Рассвет был по особенному красив, был так красочен и прекрасен, будто какой-то художник случайно уронил палитру с красками на небосвод и не стал убирать кляксы.       Заря простиралась алой полосой, тишиной и редким шевелением ветра-шалуна, пытающегося изрядно нашкодить живым существам своим громким свистом.       Лошадь фыркает, хвостом бьёт по земле, дёргает ухом и не пытается приоткрыть своих глаз. Всё-таки темень полностью не ушла, хочется доспать последние минуты, а затем весь день скакать по пустому полю и вести за спиной тяжесть.       Данила ёжится в телеге, в очередной раз отмахиваясь так от комара. Противное насекомое будто напало на его нежную кожу и пытается высосать всю-всю кровь, лишь бы сделать как можно больше потомства. Кашин злится немного, но сквозь сон и усталость не может много соображать.       Он щелкает зубами, мычит что-то, полностью зарывается в сено, случайно запихнув колоски даже себе в нос, и продолжает посапывать.       Где-то в траве стрекочут мелкие насекомые, прыгают с травинки на травинку. Кругом все медленно, но верно оживает.       — Просыпайся, нам пора в путь. — Говорит вдруг Руслан, нависнув над рыжим парнем. Сейчас он может позволить себе «такую роскошь», ведь зеленоглазый беззащитный и сонный. Не будь сейчас этого состояния, которое ярлыком присобачилось к Дане, не было бы и Тушенцова. Точнее, он был бы, но с кулаком у носа.       Веснушчатый ёжится, крутится, ворчит. Он всегда был и будет любителем вздремнуть подольше, ведь всегда жил таким распорядком дня.       Будучи неуправляемым подростком, коем ментально он и остался, он вечно опаздывал в школу, ибо по ночам играл в игры, слонялся по темным улицам неблагополучного районам, пытаясь найти очередное развлечение для своих утех, или же совмещал и то, и другое, играя в компьютерном клубе.       Привычка много спать надолго осела в его организме.       Слипающиеся очи распахнулись, хоть и не без труда. Рыжеволосый принялся закрывать лицо руками, чтобы свет не так сильно резал глаза. Но его толком и не было: солнце только прорезалось сквозь полосу горизонта.       Неподалеку стоит, головой крутит, опирается на бортик телеги Руслан, ожидающий, что Кашин слезет с повозки, дабы пристегнуть её к Злату.       Рыжий лишь с искренним недовольством, но интересом, пропитавшимся в голове, оценивает взглядом товарища, его лицо, синяки под глазами и болезненный взгляд. Бледнолицый будто не спит, не ест, не пьёт и вообще подцепил парочку неприятных болячек. Может даже инфекционных. Но, вероятнее всего, роль «убийства» всего живого на его лице сыграл лишь недосып.       Данила недовольно фыркает, лицом приближается к чужому, но лишь на чуть-чуть, всматривается в красные-прекрасные глаза и с каким-то страхом вздрагивает.       — Ты вообще спишь?! — Вскрикивает младший, понимая, что юноша поведет лошадь в таком состоянии.       Кареглазый лишь задумчиво вздыхает, как-то еле заметно кивает и, пытаясь зарыться рукой в чужие волосы, тянет руку вперед.       Зеленоглазый моментально щелкает зубами, не давая себя потрогать, матерится и оскорбляет этими же матами шатена.       — Ты спишь за нас двоих. Поехали уже. — Раздраженно отрезает темноволосый, подходя к коню, дабы разбудить своего верного иноходца.       — Зачем ехать в такую рань?       — Я хочу быстрее доскакать.       Даня с невероятно сильной неохотой поднимается, прохрустывает своими позвонками, изгибаясь немного, отходит на расстояние пары метров от сожителя и, хмыкая, принимается ждать, когда бледный завершит навьючивание бедной лошадки.       Кажется, что время идёт очень медленно.       Фигура темноволосого мозолит глаза, что хочется отворачиваться от него. Его тело равноценно огню: Дане не хочется на него смотреть, но эти движения завораживают.       Сев обратно в телегу, зеленоглазый тщательно зарылся в сено, но глаза широко распахнул и начал смотреть на небо.       Оно будто разделилось на две части.       С одной стороны была страшная и темная мгла с полумесяцем, парой звезд и какой-то дрожью, расходившейся по телу. С другой стороны небосвод окрашивался в брусничное варенье, вылитое на горизонт. Оно приятно растекается, смешивается с белыми облаками, становясь оранжевой полосой.       Свет бьется сквозь стекло, заложенное ночной тишью, беззвучно кричит, пытаясь разбудить всю жизнь. Жаворонки плыли по течению ветра на своих крыльях, просыпаясь раньше всех.       Конь спокойно двигался вперед, а грива его начинала переливаться в первых лучах утреннего солнышка.       Пламенеющая звезда руками захватывала всё, что только могла, хваталась своим жаром за каждую травинку, пытаясь выкарабкаться, резало глаза, но при этом радовало всё живое.       Луна медленно плыла по оставшемуся мраку, поглаживая его своими впадинками и кратерами. Звезды завистливо осматривали солнце, видя, как оно окутывает своим теплом поля, луга и дремучие леса. Видя, как каждый лютик или клевер поднимает свой бутон к источнику пробуждения, надеясь, что их будут ласкать эти светящиеся глаза большого космического тела.       Рыжие отблески взрываются на небе, переходя то в бордовые пятна у самой линии «конца», то разбавляясь светло-голубым оттенком, превращаясь в палитру с нежно-желтыми красками.       Золотая рожь качается на ветру, гонимом по всему бескрайнему полю, вскрывает свои «зачатки с семенами», наливается жизнью и сочностью. Колос пригибается к земле, когда Злат копытами своими вдавливает эти растения в сухую почву, а затем медленно возвращается гибким стебельком своим, покрываясь яркими крапинками света.       Вся эта тьма, космическое небо с сияющими звездочками, полумесяцем, напоминающим кусок сыра, прохлада и безмятежность, смешиваемая с внезапными искрами вдалеке, шумно пролетающими астероидами и вечно светящимся Квазаром, напоминала всем своим видом глубокие карие глаза, смотрящие леденящим уколом в твою душу. Иглы протыкают сознания, будто высасывают кровь и душу, питаются этими призрачными белками. Но делают они это не специально.       Карие яблоки с трепетной заботой осматривают рыжие пряди, когда хозяин этой шевелюры подходит ближе, скользящими движениями глядят и «облизывают» чужую кожу. Они не колют, не режут, не делают зла. Они лишь медленно щурятся, довольно жмурятся и пытаются детальнее рассматривать объект обожания. Зрачки расширяются, будто только что что-то засосало в черную дыру в космосе, бегают по белым белочкам с тоненькими капиллярами. И эти глаза мечтают вновь задержаться на веснушчатом лице, чтобы запомнить все уникальности: каждый шрамик, расположения веснушек, родинок (если, конечно, такие есть), щетинку на бороде и, естественно, увидеть голубые мерцания в зеленых болотах.       Но тьма быстро расходится, скрывается, как только появляется рыжая макушка с хитрым взглядом и агрессивным нравом, точно лиса с бешенством!       — Сколько нам ещё ехать? — Неожиданно для себя спрашивает веснушчатый.       — Ну-у.. Если двигаться быстро, то добежим к обеду. — Расслаблено отвечает Руслан, пытаясь ускорить копытное.       Рыжий скучает по Тушенцову.       Он осознает это, но не хочет принимать.       Он все ещё отнекивается и отмахивается, стараясь списать на скуку или усталость. Но родной голос с нотой ласки засел в барабанных перепонках.       Данила все ещё его терпеть не может: эти действия, взгляды, излишняя любовь… Но размеренный голосок…       Певучесть эта, звучание особенное. Все смешивалось в одну кучу, превращаясь в нечто желаемое.       Рыжеволосому хочется с ним разговаривать.       Хочется погружаться в эту муть сознания, хочется воротить её разговорами, хочется её потрогать.       — Когда я убежал… — Резко спрашивает Данила, оборачиваясь.       Руслан мирно слушает его, трясет головой, как Злат, несущий на спине своей тяжелый груз.       — Ну? — Скучающе мычит Тушенцов, не поворачивая лица к телеге.       — Что ты чувствовал, когда я убежал?       Бледнолицый молчит, убирает отросшие пряди волос от своих глаз и недовольно ворчит что-то под нос себе.       — Ты когда ушел… Я чувствовал какую-то разбитость. Меня будто волки порвали на много-много частей, как это сделали с моей невесткой тогда. — Грустно вспоминает темноволосый, продолжая управлять жеребцом. — Но, знаешь, внутри меня что-то трепетало о правильности. Ну… Если бы ты даже что-то ответил, то я бы растерялся и не смог дальше что-то делать. Искушение. Я действовал только из-за него.       Он говорил, будто слова ему прописывал писатель из книжки. Каждый звук с особенностью тянулся, вытягивался и получался звонким. Каждая клеточка его тела замерла, застыла, пытаясь не выдавать странную дрожь и тряску.       — Ты не умеешь любить. — Осматривая спину старшего, говорит зеленоглазый.       — Не умею. Я не могу найти в людях эту любовь. Вы все злые.       — Но ты ведь не злой, а при этом человек.       — Я тоже злой. — С особой агрессией гавкает Тушенцов, немного оборачиваясь. — Я, Рыжий, кусаюсь.       Он звучал уверенно, был полон решительности. Он был похож на ребёнка, пытающегося защитить свои права в бессмысленном споре с родителем. Его лицо хмурилось, делалось непривычно грозным. Брови съезжались в галочку, а руками он впивался в поводья лошади.       — Укуси меня.       Младший не мазохист. Более того, он лишь насмехался над одноклассницами с порезами на руках, считал, что шрамы можно носить лишь из-за драк. Ему не хотелось почувствовать этот неоднозначный вкус боли. Не хотелось причинять себе увечья чтоб капля крови капнула ему на губы и солёным ручейком залилась в пищевод. Не хотелось оттирать кровь у переносицы и щёк, которая растеклась из одной ноздри и размазалась по всему лицу руками. Не хотелось и объясняться за очередной шрам своим друзьям.       «Поезжай, закопай его в лесу».       Каждый шрам имеет свою историю.       Но тот, кто сделал этот глубочайший порез на сердце своими когтями — темноволосый.       — Я уже кусал тебя, есть ли смысл?       — Покажешь Бафомету свой толк и силу, разве нет?       — Бафомет наказал меня за это.       Он указывает жестом на шею, где красуется шрам.       В тот день, когда Тушенцов ударял голыми руками грудь рыжеволосого, выбивая всю дурь и смелость из хрупкого тела, Хригоров не выполнил просьбы. Так было по словам владельца устрашающего шрамика.       — Хригоров последняя паскуда. — Начиная ныть, словно вспоминая колющую боль у шеи, говорит кареглазый. — Он всегда идёт против правил. Ему не нравятся некоторые люди, ведь они могут «отличаться нравом» от него. Тогда он тебя не послушал. Он позвал меня в церковь, ударил пару раз по лицу, бросил к иконе и наказал молить о прощении. — Бледный стиснул свои зубы, зарычал негромко. — Он изверг: шею мне порезал, собрал эти капли и заставил ими написать «Аминь».       Темноволосый говорил спокойно, будто с ним такое случается ежедневно. Он размеренно вдыхал свежий воздух ноздрями, расслаблялся немного, ловя мгновения порывов ветра. Атмосфера сегодняшнего дня возрождала его жизнь.       — Почему ты не дал отпора? — Не пытаясь скрыть разочарование и наезд, вопрошает веснушчатый, кладя колосок сена себе в рот. — Если ты кусаешься.       — Со священниками нужно быть покорными. Они — прямая связь с богом. Я не могу перечить, ведь так меня ещё больше Бог не будет любить.       — А ты непокорный?       — Да. Я могу дать отпор, говорю же.       — Укуси меня, Руслан, укуси. — Призывает к действию Данила, желая вернуть их отношения в первоначальный вид. — Дай мне отпор.       Ему страшна эта нежность. Она противна ему.       Он не знает её. Не чувствует. Не понимает.       Каждая девушка на вписках, которая была под алкоголем или другими веществами, сама лезла к Кашину, но только за одним: за похотью и страстью.       Все эти интимные движения, когда нежная девчонка пытается пробраться под грязную футболку зеленоглазого, чтобы потрогать и пощупать его тело. Эта мерзкая улыбка и прищуривание глаз. Грудь жмется к чужой, В широкую шею дышат ртом, выдыхая теплый воздух, а Даня в этот момент мог хвататься за талию барышни, шептать ей что-то непристойное, облизывая мочки, не пытаясь даже убрать чужих волос за красное ухо.       Юбка постоянно задирается, под неё лезет рука Данилы, пытается лишний раз шлёпнуть или сжать некоторые участки кожи, вновь с этим голодом начать бегать глазами по худому телу, которого так хочется.       Никогда не было той заботы и нежности. Лишь мимолетный порыв эмоций для близкого физического контакта.       Младший считал все чувства за шуточки. Ему хватало внимания красивых девушек для одной ночи. Только тогда он получал прилив ласк, которых не требовал в другое действие.       Потому что не знал других ласк.       А если очередная красотка решит задержаться с юношей не только в постели, то разочаруется через пару дней, когда узнает полную натуру возлюбленного: он эгоистичный, но при этом тот человек, которого ты будешь помнить вечно.       Мокрые поцелуи, которые были «любви ради» кажутся для девочек искренними и настоящими, когда Кашин делал это, чтобы заткнуть или чтобы привязать к себе сильнее. Ведь постоянный секс для него был важен; не хочется долго удерживать в себе зверье, пробуждающееся с жаждой тела, а не мыслей.       Ему мерзко от себя и Руслана, ведь он не понимает ни себя, ни его.       Даня не умеет любить.       — Укуси меня до мяса, укуси.       — Я не буду. Я не могу. — Отнекивается шатен, стараясь не отвлекаться от дороги. — Я не хочу.       Грубый хищник, представший пред глазами Данилы. Вот кем сейчас являлся темноволосый. Он боялся его, но жаждал этой боли. Нет, не ради того, чтоб по телу разошлись колющие чувства. Лишь ради того, чтобы не волноваться об этих эмоциях.       — Ты не можешь меня любить, это ложь. Ты же меня не перевариваешь.       Тушенцов откидывает голову назад, сильнее давит ногами на стремя, вдавливает шею в плечи.       Заложенное вранье и так фундаментом лежало в сознании Кашина. Он пытался соврать и самому себе.       Ему страшно. Он боится этой неизвестности, в которую его завел старший. Он боится, что к нему относятся с этой странной заботой.       Ему кажется, что все вокруг — предатели.       Он не позволяет себе усомниться в том, что Руслан, как и остальные личности в городе, старается вытащить из него что-то веселья ради.       Разве к тому, кто нанес столько душевных ран разным людям, может быть такое отношение?       Ведь родная мать этого выродка отказалась от него. Все друзья отвернулись, застав в последний раз Даню в пьяном угаре. А все те, кому Рыжий должен, ненавидят и проклинают его за те деньги, которые он не вернул.       Солнце, поднявшееся на нормальную высоту, закрылось сероватыми тучами. Небо окрасилось в тусклые цвета, предвещало дождь. Поднялся сильный ветер, бьющий по щекам. Стонут деревья с тонкими стволами, когда потоки воздуха сносят их с ног, пытаясь сломать хрупкую «ногу» с корнями.       На поле упала мрячка. Мелкие, но быстрые капли посыпались на рыжую и тёмную макушки, подкрепляя всё холодом, берущим до костей.       Злат недовольно фыркает, но продолжает пытаться быстро бежать. Его ноги иногда путаются, из-за чего он незаметно спотыкается, но удерживается на всех копытах.       Голова зеленоглазого абсолютно пуста. Все, что было там ранее, заросло шипами сомнения и паутиной агрессии.       Этот поцелуй разрушил всю жизнь, которая развивалась там так долго.       — Докажи, что ты можешь дать мне отпор, Руслан, давай! — Кричит рыжеволосый.       Маленькая царапина на груди, которая была сделана руками бледнолицего, красуется на груди Данилы. Он стискивает зубы, ладонь кладет на порез, прикрывая ранку. Дышит тяжело, впивается пальцами в сено.       Тушенцов резко тормозит, спускается с лошади. Его синяки под глазами выросли. Он не спал.       Шатающимися шагами он подходит к Кашину, хватает его руку и, закатывая чужой рукав с заплатками, медленно облизывает её с кисти до локтя. Он ведёт языком по прямой, глазами смотрит на чужое лицо, принимающее гримасу ужаса. Зубы кареглазого сжимаются у конечной точки, оттягивая кожу на немного, щипая так товарища. Он держит руку веснушчатого, сжимает её пальцами и хмурится.       — Тебе нет смысла давать отпора. — Спокойно говорит шатен, закрывая слипающиеся глаза. — Зачем оставлять на тебе увечья, если ты делаешь это за всех? Ты сам загоняешь себя в этот капкан, Даня.       Туман окружил их, давая понять, что сейчас всё внимание только на этой ситуации. Никакого солнца. Никакой луны.       — Ты, Кашин, не можешь определиться чего хочешь ты.       Внутри рыжей головы кричит что-то о помощи. Становится так больно. Какой-то психодел из страсти и терактов внутри. Зрачки сжались до малюсеньких размеров, трясутся, бегая по бледному лицу.       Кареглазый сжимает отросшими ногтями чужую руку, оставляя на коже дуги.       Кандалы на руках прибили к земле. Прикованный к сырой и мокрой почве веснушчатый пытается встать, чтобы сказать пару ласковых слов обидчику в его стиле. Но, поднимая глаза, понимает, что никого нет.       Он сам себя заключил в эту клетку, в это сознание.       Руками дёргает, а на них кровь. Но не своя, а чужая.       «Ты сам загнал себя в этот капкан».       Здесь нет жестокости, нет мертвых, нет чувств.       Здесь только рыжеволосый.       «Почему ты не слушаешь меня, Даня?»       «Я непокорный и не собираюсь выполнять твои приказы.»       А точно ли… Непокорный?       Ведь зеленоглазый плясал под свою же дудку. А если точнее, под дудку частички его сознания.       Он избегал любви, избегал спокойную жизнь, избегал поставления себя на правильную дорогу. Он разрушал самого себя, выставляя это за непокорность.       В его руку впиваются зубы. Зубы Тушенцова.       Тот смотрит снизу вверх, сжимает челюсти, как волк, а Кашин расходится в немом крике, открывая свой рот, как рыба на суше.       Сожитель «посасывает» кожу, создавая таким образом вакуум, зубами режет чужую руку и, оттягивая её напоследок, будто пытается оторвать плоть, отпускает.       «Что-что? Режешь вены? Какая ты дура и шаболда!»       А в этот момент на всём теле куча шрамов и ссадин, которые получил в пьяном угаре.       «Да я этому лысому колени прострелю и руки сломаю!»       А в этот момент боязливо убегает с квартиры, чтобы нервно покурить и уснуть на мусорке, пока тот самый лысый не поймал и не избил.       «Ха! Шизонутая!»       А в этот момент ловит белочку, начиная разговаривать с мебелью.       «Если я захочу, то брошу, это вы тут зависимые!»       А в этот момент на последние гроши покупает водку, хотя мог купить поесть.       «Да я никого слушать не собираюсь, я вольный, сам по себе!»       А в этот момент вольность доводит до состояния овоща, из-за чего на шее появляется цепь, которая тащит на дно.       Сам себя загнал. Сам себя притащил сюда.       Сам себя загубил.       Рыжий падает на колени перед бледнолицым, упирается руками в траву, пока капли становятся больше и окрашивают его одежду в более темный оттенок. Он не плачет, не кричит, не истерит. Лишь копает ладонями ямки, начиная трястись от ужаса.       Нет, ему не больно. Ему страшно.       Страшно, от самого себя.       — Я боюсь себя, Руслан.       — А я боюсь тебя.       Шатен не трогает друга, а лишь стоит под дождем, впитывая одеждой своей и волосами всю воду, смотрит, как товарищ дрожит.       — Ты, Даня, ты должен поставить себя на ноги. Ты меня слышишь?       — Я слышу.       — Ты стал замученной лисой, бегущей в неизвестность. Ты не слышишь и не понимаешь никого, кроме себя. Хотя… Себя ты тоже не понимаешь.       — Я знаю…       Гремит где-то гром, из-за чего лошадь пугливо ржёт и копытом недовольно бьёт по мокрой почве.       — Встань, Рыжий.       Послушно юноша встает, обнимая себя грязными руками, никакущими очами смотрит на темноволосого и что-то пытается сказать, да ничего не выходит.       Тушенцов хватается за невидимые кандалы, которые видны лишь душе рыжеволосого, разрывает их голыми руками и, хлопая по плечу, сажает друга в телегу.       Где вся та дурная смелость?       Где этот нрав?       Где Даня?       

***

      — Ты сильно устал? — Говорит бледный, обеспокоено ёрзая на стуле.       По стеклу катятся оставшиеся капли дождя, который недавно отступил от просторов лугов и полей. Тучи наконец-то побежали с небосвода, уронив еле несколько дождинок на землю.       Кашин сверлит тупыми глазами деревянный стол в гостевом домике, пытаясь сжаться до размера атома.       По приезде в другую деревню, Руслана тут же заобнимали некоторые жители, расспросили его о некоторых вещах и с Богом отпустили в гостевой дом. Даня же пугал всех своим задумчивым лицом, красными глазами и шрамами на теле. Девушки перешёптывались, дети с интересом наблюдали из-за кустов, а взрослые мужчины лишь пожимали плечами.       Священник здешний был взрослым мужиком с светлыми волосами, который добродушно принял нового соратника в свою деревню, окрашивая и читая молитву.       Приезжим дали избу для жития на несколько дней. В каждой деревне есть один или два таких домика, в которых живут лишь путники из других деревень. В такую же попали эти двое.       — Вымотался.       Руслан отодвигает табурет, встает на ноги и выходит на тёмную улицу.       Веснушчатый смотрит на свечу, которая тлеет в его глазах, а нечто, похожее на воск, катится каплями на подставку.       Тишина.       Насыщенная молчанием хата стала такой спокойной для Данилы, что тут повернулся на своей табуреточке лицом к печи и вытянул ноги вперед, закрыв глаза.       Его искусали комары, пока он ехал тихо на тележке с Русланом. Его охватывал то жар, то холод, из-за чего он хватался за волосы и, дрожащим голосом выговаривая что-то под свой нос, утыкался носом в колени.       Страх, что его боятся и страх, что он боится самого себя так сильно душил, что хотелось захлебнуться в собственной крови.       Цена этой жизни равна грошу, но цена жизней тех, кого он загубил точно дороже.       Порой ему было нелегко вспоминать всё, за чем он стоял в городе.       «Ты даёшь мне деньги?»       «Да, я получил их с убийства того толстосума.»       «Чего? Ты убийца?»       «Ну…» — Андрей чешет голову, надевая на себя свою кожаную куртку. — «Все те, кто не вернул мне бабки точно обречены. Я закапываю их в лесу. Не играй со мной, Данечка.»       «Верну-верну, не беспокойся!»       А ведь Данечка мог быть закопан. Но почему-то выжил.       К его ногам прикасается тёплая вода, окутывая напряжённые и горящие стопы.       Рыжий ёжится, смотрит вниз и видит севшего на колени кареглазого, который только что вернулся с корытом тёплой воды. Он своими руками прикасается к чужим ногам и, как слуга, окутывает их водой. Вся грязь с чужой кожи начинает смываться с водой, а зеленоглазый, выпучив свои очи, стиснул зубы от неожиданности.       — Ты что делаешь?!       — Расслабляю.       Беззащитность во многих ситуациях выглядит так, будто тебя обезоружили или довели до такого состояния, что ты можешь лишь думать, умирая в болях. Но эту беззащитность Даня не мог понять.       Пальцы товарища ловко смывали всю почву, прилипшую к коже, сдирали прилипшие травинки и массировали мышцы, аккуратно сдавливая и щипая стопу.       Кашин представлял себя царём при дворе слуг, который не может даже самостоятельно помыться. Его сердце стучало по груди, пытаясь сообщить, что что-то в этом моменте не так, а лёгкие перестали нормально качать воздух, застыв без движения.       Язык Рыжего онемел, стал ватным, а руки прилипли к бокам деревянной табуретки.       — Ты знаешь… — Начинает вдруг бледный, продолжая принижать себя ниже по статусу, смывая грязь с чужих стоп. — В ту ночь, когда ты убегал, я шёл за тобой. Я боялся, что ты заблудишься. Я бежал, кричал тебе, но в ответ получал лишь оскорбления. А когда ты дошёл до деревни, то я решил тебя оставить. Одна часть меня хотела вернуться домой и с безмятежностью отоспаться, но другая трубила о помощи. Мне хотелось тебя вернуть. Хотелось снова попасть в тот момент. Я чувствовал себя ребёнком без матери, коем, в целом, являюсь.       Данила сжался сильнее, боясь каждого прикосновения, как уличная кошка. Но движения товарища то и дело заново щекотали и проходились там, где рыжеволосый отказался бы пройти даже за круглую сумму из гордости.       — И вообще, я тебя, в какой-то степени, понимаю. Мне хотелось так сильно испытать себя и пойти по стопам эмоций, что я магнитом к тебе потянулся. Хотя ненавижу тебя всей душой за твои.. Выходки. Некоторые.       Данила горбится, берёт чужой подбородок и поднимает лицо, направляя его к себе. Крутит-вертит, будто ищет какую-то причину этого отношения.       Смотрит в тёмные глаза, а там лишь нежность и печаль.       И всё-таки Руслан не такой.       Покорный.       Он никакой не злобный зверь, хотя пытается себя показать именно так.       Он лишь барашек в волчьей шкуре.       — Зачем ты мне такой на голову свалился?       — Какой?       — Убивающий меня.       — Да что ты? Что всё заладил. Я никого не убиваю.       — Но ты кусаешься.       — Тебя я, Даня, в жизни не укушу.       Кашин задул свечу, оставляя лишь тоненькую полосочку дыма.       — Зачем ты меня полюбил?       Тушенцов отодвигает корыто с водой, ноги товарища чуть сгибает и кладет голову на коленки веснушчатого.       — Так сказала судьба. Научи меня любить тебя.       — Я не умею любить. И тебя не люблю.       Даня чешет темную макушку, утешая так старшего.       Но тоскливые глаза лишь закрываются, а грудь резко сжимается, выдыхая весь объем воздуха.       — Для тебя я покорный. — Мурчит Руслан, пытаясь увидеть прежнюю голубизну.