Ты веришь в бога?

      Лето.        Свечение яркого и нежного солнышка окрыляло только проснувшегося от очередной кочки под колёсами грузовой машины Руслана. Он сипло кашлянул, похлопал глазами и выглянул в окошко. За стеклом показались красивые и зелёные деревья, стволы которых порой странно искривлялись, напоминая то ключ, то крючок вешалки, то букву Г, перевернутую основной частью к небу.        Вдоль лесистой местности простиралась лишь бескрайняя дорога, по которой мчалась фура так, как только могла. Трасса будто несла грузовик, стараясь толкать его в груз в кузове. Параллелограмм был намертво пристегнут к транспорту, даже не шевелясь на крутых поворотах, которых со временем становилось меньше.        Сонные и карие очи обошли пространство кабины грузовика, не замечая ничего примечательного. В салоне играла приятная музыка из радио, кажется, это была группа «Любэ». Голос исполнителя всегда успокаивал шатена своей безмятежностью и какой-то звучной певучестью. Водитель то и дело подпевает песне, порой косо поглядывая на боковые стёкла.        Мужчина встрепенулся, вдохнул воздуха и посмотрел на соседнее кресло, где сидела дружелюбная женщина.        Мама.        Она как-то приятно улыбалась, кивала головой на тихие вопросы мужика, несколько раз даже слабо хихикнула.       Руслан не видел её, но знал, что и сейчас она прекрасна, как никогда.  Красивое лицо с пухленькими губками, выделяющимися щечками, не особо большими глазками, которые были довольно смешанного, но светлого оттенка. Волосы её были по плечи, в этой темной копне можно было заметить пару седых волос-пружинок. Выделялись и неглубокие ямочки на щеках, которые как-то украшали уста, расплывавшиеся в искренней улыбке. В мочках ушей виднелись маленькие серьги-гвоздики, которые своими крохотными камушками блистали в солнечных лучиках. Брови часто плясали над глазами, то подымаясь наверх, то опускаясь и скатываясь в своеобразную галочку у переносицы. Её нос был будто немного вздёрнут, припудрен.        Её сладковатый голос засел в ушах мальчишки. Такой ласковый голос, щекочущий барабанные перепонки своей нежностью и любовью, с которой она всегда говорила.        Мать с теплом прижимала к себе сына, заключая его в объятия. Тот лишь утыкался ей в шею, запоминая этот приятный аромат её недорогого парфюма и какого-то дома. Он ощущал этот «домашний запах» лишь от неё.  Её тонкие руки всегда аккуратно велись по голове мальчишки, хваля его за какие-нибудь заслуги или «за просто так». Матушка лакомила дитё своё добрым словом, всегда говоря, что он у неё «единственное сокровище».        Руслан до шести лет чувствовал рядом с мамой, нет, с мамочкой, себя по-настоящему защищенно. Он не доставлял ей особых хлопот, закончил свой второй класс на отлично. Учёба давалась ему без труда, поэтому он всегда радовал её очередными пятёрками в простом белом дневнике, который мама с гордостью показывала друзьям.        Тушенцов всегда дёргал её с какими-нибудь вопросами, чтобы впитать в себя эту информацию, а потом похвастаться друзьям в школе или во дворе.        «Да что же ты всё заладил?» — Без злости, а лишь с интересом спрашивала женщина, помешивая что-то в кастрюльке. — «Это ведь всё написано в книжках. В них ты найдёшь больше, чем я скажу.»        Но шатену не хотелось читать, когда на вопросы могли ответить взрослые, а тем более мама. Ему хотелось услышать мнение человека или узнать именно из чужих уст этот ответ. Даже если вопрос был самый простенький, ему хотелось дёрнуть кого-нибудь от своей работы и поспрашивать очередной «ерунды». Но для мальчика это была вовсе не «ерунда», а что-то познавательное.        Иногда Тушенцов младший желал немного пошкодить в школе, чтоб не отставать от своих сверстников. То подшутит над девчонками в классе, напугав, выпрыгнув из-за угла; то из самодельной рогатки будет стрелять из школьного окна по мимо проходящим, наблюдая, как те ошарашено осматриваются и ищут виновника. В общем, классика. Но из школы он приносил для мамы лишь повод для гордости.        Но позже малыш маму перестал понимать.        Кареглазый мальчишка — единственный ребёнок в семье без отца. Он является драгоценностью, главным счастьем и сокровищем. Бывало зайдёт светлоликая женщина в комнату к сыну, который занимался любыми делами, обнимет его со спины, уткнётся в тёмную макушку и горько заплачет. Хнычет мать, так всхлипывая громко, роняя слёзы в корни волос мальчика. А Руслан поворачивается к ней и задает лишь один вопрос: «Мама, что случилось?»  Но она не отвечает. Она отмахивается, вытирает рукавом кофты горошины-капельки, натянуто улыбается и чешет голову ребёнка, чмокая его в лоб.        «Ты у меня молодец, Руслан».  Больше всего его матушка боялась потерять своё дитя. Она была как обычный зверь в дикой природе: у неё были причудливые, но ярые материнские инстинкты, чуткий слух и бесстрашие, с которым она могла заступиться за своего человека. Она была хрупкой, но закрыла бы шатена своим телом при любых обстоятельствах.        К первому классу он выходил из-под материнского крылышка чаще: то сам гулял по двору с ребятами, то самостоятельно делал что-то по дому, пока женщины не было в квартире. Да и при друзьях он был грубым и холодным парнишкой, который мог и подраться из-за чего-то.        Но мама стала другой.        Она чаще плакала и истерила. Она много нервничала, порой застывала в одной точке. Стала немногословной, постоянно шугалась чего-то, отпрыгивала и шипела. Она боялась любой болезни сына, впадала в какие-то долгие раздумья, за которыми становилась ледяной статуей. Её лицо стало старее. Появились морщины, синяки под глазами. Да и сами глаза округлые, будто она всегда боится чего-то.        В этот раз мать решилась поехать с сыном к некой гадалке. Её очень интересовало будущее: она боялась своей смерти и чужой, боялась болезней, боялась травм. Она много боялась, хоть храбрость в ней просыпалась первее здравого смысла.        Но Руслан, хоть и чувствовал к ней лишь эту приятную любовь и привязанность, не понимал ее, не знал, не чувствовал и не мог раскусить.        Он лишь молчаливо ехал в очередной кабине дальнобойщика, слушая песни по радио, которые порой проигрывались с помехами, иногда кимаря ненадолго. Он хотел растормошить маму, повернуть её назад и сказать «давай поедем домой, пожалуйста!»        Но мать слушать не будет. Глаза выпучит, зарыдает снова, а потом долго будет шептать мальчишке на ухо мольбы. Она, кажется, сходит с ума.        Малыш, которому казалось, что взгляд его прикован к матери уже целую вечность, наконец-то тяжело вздохнул и, подпрыгивая на очередной кочке, протяжно зевнул.        Грузовой автомобиль принялся останавливаться у лесополосы. Мама попросила остановиться. Она встревоженно впилась ногтями в кресло, отстегнула ремень безопасности и, благодаря водителя какой-то купюрой, миловидно улыбнулась, жестом показывая сыну, что нужно выходить. Тот лишь шикнул странное «до свидания» курящему незнакомцу и выскользнул из кабины, втягивая носом воздух свежий.        Грузовик тронулся, оставляя неполную семью в полном одиночестве у входа в лес.        Холодок прошёлся по спине, когда женщина устремилась вперёд, надеясь, что её сын пойдёт за ней. Но Руслана одновременно и манил этот лес, и пугал. Что-то страшное в нём было, некое предчувствие, состоящее из странного и рогатого козлика, дёргает темноволосого повернуть назад и дать дёру.        Но ведь на тропинке, в своём лёгком платье-сарафане, обдуваемом ветром, стоит мама, снова напуганная, ожидающая. Она хмурится, стискивает зубы, но лишь ласково зовёт к себе чадо, поправляя тёмные волосы.        — Руслан, пойдём уже.        — Мама, а если мы потеряемся? — Вопрошает бледный, переступая через себя  насильно.        — Не потеряемся. — Громко и уверенно говорит женщина, улыбаясь до ушей.        В её голосе звучат нотки волнения, в глазах метают молнии раздражения и нежности, но строгость в некоторых её движениях ещё больше подталкивают мальчика к входу.        Зачем эта гадалка? Зачем это будущее сейчас? Разве маме не хочется не знать этого?        Тушенцовы шагают навстречу широким деревьям и шуршащей траве, идут точно по вытоптанной тропинке. А ребёнок то и дело обращает своё внимание на шишки, кусты с ягодами, певчих птиц. Всё кажется живым.        В детской голове всплывают силуэты с радостной мамой, когда она не была такой странной, а излучала лишь счастье и радость. Руслану всегда хотелось побывать с ней на каком-нибудь пикнике на природе. Хотелось побегать и пособирать ягоды или грибы, сплести вместе с ней венки или залезть на дерево и достать ну самое красивое яблоко. Но мама вечно контролирует. Она помешалась на будущем, не подпуская сынка к любым опасностям.  А вдруг поранится? Вдруг упадёт и расшибется?        Мама не давала проживать детство, как проживали многие ребята со двора, из-за чего кареглазый иногда делал наперекор, молясь всем богам, что мамочка не узнает о шалостях.        Ему хотелось побегать по заброшенным зданиям, хотелось забраться в «запрещенные места», повыдирать из старых домов доски, сделав из них очередной шалаш. Столько разных дел, но острый и зоркий глаз всё видит. Она была оком правосудия. Она вершила судьбу сына. Ей хотелось знать всё, чтоб его будущее было по-настоящему хорошим.        Мальчик иногда задумывался: «А точно ли я делаю всё ради учёбы, а не ради мамы?»        Каждое новое объятие становилось менее искренним, ведь школьник то и дело осознавал странное поведение и состояние родного человека, которого крутило и вертело, если вдруг кто-то идёт не по правилам.        Каждые слёзы мамы ухудшали внутренний настрой. Она никогда не отвечала и отнекивалась. Она хотела быть правильной матерью, изъяны которой совершенно не видны обществу, а тем более сыну. Только вот мальчишке это не нужно. Ему хочется видеть её правдивой.        Летние каникулы были в самом разгаре, но Тушенцову, по правде, хотелось, чтоб оно закончилось.        Мама не пустит ни в какую деревню к бабушке: нет никого; не отправит в лагерь или санаторий: денег нет; не отпустит гулять далеко: не знает что там. А сидеть все три долгих и мучительных месяца за книгами, уроками и телевизором совершенно не хотелось.       Альтернатива в виде знания будущего вдали от цивилизации тоже не внушала доверия, наоборот, устрашала.        Мать постоянно смотрела на зарубки на деревьях, шла точно по ним, постоянно проверяя наличие сына-хвоста за собой. Её худощавое тело было каким-то особенным в этом лесу. Кареглазому хотелось вернуться к ней, но он воспроизводил в голове её испуганные глаза, которых так боится сейчас.        Всюду порхали бабочки, благоухали красивые цветы, трещали под ногами ветки, но Руслан не обращал на окружение своего внимания. Он был зациклен на материнской спине.        Её руки, на которых хорошо просвечивались вены, опирались о стволы деревьев. Так она всматривалась вдаль, анализировала всю картинку, а после снова оборачивалась назад, убеждаясь, что Руслан всё ещё рядом.        Странно. Страшно.        Все страхи ребёнка были для мальчишки где-то в глубине души в тени, но сейчас душили, обвиваясь на шее громадным змеем-питоном.        Петляя по лесным тропинкам, которые постепенно зарастали зеленью душистой, бледный часто задирал голову к небу, замечая, как с каждой минутой ветви сгущаются. Скоро небесной синевы вовсе не будет видно.        А мать все идёт вперед, улыбается сыну. Она очень странная.        В момент Руслан останавливается. Прошел уже час, а то и больше, как они рыщут что-то по этому лесу. Только вот они даже и не знают что.        — Мама, пошли домой. — Приказным тоном жалуется мальчик, фыркая.        — Руслан, потерпи, мы почти дошли. — Отказывается матушка, облокачиваясь о дерево могучего дуба, по стволу которого ползают муравьи, жуки-пожарники, как их называли ребята со двора, и другая живность.        — Зачем мы туда идем? Что ты ищешь? — Продолжает уговаривать своим звонким голосочком восьмилетка, хмурясь.        — Что значит что? — Удивляется женщина, выпучивая свои глазные яблоки. Казалось, что они сейчас же выпадут из орбит и упадут на стебельки ромашек. — Я хочу, чтоб у тебя было будущее, мальчик мой.        — Разве без этих.. бабулек его не будет? — Злится малыш, шагая назад.        Мать странно кусает губы, а ветер обдувает её лёгкое платьице. Она бросается к сыну, встает на колени и снова плачет.        — Ты же знаешь, что я волнуюсь! Я хочу, чтоб у тебя всё было хорошо!        Она что-то говорит и дальше, только вот Тушенцов не кладёт свою голову ей на грудь. Он отворачивается.        Он слышит её прерывистые вздохи, чувствует как влага из её глаз падает ему на футболку, ощущает её дыхание и знает её страдательное лицо.        Но в груди нет того тепла, которое он обычно чувствовал к матери и её слезам.        Горесть бытия навалилась на ребёнка. Он не понимал маму. Он боялся её странностей.        Это началось, когда, кажется, бабушка заболела.        Мать так долго выхаживала старушку, бегала вокруг неё, превращаясь из красавицы в странную, совсем другую женщину. С каждым днём с потом выходили и её нервы, годы жизни. Ей становилась хуже и хуже.         Эта одержимость здоровьем и ценностью ближнего своего так сильно въелась ей в голову, что она перестала походить на самостоятельное существо. Она как странное-престранное создание, которое не осознавало свои поступки. Оболочка с эмоциями, в основном негативными, серой массой в черепушке и… Всё.        Мамочка больше не мамочка. Она какая-то чужая.        Она не забывается в работе, пытаясь вымолить хоть ещё один рубль, она не запоминает о сыне особо информации. Руслан даже не помнит, когда в последний раз мать хвалила его за успехи.        Она только и делает, что плачет.  Плачет, ревет, хныкает, рыдает, истерит, воет, стонет, визжит.        Мальчик отталкивает её от себя и смотрит пронзительными глазками.        — Хватит, мама.        — Что? — Вытирая очередные слёзы с лица своего, удивлённо кривится женщина, хлопая ресницами.        — Хватит так себя вести. — Как-то взросло рычит мальчуган, отходя от неё на шаг. — Ты ведешь нас куда-то, плачешь и даже не задумываешься о плохом исходе… Ты точно волнуешься за меня?        — Как ты мог в этом усомниться?! — Тут же свирепеет Тушенцова. А на загривке у неё дыбом встают волосы, она вдавливает голову в плечи и встает с колен. — Разве я не делаю всё для тебя?!        — Делаешь. — Сдаётся мальчишка, головой поникая.        Маме не доказать её неправоту.  Никак.        Хочется сказать ей что-то приятное, извиниться, но что-то так сильно жрет изнутри, что голосовые связки будто прищемило.        Заколотилось всё внутри так, что лицо преобразовалось из усталого в кислое, откровенно говоря, даже очень кислое лицо.        Смешанные чувства внутри. Будто сердце остывает, переставая качать кровь по артериям и венам. Мальчишка не ощущает тепла к женщине, лишь странное разочарование. Почему она такая? Раньше ведь было иначе.       «Может я сделал что-то не так?» — Думает парнишка, равняясь с матерью.        Он хватается ручкой за её юбку, боясь, что потеряется. Она не против, наоборот, улыбается довольно, стремительно идёт вперед, то и дело обращая внимания на стволы деревьев.        Тушенцов, повернул голову в сторону, замечает череп козла, лежащего неподалеку. Он пустыми глазами сверлит дыры в теле мальчика, из-за чего бледнолицый пугается и утыкается в мамину спину, чувствуя что-то неладное.        Рядом с головешкой лежат ровным рядом разные предметы. Цветы, венки, ягоды. Найдись это в городе — школьники растащили бы всё, сожрав ягоды, разорвав венки и бутоны.        Но здесь это ощущается по-другому.        Мама тоже заметила череп и, изнемогая без особых сил, решает направиться именно на эту опушку, видимо передохнув и перекусив вкусностями перед тем, как отправляться дальше.        — Здесь где-то должен быть дом той самой старушки.. — Говорит мама, шагая в сторону козьих останков. — Не могли же соврать.        Она уселась около черепа, подобрала одну спелую ягоду малины и предложила её сыну. Он отказался.        По правде говоря, Руслану было до мурашек страшно находиться здесь, хоть он и был с мамой. Хоть неприязнь к странной маме стягивала внутри все органы, мальчик прильнул к её телу и лёг головой на колени, прикрываемые лёгкой тканью. Она погладила его голову а он смотрел на её усталое лицо. Такое чувство странное.  И кареглазый вдруг понял, что не помнит имени матушки.        Вертелось на языке это имя, такое красивое и звучное, ведь слышал его бледненький и от соседок, и в школе, и от бабушки, «царствие ей небесное».       Елена? Света? Как же её зовут…       Но спрашивать сейчас, когда она мама смотрит на него с нежностью и тревогой, как-то стыдно. Он-то знает её всю жизнь..        Тушенцова наклонилась и чмокнула его в нос, из-за чего Руслан улыбнулся.        Он любил улыбаться. Любил когда улыбаются другие.        И сейчас всё так солнечно.        Мама ласкова и заботлива, обнимает его, гладит. Лучи яркой звезды способствуют дополнительной атмосфере, согревая их тела своим жаром. Листочки на деревьях шуршат слабо, иногда отрываясь и улетая куда-то далеко-далеко.        — Мама, — Начинает вдруг кареглазик, жмуря очи. — ты самая красивая в мире.        Она лишь усмехается. Бормочет что-то и кивает ему. Но почему-то странно «икает», не отвечая на его комплимент».        — Кто такая? — Звучит неизвестный голос прям под ухом. Мужской, грубый.        Руслан распахивает глаза, встает и видит за спиной матери мужчину лет тридцати. Он худ и бледен, на его лице выступают острые скулы, а на шее висит странный кулон.        Мама оборачивается на него, хмурится.        Мужик стоит с ножом в руках, не давая к себе приблизиться. Он фыркает, грубо кашляет и щурит глаза.        — Вы верите в Бафомета, ведь так? — Вопросительно поднимает бровь неизвестный, не убирая ножа.        — Бафо.. кого? — Непонимающе повторяет женщина, а улыбка с её лица тут же сходит.        Мужик, не удовлетворенный этим ответом, злится, замахивается и ножом проходит по открытому плечу матери. Она вскрикивает, шипит, встает резко и, не забывая захватить за собой своего ребёнка, начинает убегать от мужика.        — Стой, сука! — Хрипло и агрессивно кричит преследователь.       Руслан боится обернуться. Будто все страхи и опасения сейчас сошлись и слились в одно целое, превратившись в странного незнакомца, бегущего сейчас за матерью и школьником.        Они бегут по лесу, а если точнее, по какой-то редкой тропинке. Мать толкает мальчишку вперед, обернувшись и убедившись, что за ними все ещё хвост. Она шикает на него, просит ускориться, а кареглазый лишь послушно кивает и, на кошмарном адреналине, увеличивает свою скорость.        Деревья начинают заканчиваться. За их стволами видны косты каких-то растений, сквозь которые проходят Руслан с матушкой, попадая на большую поляну с деревянными домиками.        — Кажется тут она! Гадалка-то! — Радостно сообщает женщина, не забывая об опасности.        Впереди видны люди. Такие странные. В непонятных одеяниях, босые совсем. Будто из древности.        Маленькая девочка тыкает пальцем, визжит и убегает в противоположную сторону.        — Помогите! Там, кажется, убийца! — Кричит громко Тушенцова, стараясь не споткнуться.        — Вы верите в бога? — Вопрошает девушка, которая заметно нахмурилась и спрятала детей за своей спиной.        — В Бафо.. м-м-м..? Ну, разве это влияет?        — Нет? — Повторяется барышня, совсем перестав доверять странным бродяжкам.        — Не верю.        Вокруг все удивляются, дети отступают назад. Руслана и маму окружают со всех сторон. Сзади подходит и тот самый мужчина. Бледный, не осознавая ещё всей ситуации, тыкает в мужчину пальцем, странно застывая.        — Он! Он гнался за нами! — Говорит мальчишка, надеясь, что его послушают.        Преследователь лишь ехидно усмехается и, шепнув что-то кому-то на ухо, щелкает зубами.       — Не «он», а священник, уважаемый человек между прочим. — Исправляет малыша инок, закрываясь своими балахонами.        К поляне сбегаются и остальные люди. Руслан смотрел за ними, не понимал ничего. Все в одинаковых одеждах, у всех одинаковые медальоны. А мать так странно озирается, руками закрывает сына, гавкает на всех, словно собака на цепи: вот-вот сорвется.        — Это что за шутки? — Нервничает родная для шатена, осматривая каждую фигуру с ног до головы. — Я.. Это.. Гадалку ищу.. Ну, она ведь живёт одна в этом лесу? Да?       — Какую чушь ты городишь?! — Доносится из толпы мужской голос. Мужчина с небольшой бородкой, лет двадцати пяти. Он несёт в руках топор и передает его тому самому священнику. — Мы тут только в Бога верим, о ваших замашках не знаем!        — Я вас не понимаю… — Снова пытается начать затирать свою речь женщина, прижимая к себе мальчика. — Я с сыном вообще вас всех не искала! Ну что вы все взъелись, вы люди или звери?        — Это вы! Люди или звери?! — Шипит баба с ребёнком-младенцем на руках, не выдерживая странностей в словах чужачки. — Из-за таких как вы, христовых, наши помирают! Прокляли вы нашего Бафомета, вот он не может защитить нас! Машенька моя приболела.. Из-за вас! Всех вас!        — Да что мы такого сделали?! — В ответ гаркает мамочка, впиваясь ногтями в руки сынка.        — Родились. — Говорит со спины священник, тыкая Руслана в спину лезвием топора.        Кареглазый дёргается, подпрыгивает ближе к маме, поворачивается лицом к неизвестному. А тот лишь довольную рожу корчит, к губам подносит медальон с перевернутой звездочкой и целует его.        — Мы тут все в бога верим, — Продолжает инок, грозно фыркая. — а вы просто так жрете дары для Бафомета Мудрейшего. Да вам всем прощения нет! Сейчас же головы срублю!        — Какие головы, подождите.. — Пытается остановить безумца Тушенцова, выходя вперед школьника. — Может ведь словами решить.. Вы что?!        Он стоит неподвижно. Топор вниз убирает.        — Какими словами? Дай мне ребёнка.        — Хригоров! — Кличет его дама лет сорока. Она выглядит встревоженно, смотрит на семейку и дёргает священника за рукава. — Он же ребёнок совсем.. Не будь таким жестоким..        — Люба, — Срывается на незнакомку мужик, крепко держа топор двумя руками. — Ты хочешь, чтоб я их отпустил?! Чтоб я впустил их к нам?! Ты что смеёшься?! Нам завещал Бафомет продолжать дело своё: не подпускать к нему тех, кто изгнал его с неба. И что теперь?! Ах, так может ты сама в Христа веришь?        — Что ты такое говоришь? — Отвечает Любовь ему растерянно, странно усмехаясь порой. — Я и.. Христос?! Да никогда! Не вини меня в таком! Илья, очнись уже, вспомни, что это видят и наши дети, и этот, чужой, но всё ещё ребёнок!        Незнакомка с искренним сожалением смотрит на Руслана, будто в глубине души пытается вытащить его из этого круга и забрать к себе.        — Пусть наши дети видят суровое будущее, а это существо его уже не увидит.        — Да прекрати ты, Илья, прекрати! — Пытается остановить его Люба, дергая за руки.        — Я тебе не Илья! Я Хригоров, забыла? Священник, Хригоров! Называй меня по фамилии, нечистая душа! Пошла прочь!        Любовь открывает свой рот в удивлении, смотрит на ребёнка и тянет к нему свои призрачные руки, всё ещё надеясь на спасение.        — Женщину взять.        Мужчины со спины подходят к матери Руслана, обхватывают её руки. А она рвется к сыну, кричит и бьётся. Кусает чужих, что-то мальчику своему говорит.        Но Тушенцов её не слышит.        Он понимает. Понимает, что сейчас умрёт.        А перед смертью он смотрит на маму.        Она всё ещё так красива. Она страдает, но за что её так? Что она сделала миру, что всё оборачивается против неё? Безусловно, она безумна. Ещё немного, и она бы сошла с ума, но почему это происходит именно с ней?  Бледный не плачет, не ревет. Он просто жалобно тянется к маме, желая обнять её в последний раз.       Оборачивается на мужика. А тот начинает замахиваться, чтоб топором ударить по его голове.        Всё как в кино. Только в кино всё не так страшно.        Руслан жмурится, от страха его мозг перестал нормально работать. Он закрывается руками, мысленно прощаясь с жизнью.        Сейчас хочется обнять маму. Как бы он её не понимал, какой бы странной она не была. Она любимая. Она единственная. Лучшая и незабываемая.        Секунд десять прошло, но нет всё ещё никакой боли. Странный писк в ушах, глаза не открываются. А мальчишка всё ещё ждёт.        Распахивает очи и видит маму перед собой.        Вырвалась из рук обидчиков. Подставила своё тело под тяжелый удар топора, из-за чего лезвие прошлось по её торсу так сильно, что она замертво упала, глазами безжизненными всматриваясь в лицо сына.        Мама умерла.        Прямо здесь, прямо так.        И тут мальчуган её наконец-то понял. Понял её безумные наклонности, все эти похождения по гадалкам. Он узнал её в свете солнечного вечера, когда из её брюха хлещет фонтан алой жидкости, попадая на траву, на кожу и на Руслана.        Мама уже потеряла близких. Свою мать и мужа.        А когда в её голову закрадывались мысли о потере сына? Последнего и единственного. Она приходила в такой ужас, что могла лишь рыдать, роняя горесть на чужую одежду. И её никто такой не понимал, не принимал.        А теперь Тушенцов стоит над её трупом, осознавая, что встал на её место.       Да, он потерял и отца, и бабушку, но в первом случае он был слишком маленьким, а во втором не застал ни похорон, ни этой новости.       А теперь перед ним лежит мамочка. Из пуза ее вываливаются органы, насквозь пробитые топором. Он узнал её последним.        А имя упало с ней в гроб.        Она лежала так неподвижно и так странно. Она будто сейчас проснется и посмеется, подойдет к сыну, обнимет.        Но мамы больше нет.        Ни её смеха, ни её вида, ни её действий.        Она больше не похвалит бледного, не улыбнется ему, не погладит его по голове, не сможет всхлипывать в шею мальчика, не поговорит с ним о дворе, не расскажет историю из детства. Всё пропало. Всё исчезло.        Все дороги к «светлому будущему», на котором она была так помешана, сейчас перекрыты её же телом, через которое Тушенцов не переступит никогда в своей жизни. Он не выучится в школе, не пойдёт в институт, не переедет в Европу.        Всё так ужасно.       Кареглазый падает к матери, к её лицу, пачкается в её крови, тормошит и просит очнуться.        — Мамочка? Мама? Очнись, мамочка, пожалуйста!        Он знает, что она уже не встанет. Знает, что она не потрогает его. Не скажет ни слова. Но он будто надеется, верит.        — Мама, мама, не уходи, пожалуйста!        Руслан трогает её щеки, бьёт по ним, дёргает. А на его руку падает какой-то сгусток или орган. Он не разбирается, особенно сейчас. Он пачкается в её сукровице, вытирает грязными руками своё лицо. С глаз падают маленькие, такие крохотные, но такие крокодильи слёзы, что ни одна девчонка их не выдавит из себя.        Он падает к ней лицом, просит, нет, молит вернуться. Умоляет остаться с ним ещё на минутку и проститься.        — Да остановись ты уже! — Грубит ещё один голос, на этот раз совсем низкий.        Бледный поднимает голову.        Рядом с убийцей стоит рыжий мужичок с длинной бородой и усами. Он насильно держит руки Хригорова, который стиснул зубы и оскалился, как дворовой пёс.        — Мальчишке нет и десяти лет, а ты уже убивать собрался?! Где твоя человечность, очнись уже! — Продолжает говорить рыжеволосый, будто сражаясь со священником.        — Он не верит в Бога, Антон! Не верит!        На поляне слышатся ещё тихие чужие голоса. Одни из них, очевидно, были детскими.        «Боря, он её убил?»        «Да, Глеб, убил. Попетрили отсюда.»        Всюду встревоженные вздохи, а Илья не унимается. Хочет добить и убить. Как он ещё продолжает держаться на ногах, когда на него наваливается такой крепкий мужчина?        — Мы возьмем его под своё крыло, — Голосит Люба, пораженная всей ситуацией. На маковке её видны пружинистые седые волосы. Видно, что она медленно, но верно, состариваться начинает, хотя вид её все ещё привлекательный.        — Антон, я сына твоего хочу также видеть в подмастерье своем. Только меня не слушали. — Вспоминает что-то инок, наконец-то роняя орудие убийства. — А оставить этого.. Чудика вы собираетесь?!        — Я, Илья, не виноват, что мой сын уехал жениться. Он любит. И детей хочет. Он не такой, как ты. — Тыкает пальцем в чужую грудь рыжеволосый мужичок, подбирая топор.        — Илья, Илюша.. Кх-х.. Хригоров, мы заберем мальчишку. Он ведь совсем юн! Вырастет, будет верить, да ведь? — Обращается женщина к Руслану, надеясь, что тот согласится.        И темноволосый, отрываясь от матери мертвой, почему-то закивал быстро.        — Мы с Антоном — Продолжает барышня, выдыхая облако стресса в воздух. — сделаем из него богатыря! Правду говорю..        Хригоров фыркает. Устал бороться. Закатывает глаза, просит народ разбежаться.        Любовь тут же подбегает к мальцу, всё расспрашивать его начинает. Но Руслан, кроме мертвой мамы, уже ничего не видит и не слышит.        — Тебе это, Антон, так просто с рук не сойдёт.        — Мамуля, мамочка, очнись, прошу тебя! — Продолжает пищать Руслан, сдаваясь с каждым разом.        Любовь обнимает его крепко, целует в лоб шепчет нежности. А мальчик лишь хнычет и говорит без конца: «Я хочу к маме, отпусти, отпусти меня..»        Мамы нет.        И больше не будет. 

*** 

      — В тот же день её сожгли на кострище для Бафомета. — Заканчивает свою монотонную историю старший, вздыхая с разочарованием. — А я смотрел.. Смотрел и видел, как медленно тлеют её ноги, её тело, руки, но главное — лицо… Она была вся запачкана кровью, не дышала. Смотрела на меня, да, точно на меня, своими красивыми глазами, они у неё голубые такие, я тогда точно рассмотрел, а из неё Хригоров вытащил несколько органов… Я потом узнал, что он их приносил к новой Бафометовой могиле, пока приманивал туда его дух. Я помню, как ринулся к костру, громко кричал «Мамочка-мамочка!», но меня за руку схватил Антон, муж Любы, покачал головой и за угол отвёл, чтоб я не видел её такой. — Тушенцов снова остановился, всматриваясь в своего собеседника. — Он на тебя, правда, очень похож. Такой же рыжий, с красивыми глазами, зеленовато-голубыми… Люба ему любила вплетать в бороду цветы, трогать его… А он меня до безумия любил. Всегда защищал и учил. Только он хвалил меня нечасто, но я очень хотел. Любил такое.        Тушенцов замолк, съёжился.        Он сидел на пороге их дома напротив Данилы. Они совсем недавно доехали. Он себя будто приковал к внешней стене избы и сидел, рассказывая эту историю, без каких-либо движений.        Кареглазый ненавидит эту часть его жизни. Он стыдился себя, стыдился, что скучает по маме, ведь она «не Бафометово дитя». Он знал, что многие об этом прекрасно знали, поэтому не тревожили его. Люба могла изредка уколоть воспоминаниями, но тут же замолкала, если на неё грозно взглянуть.        Сейчас, сидя на крылечке, бледнолицый был заметно раскрепощен в плане себя. Он погружался вновь и вновь на дно сознания, выковыривая все воспоминания.        Он боялся самому себе признаться, что, хоть и стыдится себя и матери, очень тревожится о том, что с каждым днём её лицо становится всё более нечетким. Он опишет её словами, но будто всё не сходится. То глаза у неё не те, то нос странный, то уши другие.       А имени он так и не вспомнил.        Шатен жалел, что на прощание не крикнул ей «Я люблю тебя». Он мечтал вновь оказаться в её объятиях, вновь услышать эти хвалебные слова. Ему было желанно убедить её в том, что он её понимает. Что он знает эту тяжесть потери и не хочет, чтоб она страдала.        Внутри темноволосого навеки засел маленький мальчик восьми лет, который хнычет иногда, но всегда молчит. Маму не зовёт, не кричит, не пытается убежать. Он как часть его души паразитом остался внутри и всем своим видом давил на больное.        Бледнолицый ни минуты не мог прожить без осознания того, какую ношу несёт на своих плечах. Сквозь заросли кустарников бежал за кем-то, пытаясь повернуть время вспять и снова стать тем маленьким ребёнком, который уткнется в мамину шейку и хриплым из-за слез голоском произнесет три роковых слова, которые могут все поменять.        «Я тебя понимаю.»        Но сейчас на его руках все ещё материнская кровь, стекающая с вечно израненных пальцев. Всё будущее потеряло смысл.        И ищет себя парень в очередных разговорах, стараясь выискать того, кто заменит ему всё, что было до этого.        Найти бы того, кто отговорил маму ехать в этот чертов лес, в котором Руслан навеки погряз. Да теперь челюсти рогатого Бога смыкаются на шее, не давая ему никакого покоя.        И этот рыжеволосый бес, сидящий напротив, терзает сильнее. Хочется сдаться, упасть в реку горную, которая понесет тебя по течению, раздробит кости и убьет.        Все силуэты так похожи, но он снова не может отвлечься от этого, от этого конкретного человека, рушащего его разум. Он получает ровное ни-че-го в новом сценарии жизни, когда, кажется, им пытаются насытится.        Но эти утренние, такие странные и ни на что непохожие ощущения у паха, когда зеленоглазый так и пронзает. А шатен ведь слюни глотал, кряхтел, но покорно слушался, впитывая в себя каждую частичку откровения. Данила будто вскинул плащ, обнажая себя по-настоящему. Похотливый и такой жаждущий интимных разговоров юноша, только вот «интимных» именно для него.        Этот совершенно непохожее на других людей существо, именуемое Даней, напоминало и прошлое, и настоящее и будущее. Хотелось зацепиться за него, даже если тот кусал и ранил. Ведь не хочется больше терять близкого. Не хочется осознавать, что когда-нибудь он может уйти, просто испариться, как это сделала мама, уходящая из головы так быстро, будто её там и не было вовсе.        — Руслан? — Кличет его Рыжий, положив руку на плечо. Друг странно оборачивается, будто проверяя, а нет ли за ними никакой слежки. — Ау?       Тушенцов встряхивает головой и возвращается в мир, будто становясь каким-то кукольным, совершенно неживым.        — Всё нормально? — Переспрашивает Кашин, обхватывая и второе плечо товарища.        — Да. — Коротко отрезает юноша. — Знаешь, моя мать ведь тоже виновата, ну, наверное ты думаешь так… Но она ведь делала всё для меня. Шла на край света, лишь бы мне было хорошо.        Рыжеволосый резко тянет на себя товарища, из-за чего тот качком, словно неваляшка, падает в объятия высокому парнишке и, утыкаясь носом в заляпанную черти чем рубашку, жмурится приятно.        — Она ли виновата, ты ли виноват.. Да разницы нет. Убийца-то Хригоров. Почему ты ничего с этим не делаешь?        — Меня Бог принял, Дань… Как я могу так относится к его подопечному? — Щетинится парень, вновь обращаясь в образ взрослого.        — Он ведь тебя ненавидит, Руслан. Давай я за тебя ему наваляю? Да пусть меня убьют, зато отомщу. Мне шкура моя не нужна всё равно. Ценить нечего.        — Нет! Тебя убьют. Останься. Не надо. — Умоляюще и испуганно вскрикивает старший, хватаясь пальцами за чужие лопатки. — Иначе и я умру. Я не переживу. Не смогу.        Рыжий лишь усмехается, в ответ гладит по спине друга и дышит ему в макушку.        — Ещё. — Требует Руслан.        Зеленоглазый переворачивает сожителя на спину, голову кладет его себе на колени. Рыжий наклоняет голову, рассматривая ресницы Тушенцова, на которых таит красноватый цвет факела у домика. Он мягко коснулся его щеки, провёл по ней, вызывая бурю эмоций и мурашки.       — Ещё-ещё!       Руслан падает в нежные и такие мягкие чувства. Он будто вновь рядом с мамой. Он снова и снова чувствует эту заботу. Эту похвалу. Не видит злых и ранящих когтей, а лишь такие приятные касания.        Даня повторяет движения свои, берет своей татуированной ладонью чужую руку и начинает её тщательно осматривать. Крутит-вертит. Ищет что-то.        — Ты любишь? — С открытым намеком мямлит шатен, надеясь и веря в положительный ответ.        Веснушчатый отводит взгляд свой, чешет голову и, отпуская руку кареглазого, вздыхает.        — Не люблю.        — Ты врёшь?        — Не вру.