Ты веришь в бога?

      Порой бежит Данила по туннелям своего сознания, просматривает каждое событие, каждый момент и каждую секундочку жизни, но не может понять лишь одного: как вышло так, что в него влюбился до чертиков верующий парень в глухой деревне?       При своем своенравии на улицах Москвы, он частенько пояснял кулаками всем «голубым тварям». На вписках то и дело звучали колкие «Пидор», «Голубой», «Геюга» и другие словечки в сторону некоторых парней.       Рыжий противился любому упоминанию непристойностей с мужчинами. Что уж говорить о нескольких драках и угрозах из-за подобных шуток.       — Ой, Кашин! — Пьяно кричит парень, сидящий на диване, на очередной тусовке. — Че губы то все языком трешь? Сперму слизываешь?       Небольшая группа ребят заливается хохотом. Девушки рядом начинают перешёптываться, накручивая волосы на палец, а «особо смелые» передразнивают Данилу, который только что расслабленно откисал на кресле.       — Рыжий-рыжий, конопатый, ебал дедушку лопатой!       Складочка под носом будто расправляется, когда веснушчатый хмурится. Он краснеет, злится, пальцами впивается в подлокотники.       На столе стоит бутылка водки, рюмка и тарелка, в которой несколько часов ранее лежали разного рода чипсы.       Зеленоглазый подрывается к сосуду, наливает немного спирта в рюмочку, берет маленькую ёмкость и, пошатывая руками бухарик, создает водоворот в жидкости. Затем он залпом выпивает немного грамм гадости, жмурясь и тряся головой.       — Я не пидор. — Спокойно начинает свой монолог рыжеволосый, вставая с впитавшего в себя все запахи квартиры кресла. — А если у тебя мысли о подобном появляются, то, мне кажется, это у тебя проблемы есть.       Болотные кристаллы наполняются злобой. Брови съезжают ближе к переносице, хмуро дёргаясь.       Кашин хватает незнакомца за плечо и кулаком ударяет ему по лицу. Второй раз. Третий.       Агрессия расходится по жилам, когда он начинает повторно воспроизводить эти слова.       — Я не пидор, ты меня понял?! Не пидор, не пидор! — Визжит Рыжий, будто зверь попал в капкан и просит о помощи.       По носу, по глазам, по челюсти. Удары прилетают в любую точку лица, вбивая гвоздями в сознание этого существа лишь одну фразу. «Я не пидор!»       Данила всегда был и будет гомофобом.       Часто листая ленту рекомендаций, он мог наткнуться на фотки слащавого эмо мальчика, который всеми своими силами пытался косить под девчонку.       «Пидорская рожа, мать свою проверь, я её ебал в подворотне вчера вечером!» — печатает сообщение на разбитом мобильнике юноша, ухмыляясь одной лишь мысли о том, что может словесно ужалить человека с нетрадиционной ориентацией.       А как же ему хотелось обоссать подобную особу, наблюдая, как тот всеми силами пытается отбиться.       Он судил лишь по слухам. Не проверял информации, не разузнавал у кого понадежнее.       Если сказали, что пидор, значит не зря. И ведь не узнать, что кто-то наговорил глупостей просто так, блядский синдикат. Но Кашин будет впереди планеты всей, в очередной раз угрожая пареньку-бедняжке расправой или избиением, хотя сам не сможет даже нож к чужому горлу поднести.       И всегда всё было так.       Так что же случилось? Почему на этот раз в голове засел голос, образ и особенности причудливого парнишки с темными волосами, бледным личиком, синяками под глазами и карими, глубокими очами.       Его сухие губы, которые он кусает непроизвольно, руки с выделяющимися костяшками и порезами от очередных палок.       Его блестящий шрам на шее, который появился из-за Дани.       Его покорность, когда он как животное сидел у ног веснушчатого и будто молил о пощаде и ласке. Его грубость, приводящая в порядок разум. Вся эта язвенная реакция на некоторые ситуации, когда порой в этом теле заключен плачущий ребёнок.       Всё это смешивалось в одно целое, создавая Руслана таким, каким его вспоминал Данила.       Для рыжеволосого было крайне странным каждый раз вспоминать бледного, мусолить их разговоры по тысячу раз, гладить как-то на инерции голову, зарывая пятерню в волосы, в которых частенько были запутаны листочки, веточки и другой сор.       «Научи меня тебя любить.»       Как больны эти слова. Они создают между товарищами преграду, не дающую полноценный контакт.       Данила не подойдет к Руслану, потому что боится себя, а второй же боится его.       Перед ними горит пламя, которое Кашин не преодолеет полностью даже под дулом пистолета. Он может сделать это частично, но затем снова вернётся в свой кокон, запрячется в укрытие и покроется цистой, пытаясь сберечь себя в анабиозе.       Тушенцов лишь будет терпеть, наблюдать за ним издалека и пытаться жить дальше.       Рыжему от всего этого мерзко. Он чувствует себя невероятно погано. Вокруг него все посыпалось, начало рушиться, но он пытается сохранить старую версию себя, хватаясь за неё и руками, и ногами, и зубами.       В бесконечную бездну окунается младший с головой, насыщаясь её свежестью и пустотой, давящей на голову. Теряет ориентир в этой черной дыре, когда назойливые потоки ветра снаружи пытаются расколоть эту клетку, вызволяя парня наружу.       Вся эта помощь ему ведь ни к чему. Он и сам справится. А все эти мысли о шатене — сплошной треп и терзания изнутри от жалости. Он ненавидит Руслана.       Мерзкой коркой порастает его силуэт во тьме, вокруг всё в слизи, в крови. Всё противное, что только могло появится перед глазами Дани, сейчас здесь.       Да, старший всегда помогает зеленоглазому удерживаться на плаву, но после всех случившихся событий есть только брезгливость по отношению к этому человеку.       Нет-нет-нет.       «Я с пидорами не вожусь.» — Повторяет из раза в раз себе рыжеволосый.       Кашин, смотрящий в своё отражение с помощью жидкости в ведре, ударяет по воде, создавая волны и шторм в этой крохотной гавани.       Он умывает свою рожу, которую за полчаса до этого побрил лезвием остреньким, протирает грязным кофтаном и, заходя в избу за топором, подмечает Тушенцова, сопящего сладко на печи в конце избы.       Шатен сложил руки, положив ладонь на ладонь, колени поджал к груди и немного похрапывал. Он лежал на мягком покрывале, напичканном перьями гусей и кур, вжимался в эту «простынь» терся об неё головой.       Рыжий обвязал вокруг своей шеи рубаху с помощью рукавов, а в руки взял увесистый топор.       Сейчас он чувствовал себя Раскольником из романа «Преступление и наказание». Стоит с топором над беззащитным существом, трясется весь от ужаса и боязни. Он не так жесток, как герой, придуманный Фёдором Достоевским. Он лишь блошка. Не может убить, боится даже подумать, но что-то в голове просит, ведь совести нет. Всё сознание пропитано изнемогающим страхом.       Он быстро выходит из гостевой хаты, чтоб лишний раз не совершать глупостей, всё так и держа большой топор.       За прошедшее время он стал физически сильнее, ибо отъелся, набрал массы из-за частой физической работы, но вся эта «силёнушка» меркнет, когда внутри ты никудышняя мразь.       Он берет бревно, ставит его на широкий пень, замахивается и разрубает его на две половинки.       Топор так плавно прошелся и скользнул по бревнышку, что это начало погружать в транс, требуя побольше таких действий.       С новой злобой юноша взял кусок дерева и разрубил его на части, вымещая весь накопившийся негатив.       Последнее время он скапливает в себе всё больше и больше злости и ненависти, напоминая гиганта, готового разрушить всё на своем пути.       Он сжимал зубы, чтобы не начать крушить всё подряд, чтобы вновь не начать конфликт по любому поводу. Он щипал и кусал себя, приглушая кипящую агрессию. Кипяток расходится по венам, подогревая к действиям. Кулаки чешутся. Но нельзя просто взять и прописать в челюсть ни с того ни с сего: за такое тут достанется… Мама, не горюй.       Поэтому Данила сбавлял весь пыл внутри при помощи бытовых вещей, где нужна физическая сила. То дрова наколет, то уберет что-то ненужное, то пойдет помогать Любе в готовке.       Он ленивый. Но в такие дни брался за всё, кроме тех дел, где присутствовали живые существа, иначе они бы попались под горячую руку.       Руки всё замахиваются, раскалывают дрова для печи, оставляют на пне глубокий порез и снова поднимаются наверх.       — Так рано трудишься, Данила? — Хрипит кто-то неподалеку.       Невысокого роста старичок с чудной бородой, которая заворачивалась в кудряшки, напоминая косички. Длинные волосы закрывали его уши, напоминая спаниеля, которого давно не стригли.       Его лицо румяное, нос небольшой, над губами расположились усы, стекающие к бороде. Глаза странные, будто жалобные, но частенько щурятся.       Данила никого не запоминал по именам, но этот человек, которого он сначала спутал со священником, запомнился своим странным именем. Каким-то церковным. Никон.       На его пальцах можно заметить несколько перстней, сделанных из черти чего. То железяка какая-то, то кора дерева, а вот и вовсе палец просто обмотан травой. Перстнями это сложно назвать…       — Как видишь. — Отвечает Кашин в приподнятом настроении после своей работы.       Никон подходит ближе и осматривает потного парня, будто ища что-то конкретное.       — Откуда ты такой в Барханцево? — Спрашивает бородач завораживающим голоском.       — В городе принял религию, — Начинает свою уже отчеканенную несколько раз историю зеленоглазый, не задумываясь о том, насколько же она бредовая. — А меня за неё чуть не убили и вывезли в лес. Вот теперь я тут.       — Ты молился когда в последний раз?       — Как уезжали — я к Бафометовой могиле сходил и положил шкурку зайчика. На добрый путь нам. — Врёт веснушчатый. Он понятия не имеет как молиться, что для этого нужно делать, какие слова говорить. У этих могил он оставлял лишь плевки и насмешки, говорить о настоящих подношениях — смешно.       — Не хочешь в церковь со мной сходить? Я человек уважаемый, частенько захаживаю туда. Меня из обители божьей никто не прогонит.       Рыжий поджимает губы.       Вся эта близость к фантастическому существу, в которого он не верил и верить не собирается, его раздражала. Он шугался пламени, к которому порой бафометовы дети подходили слишком близко, противился жестокости, с которой жители убивали всех неверующих.       Он всё ещё не боялся за свою шкуру. Он не ценит себя.       Но то, что делают с другими… Его пугает.       С другой стороны отказываться от предложения загадочного незнакомца не хотелось. Его довольно простое предложение вцепилось клешнями и пальчиком манило к согласию.       Веснушчатый кротко кивает головой, топор вставляет в щель пенька.       Никон самодовольно улыбается, подходит к Рыжему и, обнимая одной рукой плечи, ведёт большому и каменному зданию.       — Ты бы рубаху надел, а то неприлично так в обитель приходить.       — В церкви надену, жарко тут.       Мужик лишь пожимает плечами и убирает руку с плеч, обгоняя немного юношу.       Зеленоглазый убирает металлическую подвеску назад, когда грудь начинает по-особенному жечь и плавить на солнце.       Длинноволосый лишь щурит глаза на это, наблюдает за каждым движением, что становится некомфортно.       Наконец подойдя к церкви, Никон распахивает деревянные двери и впускает приятеля внутрь первым.       Пыльное, холодное, но до ужаса красивое помещение появляется перед глазами. Всюду иконы, красивые мозаичные стёкла, в которые светит солнце, из-за чего блеск их отражается на полу.       Рыжий поспешно надевает кофтан и подходит к одной из икон. Почему-то она манила его больше всего.       Невзрачная стоящая где-то в углу на специальной деревянной подставке. На ней изображен бафомет в настоящем обличие: мохнатый зверь с длинным хвостом, черно-красными крыльями, острыми зубами, пустыми глазами и прямыми рогами. На его костных отростках расположился барашек, да вот животное не лежит, а наколото сверху, истекая кровью, которая капает на лицо божеству.       Шерсть овечки слиплась, перестала быть воздушной как облачко, глазки блестят страдающим стоном, а уши безжизненно расположились на голове, свисая вниз.       Орудие убийства прошло насквозь через спину, выглядывая из брюха малыша. Копытца подняты кверху, будто только что беспорядочно двигались, пытаясь убежать от напасти.       Бафомет поднял свои руки наверх, победоносно клича что-то. Он, как и труп нарисованного зверёныша, выглядит до ужаса неживым. Он не испытывает эмоций, может лишь переполнен гневом. За острыми зубами расположилась пустота, а на длинные и мохнатые копыта бога заползли змеи, обвивающие своим телом грубую шерсть.       Внизу подписано нечетко, стерлась со временем надпись: «Есть лишь одна истина, и эта истина — Я.»       — Бафомет не любит овец. — Поясняет бородач, присаживаясь на одну из скамей, на которых обычно сидят при молитве.       — Я и так знаю. — Пытается показать себя «своим» Кашин, отрываясь наконец от иконы.       Но житель не обращает внимания своего на попытки защититься от парня. Лишь причмокивает губами и продолжает говорить:       — Есть икона с Иисусом, где он держит овечку на плечах. Означает то, что он держится за люд свой и слышит их. Овец часто приписывают к православию. Вот поэтому Бафомет к ним ненависть такую испытывает.       Никон резко встает, выходит из храма и оставляет парня наедине с собой.       Даня пожимает плечами и проходит мимо других икон.       Бафомет всегда представлялся жутким чудовищем, которое готово истреблять всё на своём пути. Он не показывает себя уязвимым, милым и добрым. Но для своих людей он именно такой.       Свирепый хищник, покрытый толстым слоем шерсти, в людях появляется человекоподобным созданием с длинными рогами. И ведь он может каждого убить. Но почему-то лишь запугивает.       Кашин поворачивается к двери, а напротив него уже стоит Никон с факелом.       Данила отпрыгивает от испуга, вжимается в окно обители божественной и широко распахивает глаза. То, что он до безумия боится, сейчас прямо перед ним. И он этим не управляет.       — Убери факел. — Приказным тоном огрызается зеленоглазый, видя, как в глазах бородатого отражается это танцующее и яркое месиво.       — Ты парень славный. Но ты не веришь в бога.       — С чего ты это взял?       — У страха, Даня, глаза велики.       Длинноволосый тушит факел, из-за чего весь дым быстрыми движениями летит прямо в лицо рыжеволосому. Младший начинает кашлять, рукой отмахиваться от углекислого газа. А Никон бросает тлеющую палку на пол, но от юноши не отходит.       — Ты меня не бойся. Я никому про тебя не скажу. Я в бога тоже не верю.       — Чего?       Даня тут же прозрел, забыл о факеле, о дыме рядом и лишь разинул рот и открыл глаза пошире, смотря на мужика. Лицо длинноволосого было особенно странным. Надменным, насмешливым. Но при этом каким-то безразличным.       — Я однажды встретил в лесу христианина. Он слезно умолял меня отпустить его и не убивать. Взамен он отдал мне крестик и рассказал всякое-разное про Иисуса. — С ностальгией вспоминает Никон, трогая свою бороду. — И я тогда понял, что всё, что тебе говорят про Бафомета — враньё. Он монстр. Он не заслуживает этого внимания, этих молитв, жертвоприношений. Этой крови невинных и слабых, этих трупов и этого ужаса в глазах людей. Я не верю, что это чудище может так пленять своими взглядами. Ты ведь со мной, Данечка, согласен?       Он толкает веснушчатого от окна, из-за чего тот оказывается по середине пути к алтарю. Он смотрит точно на эту фреску на стене с рогатым чертом, на него падает солнечные лучи, а под ухом продолжают шептать.       — Я верю в бога… — Продолжает по написанному сценарию говорить Кашин, сомневаясь в своих словах.       — Ты ведь врёшь. Врёшь самому себе. И как же тебе не стыдно? Жить в круговороте этой лжи, лишь бы удержать свою жизнь.       — Я не вру.       — Врёшь, скотина, врёшь, еретик. Открой свои глаза!       Данила слышит в голове звон колокола в деревне, где обычно живёт. Ежедневно они громко звенят, напоминая, что все привязаны к религии, никто не сможет от неё отказаться.       Данила относился ко всему этому без уважения, действовал по указаниям Руслана, который завязал хлипкий узелок у дверей в храм, показывая видимость веры Данилы. Инок никогда не замечал подставы, искренне надеясь, что в лисьей морде нет ни капли лжи.       Но за это не стыдно.       — Ложь намного слаще, чем горькая правда, тяжко осознать?       — Тяжело.       Ему всё равно на этого бога. На его веру.       Он смотрит на всю ситуацию с другой стороны. Он врёт самому себе.       Все эти убеждения в собственной голове, которые стоят вплотную друг к другу, как книжки на полке в библиотеке, стали настолько привычными, что Рыжий не знает себя без них.       Любые подобные слова, которые в обществе с радостью принимались, приклеивались к рыжеволосому на самый стойкий клей, но отодрать уже невозможно. Только с частью мозга, в основу которого и положили все эти незамысловатые словечки.       — Где истина? Она в боге. Только не в этом ублюдке. Она в Христе.       Даня слышит, как в голове его поют какие-то ангелы. Как над головой сгущается черное облако. А из этой дыры, кучерявой массы выходит сам Бафомет, кусая голову. Он облизывает черепушку, сплёвывая рыжие волосинки, впивается острыми клыками в кожу, оставляя свой след. Когтистыми лапами он берется за шею, сжимая её, дабы отобрать доступ к кислороду. Его крылья закрывают уши Кашину, будто пытаясь скрыть все эти слова.       Но чхать ему хотелось на Бафомета.       Он сейчас роется в самом себе, чувствуя, как сильно терзает его жизнь. Она ударяет его хлыстом по щекам, оставляя больной красный след на лице.       Никон встает перед ним и крестится по простому христианскому обычаю. Руками чертит крест, а не перевёрнутую звезду, которую изображают тут все.       — Встань на путь истинный, на путь Святого Христа. — Шепчет на ухо бородач, чуть ли не облизывая его своим юрким языком. — Будь за реформацию. Нужны перемены, о которых так мечтал патриарх Никон.       Даня всё ещё где-то у себя в голове. Не может найти выход отсюда. Он будто программа, на кнопку которой нажали и перезагрузили.       Он носится по всем коридорам, которые ранее уже видел. Пытается найти себя.       Только вот он настолько погряз в этой лжи, что не знает где он.       Здесь сплошные самовнушения, которые перманентным маркером написаны на кирпичных стенах.       «Я не верю в бога»       «Я жестокий»       «Я не умею любить»       «Я не боюсь смерти»       Рыжий видит здесь правду. Видит, что не может оттереть все эти записи. Ступает вперед, постоянно оборачивается, ведь боится, что за ним кто-то бежит.       — Я тоже врал себе, но по итогу принял себя. Я отпускал каждого христианина, которого встречал в лесу. Этой мой верный путь. Разве лучше убивать и пировать на костях?       Среди всех надписей он находит последнюю.       «Я гомофоб»       А точно ли она правдива?       Данила нервничает. Он не может просто взять и убрать этот кирпичик из стены. Ведь он не верит, что это ложь.       Он пятится. Он видит за своей спиной крылья. Он может улететь.       Пытается вспорхнуть ими, но каждое пёрышко привязано цепями к земле.       Ещё пару попыток. Губы полностью искусаны зубами. А череп сейчас лижет и царапает не Бафомет, пытаясь переманить на свою сторону, а сам Данила.       «Я должен отпустить ту жизнь».       Это единственный выход.       Данила берет свое крыло — своенравие городской жизни. Он впивается зубами в него, начинает отгрызать под корень. Брызгами летит на его лицо кровь, ему больно, но он руками помогает отделить конечность от своей спины. С треском и собственным криком крыло отходит от спины. Теперь оно валяется под ногами Данилы. А из спины сочится этот горький и красноватый сок.       — Ты привязан к этому богу, очнись уже и скажи хоть что-то!       Веснушчатый рывком хватает рукоять факела и ей ударяет в лицо Никону. Тот шипит от боли, пошатывается и чуть ли не падает.       Младший прыгает на его шею и пытается разорвать руками или перекусить зубами веревку, на которой держится кулон. Это получается очень быстро, ведь она хлипкая и непрочная.       В руках Дани оказывается судьба бородатого мужика. Он смотрит на него удивленными глазами, но назад не отступает.       — Я не привязан к богу. Я привязан к тому, кто с ним связан.       — Но ты ведь со мной солидарен! Почему ты будешь верить в этого черта, если врёшь так самом себе?!       — Я самому себе врал, но сейчас понимаю, где ложь, а где правда. Для тебя я буду антихристом.       Зеленоглазый выбегает из церкви, отбиваясь от Никона. Он пулей летит к центру деревушки, размахивая рукой с кулоном.       — Никон! Изменщик богу!       Крысиный поступок в городе, за такое его бы осудили. Но он самостоятельно завязал тот самый узел крепче, помогая Руслану.       Все вокруг удивляются, начинают клеветать Данилу. Он знать не знает кто эти люди, но они как волки из одной стаи начинают его окружать.       — Вранье! Никон чуть ли не второй священник!       — Не стыдно лгать направо и налево, рыжий черт?!       Даня показывает всем медальон, который недавно самостоятельно перегрыз.       — Это его кулон! Его, слышите?!       В толпу влезает светловолосый священник, расталкивая соседей.       — А где же сам Никон?       — Он в церкви, он затирал мне про Иисуса, перекрестился и хотел меня крестить!       И ведь сейчас Даня избегает лжи, говоря только правду.       Из церквушки самостоятельно вышел бородач, открывая свою шею. На ней нет кулона.       — Никон? Не уж-то он говорит правду?       — Правду и только правду. Иисус — моя истина.       Все вокруг ахают и злость свою переключают на этот раз на бывшего товарища.       Мужики из толпы тут же хватают его под руки, бьют куда успевают.       — Коль это правда… Выколите ему глаза. Я не позволю, чтоб ты, а если точнее, болотная нечисть, жравшая нашу еду, умерев, видел хоть что-то в ином мире!       Никон покорно принимает участь кивая головой. Кто-то передает нож одному из крупных парней, другие открывают его веки, наружу чуть ли не выдавливая белый шарик с цветной радужкой, янтарной.       В его глаз тыкают острием ножа, после чего длинноволосый начинает орать и вырываться. По его щеке стекает собственная кровь, будто текут слёзы, он изгибает спину, а сукровица всё бежит и бежит, успокаивая негодование народа.       Данила уходит из толпы, кидая кулон на землю, под ноги кому-то.       — И что это было? — С непередаваемым шоком спрашивает Руслан, ухватившийся за руку Дани.       Рыжий уводит взгляд.       — За веру месть. — С каким-то смешком отвечает Даня, слыша ещё один крик мужчины.       — С каких пор ты в бога начал верить?       — Я и не верю.       Тушенцов осмотрелся по сторонам, проверяя, никто ли не слушает их.       — А ради чего ты это устроил?       — Не знаю. Ради себя, ради окружающих. Ради тебя.       — Ради меня?       — Ради тебя.       Руслан молчит нервозно дёргаясь. А Даня, истекая призрачной кровью из спины, хлопает его по плечу, уходя в гостевой домик.       Второе крыло осталось.       Оторвать его означает принять себя.