Ты веришь в бога?

      В грудной клетке так сильно сжимается сердце, а страх ударяет по бокам, когда лисица, вечно оборачиваясь, видит в отдалении два сверкающих глаза. Таких округлых, мигающих глаза, просверливающих несколько дырок по телу. А под глазами находится свирепый оскал, который старается сжаться на тонкой шее рыжей хищницы. Такая злоба этого серого существа сквозит по всему лесу, по которому лиса носится уже который день. Кажется, что всю жизнь она проводит в этих бегах.        Эти волки, от которых она бежит, пытаются догнать её не впервые. Порой она становится для них целью, ведь измученное тело её смахивает на слабенького звереныша, которого можно легко разорвать и сожрать всем по куску. Вот поэтому её лапы несут тушу по очередным тропам, и когти цепляются за каждую корягу.        А очи, такие острые, с какой-то каплей злобы и смешанного непонимания до сих пор мигают силуэтом перед глазами. Кажется, что из кустов сейчас выбежит вся стая и накинется на хищницу. Инстинктивно она петляет меж деревьев, поджимает хвост и всё же удирает в кромешную тьму, оставляя за собой лишь поднявшуюся пыль.        Вдалеке где-то слышны голоса, из-за чего рыжая прошмыгивает незаметно под кустами, улетучиваясь на последних силах прочь с ближайших полян.        — Недавно ходила к Хригорову, — Трётся своим языком с Олей Настенька, поправляя блеклое платье. — попросилась молиться за усмирение моей души грешной. Боюсь я Илюшу… Он своим взором орлиным как клюнет, так холодок по всему телу пробегает, зубы сами смыкаются, а глаза чуть ли не выпадают!        — Да разве страшен он? — Не понимает Ольга, не сбавляя шагу. — Он старый, дряхлый старичок! Да на него подуй лишний раз — развалится! Э-эх, а раньше-то какой был… Хоть нежности взгляд набирался. Я в твоем возрасте только и бегала рядом с ним, терлась всё, как кошка дворовая, ей-богу! Влюблёна-девица!        Настя усмехается, оборачивается назад.        Позади идёт молчаливый Кашин. Он хмурый, недовольный. В руках его большое корыто, наваленное разными вещами: мантиями, рубахами, штанами и другими предметами гардероба жителей. Банные дни снова окутывают их с ног до головы, из-за чего «сильного богатыря-Данечку» начали девы звать с собой помочь.         Компанию ему составляли женатая пышечка Оля и юная Анастасия, подобная бойкой куропатке. Они обе не вертелись у зеленоглазого под ногами, а лишь между собой беседовали. Но порой поворачивались к парню, окрикивали, если тот отставал, осматривали снова грозное его лицо, а затем возвращались шушукаться о всех делах деревенских.        За весь этот поход рыжеволосый успел выслушать истории из Шорохино от приезжего недавно Павла, который ночевал в Барханцево дважды, о Никоне и его подлой натуре, о лысом Мишке, которого Оля холила и лелеяла: мужик её был в доме, как младенец-пелёночник. Голова и так раскалывалась, а выслушивать ещё что-то у Рыжего не хватало сил. Он плелся очень медленно, его руки уставали, а девицы всё подгоняли, раздраженно топали ногой и хихикали.        — Поторапливайся, Рыжик! — Звонким голоском подбадривает толстушка, по-кошачьи улыбаясь.        — Иду я, иду.        От нечего делать веснушчатый осматривает Настеньку. Она всегда сердилась, когда на неё пялили, шипела и огрызалась, но глаз на спине у неё не видать, а значит сейчас можно совершить этот скромный акт преступления.        Серо-белый сарафан выглядит, как скромная ночнушка. На её плечах таяли длинные, густые волосы, лопатки, словно крылья, то и дело бегали туда-сюда, когда баба что-то бурно рассказывала подруге. Не раз и даже не два Данила всматривался в её грудь. Она была небольшой, округлой. Она всегда прятала её, выпрашивая сделать платье немного иным путём: кроме шеи ничего не открывать совсем. Но даже так зелёные глаза рассматривали её и порой желали потрогать и поцеловать так страстно, чтобы глаза пылали огнём, а с тонких губок срывались вздохи милой дамы. Порой Даня даже ловил себя на мысли, что думает неправильно, ведь Настя была несовершеннолетней, но успокаивал себя возрастом согласия и тем, что в Бафометовых общинах замуж выходят и девушки помладше.        Талия шла красивой волной: от груди уменьшалась, а к бедрам снова вырастала. Этой фигуркой она походила на Тамару. Только вот цыганочка была совсем раскрепощенной, а формы её были больше в несколько раз.        Но рыжеволосого интересовало сейчас совсем не это.        Настя не привлекает его сегодня.        Она кажется ему пресной, неинтересной в разглядывании. Человеком подвижным она точно является, из-за чего очи вечно замечали её суету, но нет в голове ни грязных мыслей, ни нежных отголосков поющих херувимов. Что-то не так.        Девушек стало тяжелее воспринимать.        В старших классах мысли Дани только и были заняты красавицами школы, жар которых мечтал почувствовать в своих объятиях, двигая быстро бёдрами. А сейчас, в месте, где его окружают девушки невероятной красоты… Он не чувствует к ним ничего. Подмечает эту красоту и сексуальность, но больше в голову и не лезет.        Сейчас в голове лишь одна фраза крутится.        «Негоже заглядываться на чужих дам!»        Негоже. Да вот и смотреть не хочется.        Зато владелец этой фразы как пиявка присосался к мозгу и не вылезает из него очень много времени. Зубками маленькими сделал себе убежище и теперь занимает отдельную «жилплощадь» в рыжей маковке.       Веснушчатый воображает не дамские поцелуи, которые смазано двигаются по его торсу, подходя к интимной части, он воображает Руслана.        Такого мрачного, но солнечного; очень выразительного, но тихого; такого нежного, но очень скромного. Такого безупречного и снаружи, и внутри.        Кашин чаще подмечать начал, что Тушенцов красив душой и внешностью. Сердце плавится, как свеча, когда бледный приподнимает уголки губ, а затем снова становится таким холодным.       Карие бусины всегда смотрят печально, тупят в пол или ищут взглядом любимого своего: Данилины хитроумные радужки, которые переливаются зеленым оттенком.        Все эти мысли так радуют, но одновременно и печалят рыжеволосого. Нет, не печалят, они гневят и ужасают.       Если Рыжий и думает о шатене мягко, так ласково, то позже злится на него, представляя их первые встречи: они друг друга ненавидели.        Но сейчас Даня знает слишком много. А на голову его падает вязкая слюна Бафомета, старающегося проглотить чужую голову.        Кашину вообще кажется, что за его спиной всегда стоит громадный козёл-человек, который вселяет страх в него, затем питается этим же страхом и очень медленно, холодно дотрагивается рукой своей до плеча. Рогатый бог сжимает когтистую лапу, что-то шепчет и челюстями щёлкает, а потом пропадает, как и мысли о кареглазом. Этот черт будто связан с темноволосым напрямую и появляется, как некий страх за что-то.        Зеленоглазый и не заметил, как оказался около реки с девушками, которые непонимающе уставились на его лицо.        — Ну? И что ты застыл? — Недовольно гаркает Анастасия, упирая руки в боки.  Данила приходит в себя, ставит корыто у воды и садится рядом, вновь уходя в свои мысли. Под горой вещиц была одна стиральная доска из дерева, которую Оля взяла в свои руки и отложила в сторону, куда-то к Дане.        А юноша так странно жмется, безжизненно, тупо осматривается. Сейчас он самому себе напоминал Надежду, которая бредила в последние дни своей жизни, зависала просто так.        Хотелось выпить водки, такой жгучей в горле, такой неприятной на вкус, лишь бы водки. Той гадости, которая хоть немного отвлечет от всех боязней.        — Странный он сегодня… — Сквозь писк в ушах различает слова Рыжий, подгибая колени к лицу.        Изящность женских движений маячила перед лицом с веснушками, только вот владелец лица этого не замечал. Он странно сомневался и колебался в своем разуме, прокручивая все недавние события: от внезапного поцелуя, сладость которого осталась на обкусанных губах, до мрачного рассказа о матери.        Даня никогда не забудет эту мордашку. Именно мордашку: щенячью, очень грустную и тоскующую. Он не забудет, как Тушенцов улыбался своими глазами, рассказывая о «мамочке моей любимой». Как он трясся, вспоминая её смерть от рук дикого Хригорова. И как пытался смириться с этим.        Но весь этот рассказ о матери не всплывал в голове у Данилы. Он вспоминал эмоции бледнолицего, сменяемые с невероятной скоростью. Это было и отчаяние, и резкое счастье, и безмолвное безумство. Всё-всё-всё встретилось в карих глазах, метающих молнии.        Руслан был всем в его голове минувшие несколько дней. Он представлял его разным. И каждый раз заканчивалось всё угнетением самого себя.        В пик своих мыслей рыжеволосый дошел до пугающей фразы: «Тушенцов являлся центром притяжения моего взгляда некоторое время».        И ведь это правда. Не было ни дня, когда зеленоглазый не переставал о нём думать или смотреть на него. А его режущие слова, которые в душе показываются, как маленькие гвоздики, забиваемые глубже с каждым днём.        «Ты любишь?»        А точно ли не любит?        Парень задыхался в своих собственных убеждениях и в перерывах между ними материл темноволосого за все его грехи. Руки холодели, прикасались к собственному телу и ассоциировались с шатеном. Его касания, его хлопающие очи и вечно сложенные уста. Его больной укус на руке, который был зализан таким чуть шершавым языком, прогуливающимся по площади кожи.        И эта надежда, таящаяся внутри него, просто светилась. Даня гладил розоватые щёки, а шатен, как котёнок, ласкался и просил большего.        Его странные действия, неоднозначность которых зашкаливала, высасывала все разумные мысли, из-за чего Даня терялся и забывал о каких-то нормах.       Пугало его и то, что грязь, увязавшаяся на всю жизнь, теперь преследует и Руслана.       Фантазии о знойных красавицах медленно, но верно исчезали, заменяясь робким парнем.        Его тело извивалось, он тяжело дышал, закусывал свои губы по привычке, отворачивался, закрывал лицо, окрашенное в ярко-красный цвет, будто его измазали помадой и растушевали её равномерно. Он ёрзает и пальцы его ужимаются то в землю, то в самого себя, а глаза, эти карие яблочки, наполняются странной влагой. В его глазах Данила видит себя и тут же обжигается: о чем он только думает?        И, будто издеваясь, смеясь звонко, зеленоглазый получает от вселенной эти воображения назад. Мускулистое тело, усыпанное царапинками и шрамиками, красные щеки, поджимающиеся губки, слезливые очи и волосы, рассыпающиеся по лбу.        В таких «сюжетах» кареглазый всегда молчал. Он пытался защитить себя, то и дело уклоняясь от жадных прикосновений Рыжего. А у младшего будто слюна растекается по подбородку, хочется.        Хочется, хочется, хочется…  И как веснушчатый до этого смог дойти? Как он вообще заменил всех грациозных дам Русланом?       Сзади подходит Ольга, тычет пальцем, из-за чего юноша дёргается и оборачивается испуганно.        — Поможешь? — Мурлычет она, указывая на доску для стирки и несколько вещей у реки.       Она стояла вся потная. С её лба стекали капельки влаги, а сама она вздыхала с наслаждением.  Рыжеволосый лишь кротко кивнул и переполз к речке. Она бурлила, текла очень плавно. Вода плескалась и слабыми волнушками окутывали песочные берега, пытаясь в свои быстрые потоки утащить мелкий гравий или травинки. Где-то рядом покачивались камыши, охлаждаясь снизу водой, а сверху обдуваясь горячим ветерком. Солнце пекло, но гладило приятно. Небо улыбалось. Всё было таким радостным, не считая Кашина. Он сегодня не понимал себя и недоверчиво прислушивался к своим собственным желаниям.        Парень садится аккуратно, штанины задирая, вещи берет и, сначала замачивая их в пресной воде, вымещает вновь на всё неживое свою злость.        Его вновь мучает что-то внутри. Такая противная, страшная и очень громкая гомофобия. Она хватает Рыжего за подбородок и просто смотрит. Так становится больно.        Тут же возвращается Данила в детство, превращаясь в обыкновенного Даню.        Маленького, но буйного малыша, на которого сердится мать.        Она смотрит, смотрит устало и очень разочарованно. Она ищет в родном сыне озорство, но на глаза ей попадаются лишь злость. Даня злой. Он не видит грань между «можно» и «нельзя».        Мама смотрит хмуро и отчаянно. Не может принять, что сын её такой.        И сейчас в этой гомофобии зеленоглазый находит её отклики. Грозный вид, серьезность и насмешка. Она хватает руками плечи, не давая сбежать и притягивает к себе. Молчит и даже не шевелит губами. Сейчас слышно лишь тишину.        Такую громкую, непередаваемую тишину. Она выедает мозги, по ушам бьёт, будто по ним стреляют, как при отите. Но гомофобия, совершенно не уставшая никак, а лишь удивленная мечтам рыжеволосого, впивается когтями, подобно Бафомету. Только вот она бьёт больнее.        Её рука скользит по телу, к животу. Щекотка распределяется по всему торсу, а затем гомофобия разворачивает Даню.        Одно крыло, держащееся на каких-то соплях, но больно крепких, сразу же появляется перед её глазками. Существо будто специально берет иголку и ярко-красные нити, продевает в мелкую дырочку нитку с первого раза и принимается пришивать крыло, теряющее перья.       Даня никогда не взлетит, он и не пытался, а теперь, когда его спину насквозь проходит эта длинная, металлическая, а главное, ржавая игла, ему не хочется попробовать это тем более.        — Что же ты с собой сделал, посмотри на себя. — Шепчет она, словно Готель говорит что-то Рапунцель.       — Я не знаю что со мной, не понимаю..        — Ты просто больной. Больной на всю голову. Сучий пидор. Осталось лишь подставить свою задницу какому-нибудь мужичку, тогда точно клеймо на тебе повешено будет.        Данила молчит. Ему не больно, когда она пришивает крыло, совершенно нет. Он мычит от странного осознания.        И неужели он, такой противный человек, колющий своими резкими словами, так жаждет этих ласк? Неужели именно он сейчас любит? И любит он именно Руслана. Но принять этого не сможет.       — Ты не пидор, ты не пидор, слышишь меня, блядь?! Не пидор! Не пидор!        Зеленоглазый интенсивнее начинает натирать вещи о доску, представляя, что натирает на ней своё же лицо. А оно мелко-мелко крошится на маленькие кусочки, как сыр на тёрке, но не молит о пощаде или сострадании, ведь сам Рыжий желает сейчас избавиться от самого себя же.        Он громко выдыхает воздух, смотрит в свое отражение и странно шмыгает носом. Он видит себя, такого же разгильдяя, вечно попадающего в неприятности, но видит он в себе и другие черты.       Он замученный.        Такой же как Руслан: запуганный, уставший от всего, трясущийся и замученный.        Он до боли в груди устал пытаться удержать себя на плаву, ведь каждый раз случается ситуация «из ряда вон». Кто просил его даже пытаться удовлетворить интимные потребности Тушенцова, коих даже не было у него на уме? Кто просил его сближаться с ним и узнавать всё сокровенное? Что он наделал?        С каждым днём он всё больше и больше ненавидит себя и желает пропасть. Ему хочется прекратить думать о бледном, хочется стереть все воспоминания, которые привели его в эту дыру. Но все что есть здесь, в этой летней погоде, в этих людях, в этой местности.. Оно всё напоминает ему Руслана.        И его признания в любви, которые под ухом жужжат, как рой пчёл, добивают сильнее. Кашин каждый раз отвечал, что не любит, что даже не смотрит на кареглазого. Но это лишь язык его поворачивался в эту сторону. На деле он даже не замечает, что хочет либо промолчать, либо сказать что-то иное. Не громкое «да», нет, до такого «пидорства» юноша ещё не дошел. Но почему-то хочется вселить надежду в бледное тело. Хочется бесконечно трогать его, обнимать и смотреть.        Но Даня смотрит только на себя. Очень долго, не отводя зрачков никуда, смотрит и сдирает с самого себя кожу.       Капелька пота с легким «бульком» проваливается в воду, будто слеза из глаза разбилась о кафельный пол.       Ненависть к самому себе кипела. По венам разливалась желчь и обида. Отражение в воде будто медленно расплылось из лица Рыжего в лицо шатена. Такого кареглазого, печального и очень нервного.       Веснушчатый с силой стукнул кулаком по воде, из-за чего силуэт распался на капли и хлюпнул, провалившись в пучину речную.        Даня вновь обернулся назад.        Там всё ещё сидели девы. Настя подошла к Оле недавно, уселась на мягкую траву, поджав ноги под ягодицы, а Оля просто вытянула стопы и зарыла их в песок. Они громко беседовали, они светились, они наслаждались.        — Руслан тебе разве не симпатичен? — С удивлением озабоченным восклицает беловолосая касаточка, закрывая рот руками.        — Ну-с, Оля, — Смущенно отвечает Анастасия, рассматривая свои руки. — о таком не говорят при… «Не своих».        Она кивает головой в сторону Дани, из-за чего тот на импульсе отворачивается.         — Ты бы ватажилась с ним.. А то так и помрешь нецелованной, никем нежеланной. Э-эх ты.. Руслан-то надёжа, а не человек! Богатырь настоящий!        — Я с тобою согласна, но поговорим об этом позже.        Настя сердится и головой машет, осторожно распределяя волосы по плечам.        Кашин остаётся сидеть так неподвижно.        И он теперь ревнует.        По телу проходит волна негодования, что хочется начать рыдать, чего Даня не делал давно. Челюсти сжимаются так, что дёсны болеть начинают. Руслан, его покорный Руслан, сейчас упоминается в чужом разговоре. Таким громким и больным ударом эти предложения ударяют по голове, оставляя на лбу шишку.        Злость становится невыносимой, Рыжий хватает одну из мокрых одежек и быстро рвёт её. Рубаха с треском расходится, оставляя после себя кучу ниток.        Пальцами он берётся за песчаный склон и крошит свалявшиеся мокрые комки песка на песчиночки. Глаза жмурятся, а по голове ударяет солнце и сильная зависть.        «Неужели я влюблён?»        Даня не знает. Не умеет, не понимает, но сомневаться ему тяжело. Он кусает щёки изнутри, обдумывает всё сказанное им ранее, в том дне, когда случился этот близкий разговор, такой свободный, но очень жалобный.        «Нет, не люблю».        Но на деле хотелось сказать что-то другое, а думает он об этом уже второй раз.       Нет, не согласие, не короткое «люблю», но и не жуткое молчание, нависавшее над Рыжим в некоторые моменты его жизни.        Хотелось просто крепче вжаться и забыться, шепча невнятные слова. Это не было бы этим отвратительным «нет», это бы украшало ночь, успокаивая этих двух.        Но почему рыжеволосый успокаивается, думая об этом? Что ему даст это?        Насколько же он устал. Устал так, что хочется умереть здесь и сейчас. Не хочется слышать ничего. Ни этих страстных желаний, проецируемых в голове, ни слов, ни-че-го. Умиротворения в этом месте не добиться, будто его и не бывало никогда.        Он закрывает уши, громко кричит, будто пытается бесов из себя изгнать. Будто сам Бафомет из кишечника тянет руку, а боль так быстро расходится по телу, что рассыпается по совершенно разным углам. И когтистая лапень разрывает на части, захватывая ртом плоть, рога протыкают глаза. Но разум, будто нарочно, не трогает, даже не пытается. Туловище ломит и из стороны в сторону мотает, словно оно подвешено на верёвках, которые перетягивают в разные стороны.        Он больно ударяется о воду, плюхнувшись туда головой. Жидкость приятно остужает пыл, но её извилистые потоки залетают в нос, в уши, в рот. Волосы, как красивые водоросли, яркие такие, под водой начинают колыхаться, задевая каждый ближайший сантиметр водной прослойки. Зелёные глаза распахиваются, а в них тоже водица заливается и давит неприятно, заставляя вынырнуть и выдавить все капли. Так хочется утонуть в этом холоде и плотных объятиях вещества, лишь бы не вспоминать весь этот кошмар. Как больно становится, когда в этой тишине и в этом спокойствии Данила не может вдохнуть слабого кислорода в свои легкие — тут же заливается вода. Поэтому он щёки инстинктивно надувает, а сам ногами от песка отталкивается и чуть глубже уходит.       Одежда становится свободнее, ведь под неё заплывает речная водичка, щекочущая волосы на торсе Данилы. Он ощущает странную скованность.       На барабанные перепонки давит влившаяся жижа, которая так и норовиться дойти и до глотки.        «Я буду как Надька. Я раскопаю твою могилу, лишь бы не оставаться здесь одному.»        Как режут эти слова. Всё связано с мрачным парнишкой с очень пронзительными тёмными глазками. Невозможно просто забыться, невозможно провалиться под землю и прятаться от него там. Он придёт и найдет, будто для него это и не является проблемой. А своей тоской он разрывает сердце на несколько половинок, разжевывает их и возвращает назад.        Но разве Даня не делал так же? Не топтал мечты и обещания, не забивал на чужие чувства?        Веснушчатый — гадкий лицемер, но почему-то сейчас ему так больно. В груди всё жжёт и просит остановиться, просит перестать бить молотком по душе и голове.        Последние пузырьки воздуха поднимаются наверх, когда младший выдыхает весь воздух из организма. Он будто медленно умирает, как рыба в аквариуме: перевернулся на спинку, тянется на дно, чтоб позже подняться безжизненно к поверхности.        Но к нему тянутся руки. Обхватывают плечи и тянут на себя, стараясь вытащить эту тушу, состоящую из одной лишь черноты и грязи.        Сверху светит яркая звезда, совершенно не жалея всего этого тепла. Сквозь пелену лучей и водянистого слоя, заливаемого в глаза Дани, он не понимает кто это вытаскивает. Но точно знает: «Это Руслан!»        Он представляет его испуганные глазницы, кривенькие губки и красные уши, от которых веет жаром. Он видит его шею, от которой всегда пахнет жжёными кострами, около которых он метится туда-сюда. Он ощущает его прикосновения, его силу, его поведение.        Внутри всё трубит о тревоге, но другая часть, какая-то особенная, та, которую юноша только что топил в реке, улыбается и захватывает мозг.       Никогда такого прилива бодрости зеленоглазый ещё не ощущал. Он помогает небольшим рывком себя достать, не слышит из-за воды никаких слов, ничего не видит, но устами, такими жаркими и такими молящими, прикасается к чужим, перед этим вдохнув максимальный объем кислорода.        Он тянет на себя человека, обхватывает руками, ищет языком тот самый вкус. Пытается восстановить всё, что было тогда, в том тумане ночи, когда яро светила луна. Он кусается, тоже клюётся и вгрызается в чужую и мягкую часть лица, зубами стукается. Он вжимается руками и жмурит глаза настолько, что в темноте видит резкие звёзды. Веснушчатый трогает его спину, щупает её, не понимает, почему она такая другая.        Ему не отвечают на поцелуй, более того, его наоборот отталкивают, не давая насладиться этой сладостью. Он упирается лбом в чужой, носом трётся, но не может найти «того самого». Кашин причмокивает и роняет слюни в чужом рту, оставляя мокрые следы на одежде.        Его руки находятся на красных щеках, ногти вырисовывают лёгкие узоры, пытаясь углубить этот промежуток времени до крайности.        Он забыл про окружение, сейчас ему на это фиолетово, но вот гомофобия, отклеивающая всеми силами от этих губ, так больно щипает, нет, так больно колотит, что одновременно хочется присосаться так сильно, чтоб не отпускать никогда: лишь бы найти то самое.        Весь негатив собрался в одной части рассудка и, крича что-то невнятно, бьёт по темечку, стараясь разбить черепушку.        «Перестань!» — Кротко запрещает субстанция внутри, нахмурившаяся до неузнаваемости. И Даня, наконец-то слушается. Отпускает, облизываясь напоследок.        И от него отпрыгивают. Так быстро, так далеко, будто это заяц бежит от бешеной лисы.        Настя.        Это был не Руслан.        Это были её женские и нежные губы, её тело, её конечности. Там не было ничего «того самого».        — Ты что делаешь?! Ты что себе такое позволяешь?! — Визжит она, краснея то ли от злости, то ли от смущения.        Она проводит руками по слюнявым устам, стараясь оттереть след Рыжего, а сама ногами бьёт и рыдать начинает.        — Выродок! Нефырь, я тебе что, мамошка эдакая?! Окаём ты псоватый, фетюк окаянный! — Ноет Анастасия, ругаясь всеми возможными бранными словами, смысл которых Даня не понимал. — Маракуша и чёрт! Да чтоб тебя…       — Угомонись, рюма! Сопли свои терять тут начала, пыня мелкая! От чего же ты плачешь, дурочка? — Вступает в диалог Ольга, пытающаяся быть максимально не серьезной.        — Как мне не плакать?! — Роняет крокодильи слёзы Настенька, всхлипывая. — Этот еретик украл мою детскую беззаботность и невинность!        А веснушчатый теперь просто оболочкой сидит. Он разочарован. Разочарован собой, своей глупостью и своими чувствами. Он поцеловал бабу, такую красивую, такую неприступную и злобную, но он не почувствовал этого приторного вкуса на языке. Он искал Руслана.        Он не мог поверить, что по правде представлял его и считал, что это будет лучший момент. Он не ручался за себя, а действовал так, как хочется. Он тянул свои руки, представляя Тушенцова. Но он его не ощущал, из-за чего просто надеялся и желал увидеть силуэт.        Он потерялся. Он скуповатыми взвизгами отдышаться пытается, дёргая себя за волосы. В мужчине. В безобразном мужике искал этот приятный и душевный вкус страсти, нет, любви.        Ему не стыдно перед Настей: ему всегда всё равно. Зато внутри у него всё так пылает.        Он оказался в комнате с неприступными стенами, которые сам и создал. Не может выйти. Боится до ужаса. И сейчас смог на немного выйти, чтоб сузить пространство ещё больше. Щемит настолько часто и ноюще, что рыжеволосый за грудь хватается, будто у него сердце остановилось, а он пытается ему напомнить о работе. Но все наоборот: сердце с невероятной скоростью стучит, будто выпрыгнет и убежит сейчас же.        — Извинись перед девкой хоть, чучело! — Гневается Оля, хотя во взгляде её странное недоумение.        Кашин медленно подползает к девушке, что-то мямлит ей, на что она с размаху бьёт его по лицу и выдыхает пар из носа.        — Вон пошёл! Вон!        — Ну ты чего, голубушка моя? Пойдем.. Вещи соберём и я тебя яблочками угощу, моя милая, маленькая… — Говорит белобрысая, пропевая, пока вторая злится и плюётся в след уходящему.        Зеленоглазый покорно уходит.        Уходит и не замечает ничего.        Как страшно становится, когда по правде влюбляется он. Ему тяжело устоять на ногах, будто он принял нечто запрещённое. Но нет, он лишь представил, что губы на его губах — те самые. Такие же солено-кислые.. Такие же мягкие и очень удобные.        Он не может выбросить его из головы, как бы не старался.        Только вот Кашин не знает что делать. Как ему вести себя при шатене? А что говорить, как действовать? На все эти вопросы нет ни единого ответа.        Данила лишь знает одно: то, насколько сильно гомофобия его терзает, он никогда не сможет ей уступить, забывая и отрывая то крыло.        Он трус. Влюбившийся трус.