Ты веришь в бога?

      Сквозь пелену и густой туман пробирается силуэт, шурша кустами и травой. Ветки хрустят под весом и на две половинки разделяются. Начинает темнеть, так быстро и так густо, будто всё вокруг укуталось в зыбкий дым и дышит им, распространяя везде и всюду.        Темнеет с каждой секундой всё быстрее и быстрее. А по лесу расходится приятный аромат отцветающих цветов и влаги, накопившейся после несильных дождей.        По небу летит-парит громадная птица, осматривает своими зоркими глазами последние светлые участки полей, взмахивает могучими крыльями и хвостом регулирует полёт. Сокол купается в потоках ветра, парируя над землей так искусно и так грациозно, что хочется долго смотреть на птицу.       Бафометова могила с черепом умершего козла покоится на опушке под деревом одним. Ствол такой древний, потроганный всеми, кем только возможно, погрызенный вечно голодными изоподами и другой мелкой живностью. И под тенью деревца лежат, гниют очередные подачки для Бога, которые скоро будут окончательно сожраны рогатым чёртом.        Он спустится, заберёт своё, попробует лишь на один зубок: коль очень вкусна будет пища — отдаст её своим красивым дочкам, пляшущим над обычной челядью. Эти существа, внешность которых никто никогда и не видел, так радостно будут её поедать и наслаждаться соками, что вовсе позабудут некоторое время приглядывать за низшими созданиями.        Но Бафомет им всё прощает. Так оберегает, что никто и никогда не увидит их на грешной земле, их чистые ступни не сделают ни одного шага.        Фигура человека наконец-то доходит до нужной точки, держа в руках жирную мышку-полёвку, которую Руслан накануне поймал в доме, а ещё толстую книгу в кожаном переплете с красиво вырезанной пентаграммой.        Это Руслан. Он озирается по сторонам, довольно нервно сглатывает липкую и неприятную слюну, чувствует везде ощущение, будто за ним наблюдает несколько пар глаз, таких больших, округлых, похожих на желтоватые сливы.        Юноша, доходя до покоев Бафометовых, опирается о длинный ствол, смотрит на черепушку, устремляя глаза свои на лоб головёшки, но всё равно чувствует, что эти глазницы выжигают в нём несколько дыр, таких глубоких и очень болезненных.        — Здравствуй, Бафомет.        Тушенцов выглядит печально. Он знает об этом. Его глаза тоскливо плывут по опушке, засматриваются на небо, приобретающее синие оттенки, а ноги странно трясутся и шатаются туда-сюда.        Он присаживается на колени и смотрит в пустые глазницы черепа, будто ищет в них что-то иное, не такое унылое и страшное. Он ищет там родную голубизну, которую смог заметить в ту самую теплую и холодную ночь. В ту ночь, когда он касался этих мягких щёк, усыпанных веснушками, и желал лишь некоторых действий: целовать, трогать, вжиматься и чувствовать чужое дыхание.        Ему хотелось окунаться с головой в этом космосе эмоций, хотелось тянуть на себя худое тело, держать мёртвой хваткой. Только бы не отпускать его. Он вспоминает его оскал, его острые слова и этот распушённый загривок, похожий на злобу кота.       И даже сквозь эту призму ненависти шатен любит, любит и так хочет, чтоб его любили в ответ.        Перед глазами всплывает картина, когда он, кажется, лишь на секунду открыл свои глаза, но видел в бане его чуть загорелое тело: оно было обнаженным, от него веяло жаром, но лицо было намного привлекательнее. В этом лице виднелась такая насмешливость и гордыня, что хотелось насадить собственное горло на острый прутик. Лишь бы не увидеть этих эмоций.         Он помнит каждый момент с ним, каждый кусок памяти задействован на полную, когда Данила рядом.        Его губы, опухшие и все в слюнях, полностью обволакивают половой орган и двигаются вверх-вниз, не давая отдышаться.        Как тогда было больно, но приятно.       Так было странно впервые понимать эту грязь, о которой Кашин так часто рассказывал.        Кареглазый помногу задумывался о том дне. Пытался спроецировать его заново, ощутить прилив тех чувств, но перевести их в что-то положительное, чтоб понять товарища лучше. Но это лишь отдавало покалыванием в сердце и опустошением внизу.        Было страшно, было неизвестно и так таинственно, словно бледного кинули посреди темного леса и заставили пытаться найти хоть какую-то тропинку, упомянув о живности, водящейся в этих краях.        Но зелёные глаза смотрели исподлобья, как-то с надеждой и верой в хорошее, просили рассказать об урагане внутри. И как покорность влияет на это. Как каждый раз Руслан поддаётся и делает всё для любимого, приклоняя пред ним голову.        Он слушается его, делает даже самое странное, но как же ему хорошо в этот момент.        И в тот раз, когда его окольцевали похоть и жуткий блуд, когда он извивался и готов был рыдать, лишь бы Даня остановился, в глубине души он чуял эту просьбу. Эту нужду полового контакта с человеком для Рыжего. Он видел её и понимал, что она живёт рядом и никогда не уходит. Он терпел и ждал, пытаясь понять и узнать и себя, и его.        Рассказ про образы его головы и его любовь к этому веснушчатому парнишке украсил весь процесс, доводя его до пика эмоциональности. Как было неприятно понимать всю сущность их взаимодействия.        Руслану откровенно хочется долго держать свои руки на чужом теле и греться об это тело. Он знает о том, что Даниле не нравится это, но иногда позволяет себя трогать.        Сколько бы Тушенцов не сознавался в своих чувствах, сколько бы не пытался показывать себя по-настоящему влюблённым, от него вновь бегут.        А он ждёт. Так ищет любую подсказку и таит внутри себя надежду.  Постоянно вспоминает, как сгорает его мать.        Она «распята» на перевернутом кресте и подожжена на горячем костре, который сжирает её кожу и навеки оставляет от неё лишь прах и дым.        Сначала её раздели, из-за чего одежда даже не пыталась защитить её обладателя.        В маленьких карих глазках блестит пожарище, забирающее с собой маму. Любимую и единственную.        С потерей её Руслан потерял себя.       А теперь, когда он вновь обрёл этого человека, с которым чувствует себя в какой-никакой безопасности, нашел того, кого любит и кем живёт, судьба снова шутит по-злому и смеётся. Он не даёт насладиться этой милой и сладкой, вязкой и ноющей влюбленностью, заставляя постоянно чувствовать вину, неправильность и, главное, понимать, что тебя не полюбят.        И он живёт этими рыжими эмоциями, бегает за его настроением и пытается подстроиться, ведь боится потерять и его: единственного, неповторимого и такого любимого.        Он тянет к нему руки, а они словно не дотягиваются. Его то и дело что-то сдерживает. Но что-то кроме самого зеленоглазого.        Бледнолицый смирился с тем, что может лишь донимать друга вопросами и надеяться, верить в их взаимные чувства друг к другу, ведь Даня постоянно говорил уверенные «нет». Но иногда он молчал. Иногда делал самые странные действия.        И сегодняшний их диалог, походивший на последние слова перед смертью.        Шатен тогда сидел за деревянным столом у окна, как он часто делал, когда отдыхал. Любовь ходила по избе, рассказывала о чем-то: о девушках, о своем муже покойном, которого юноша вспоминал лишь с радостью. Баба Люба в принципе с его смертью стала тише, жаднее и угрюмее, но не переставала оставаться одной из главных персон в жизни кареглазого.        В то время она суетилась, то выходила на улицу, то возвращалась, чтоб взять новое мокрое бельё и развесить его на жаркой улице.        Время близилось к самому жаркому, к испепеляющему часу, как его называли Бафометовы дети. И именно сейчас вернулся Кашин. Он был в странном шоке. Его глаза будто выпадали из орбит, щёки бесподобно красные, уши горят, а губы он постоянно закусывает.        Руслан как обычно поедает какой-то вкусный пряник и пьёт чай на травах, сделанный Любой. Он следит за зашедшим сожителем, который медленно садится напротив и проедает в туловище несколько дыр.        С громким хлюпаньем шатен запивает только что пережёванный с громким чавканьем пряник, а затем ставит красивую чашку с козленком на деревянный стол и рассматривает рыжеволосого.        В жилах пробегает очередная доза, просящая взаимодействия с объектом обожания, руки сейчас же потянутся на младшего, ногти проткнут немного кожицу и будут держаться там до последнего.        Нет, конечно же Тушенцов такого сделать не сможет. Он не хочет причинять никакой боли этому человеку, а тем более, когда парню боль доставляет лишь удовольствие. Кареглазый давно понял, что с этим юношей вообще нельзя цацкать, нельзя всегда делать по его правилам: он уходит в свой мир и становится чересчур агрессивным и странным, хотя хочет выбраться из этого состояния.        Заместо собственных действий, бледный лишь голову набок поворачивает и чешет затылок, не сводя взгляда с друга.        — Ты чего? — Прерывает мёртвую тишину Руслан, который внутри боится настолько сильного напряжения.        — Я.. Не знаю… — Неуверенно мямлит Рыжий, наконец-то разорвав зрительный контакт.        Он нервно дёргается, постоянно оглядывается, открывает свой рот, будто пытается что-то сказать, но может выдавить лишь пару звуков, а затем снова пасть свою закрывает, и сидит неподвижно минуты-две.        — Дань? — Шепчет шатен, пытаясь своей интонацией хоть как-то приободрить или узнать что случилось.        — Руслан, я боюсь.        — Что-то произошло?        — Полный пиздец.        Темноволосый давно научился понимать странные слова Данилы. Он умел расшифровывать их, как некоторые загаданные коды, которые придумывали дети. «Полный пиздец» с настоящим отчаянием на лице означало лишь одно — случилось что-то из ряда вон выходящее. Но что именно? Что мог сделать Кашин за полтора часа отсутствия?        Он резко отвернулся, закрыл руками лицо и совсем не шевелился так.        Зеленоглазый всем своим видом напоминал странности в их взаимоотношениях, когда они не могут друг друга понять окончательно, начиная безудержно рыться в собственных помоях.        Не утешал даже тот факт, что Кашин позже начал отнекиваться и приплетать сухое «Я просто устал».       Конечно же, правда вскрылась.       Настя весь день трубила о грубом поведении младшего, о его безответственности за свои поступки, пылала огнём ненависти и безостановочной злостью. В порывах гнева она могла начать рыдать, жестикулировать с большой скоростью, плеваться и тыкать в чужую грудь пальцем с изгрызенным ногтем до мяса, зубами так громко щёлкая, что в голове будто взрывалось что-то.        Даня её поцеловал. Поцеловал так страстно и так влюбчиво, так сладко и изящно, будто Анастасия была любовью всей его жизни.        Пытаясь разузнать подробности произошедшего утром, Тушенцов не мог сложить пазл до конца, постоянно то добавляя, то убирая очередную детальку. Ничего не клеилось между собой, ведь слухи и сплетни расползались со скоростью света и звука, постоянно приукрашиваясь новыми подробностями.        Адекватную версию смогла представить лишь Оля.        «Он упал в воду, тонуть будто начал, Наська кинулась спасать его, а как достала, так и столкнулась с эдакой напастью! Присосался, как пиявка, ей-богу… Она, конечно, девка не лучше, истерики такие начала, будто это её главный страх… Разве плохо, если тебя мужчина так любимо обласкал?..»        Дальше Руслан её не слушал.        Он не злился на Рыжего, понимал его и знал, что он любимец на подобные действия, ему лишь бы удовлетворить неудержимое желание-зверя внутри себя. Странно было лишь то, что рыжеволосый так вёл себя: подозрительно стыдливо перед карими глазами опускал веки и хмурился.        Шатен злился на то, что он не может с ним провернуть эти же действия. Что он не может притянуть к себе и повторить ночь у реки, восстанавливая себя, понимая, что рядом тот, кого он любит до безумия.       Он не мог так долго и крепко обнимать его при всех, не мог рассказать кому-то об этих эмоциях внутри, не мог давать потрогать себя лишний раз. Ему не хотелось, чтоб на них смотрели и смеялись тихо. Ему вовсе не хотелось, чтоб это кто-то видел, хоть в деревне не было понятия «пидорас», как говорил Данила. Таких, как он, называли «педераст». Остро и громко. А Бафомет таких и вовсе не принимал.        Но как темноволосому хотелось потрогать запястья, услышать этот аромат чужого тела, такой особенный аромат, которого нельзя было учуять даже от матери. И как было больно видеть скрюченное лицо с веснушками.        Но даже так, осознавая, что они не станут ближе друг к другу, кареглазый ценил это время и старался распоряжаться своими мечтами рационально, душа все нереальные.       Чувство вины сжирало его по кусочкам. Он ощущал неприязнь к своей собственной натуре, слышал внутри, как полыхает костёр. Ему безумно сильно хотелось избавиться от этого, но эту ауру гнева создал сам Бог, презирающий эту странную любовь, эту страсть, исходящую от Дани напрямую, эти сопли и этот страх. Бледный не понимал рогатого ангела, но всегда разговаривал с ним, будто слышит его. Но все эти сообщения оставались незамеченными или проигнорированными. И всё равно он приходил. Приходил, молился и верил, что всё когда-нибудь наладится.        И сейчас он пришёл. С каждым днём ощущает всё больше новых и странных отголосков сознания, но в любом состоянии приходит и просит. Просит лишь одного.        Счастья.        Он кладёт мертвую полёвку, принесённую с собой, около зубов козьего черепа, складывает ладошки, двигает их к сердцу.        — Бафомет Мудрейший, к тебе обращается твой покорный слуга, твоя челядь, твоё создание, грешная душа с земли, просящая лишь об одном: дай мне, владыка Божий мой, счастия, освети мои тёмные дни и протяни свою чистую руку, поднимая моё бренное тело. Да пусть все неверующие покаются и узнают крови вкус. Да здравствует Бафомет!        Молитва, заученная на подкорку головы, отчетливо звучит из уст Руслана. Он открывает глаза, водит ими по поляне, будто надеясь, что что-то изменилось. Но всё вокруг такое же: солнце уходит за горизонт, трава шевелится на ветру, а над головой летают птицы.        Тушенцов кладет руку на череп и поджимает губы. Пытается почувствовать эту божественную энергию, которая должна была спуститься к нему с небес. Но всё тщетно. Ничего нет.        Глаза головёшки такие же пустые, абсолютно холодные и чёрные, выедающие весь свет.        — Неужели ты не поговоришь со мной вновь? — Отчаянно мямлит парень с растрепанными волосами, всё ещё надеясь на хоть какой-то ответ.        Но все слова летят, как об стенку горох. Они рассыпаются и разбиваются об пол, давятся ногами, укатываются под корни деревьев.        — Почему же ты всегда молчишь? Чем я тебе неугоден? — Вопрошает юноша, стискивая зубы от несправедливости. — Чем я хуже? За что ты меня наградил всеми этими язвочками?        Шатен обхватывает «впалые щёки» могильной головушки, нежно проводит руками по косточкам и голову приклоняет к этим останкам. Он лбом упирается в лоб частички Бога, еле слышно хрипит и сжимается.        — За что ты убил мою маму? Твоё дитя, тот, кто к тебе так приближён, хладнокровно лишил её жизни, услышь меня, Боже! — Воет громко темноволосый, снова поднимаясь. Он встревоженно дышит, слышит, как в груди его тонет всё это бесстыжее терпение, затыкающее рот на протяжении долгого времени.        — Почему ты ко мне так относишься? — Продолжает говорить юноша.        Он вспоминает каждый запрет, услышанный во сне, прочитанный в библии или сказанный Хригоровым. Он помнит, что другим можно больше, помнит, как вгонял в детстве себя в громадные рамки, заставляя перестать лыбиться или перестать вечно плакать по матери, воспоминания о которой теперь сгустком тумана уносятся вдаль.        Он рукой хватается за какую-то падаль и так сильно её сжимает, что вся эта густая масса, состоящая из гнилой плоти и органов, объедки которых поглощены трупными червями, выливается на руку и пачкает бледную ладонь.        Он представляет священника, его впалые щёки, звериный прищур и гнилые зубы. Воспроизводит его неискренние поцелуи при других, его похвалу, слова к которой он подбирал на лету, стараясь не заморачиваться. Но каждый такой раз он всё сильнее и сильнее хотел ударить старика по лицу, хотел избить и убить, как когда-то Илья убил маму. Взять тот самый топор, замахнуться хорошенько и пару раз металлической частью рубануть по телу, надеясь, что тот испытывает ту же боль.        Он может ударить, может и ужалить, но не должен: его осудят, его поведут на верную смерть, которой он невероятно сильно боится.        Руслан жует губы и с колен сходит, садясь рядом с черепом на ягодицы. Он подхватил толстую книжку в кожаном переплете. Она была несколько раз поцарапана, странички её были смяты, испачканы то в чае, то в чьей-то крови. А на обложке, троганной кем только можно, красуется сигил Бафомета.        Тушенцов выкрал эту книгу прямиком из церкви, хоть знал некоторые страницы наизусть.       Он открывает первую, титульную страничку, на которой его снова встречает сигил и громкие слова: «Да здравствует Бафомет!».        Они вызывают и приятное покалывание в душе, напоминая о милых людях, с которыми он познакомился тут, но которых уже нет, припоминает рыжего Антона, белоснежного Глеба и усатого Борю. Помнит красивую Надю, её улыбку и здоровые черты лица. Он помнит всех и помнит, как они гордо читали молитвы, произнося последние слова.       Тихо и невнятно шуршат страницы, когда темноволосый пролистывает историю сотворения мира, основные молитвы, девять основных заповедей, нормы одежды, обряды и другую мишуру. Он доходит до почти нетронутой странички, где родными, красивыми буквами кто-то выводил слова, сказанные крылатым козликом.       «Я есть истина, а мои люди, те существа, что почитают меня и помнят мои заслуги, заслуживают моей благодарности. Я желаю лишь одного: чтоб моя челядь продолжала жить так, как я ей завещал. Именно поэтому я прошу записать мои заповеди и мои громкие слова. Я живу в каждом из Вас, я слышу каждого из Вас, я готов каждому из Вас помочь. Все вы равны, еси не являетеся предателями, неверными мне или грешниками. Будьте вы счастливы, мои покорные слуги!»        Как странно читать эти слова и понимать, что этого нет.        Руслан читал эти слова вслух, постоянно поглядывая на череп, который оставался таким же холодным костяным останком, лежащим под деревом.        — Ты говорил, что мы все равны, что не любишь ты только тех, кто не уважает тебя и твоих детей, слуг. Но разве я такой? — Жалобно пищит парень, всё ещё ожидая хоть какого-то диалога.        Он рассматривает каждую страницу пыльной книжки, доходя до смертных грехов.        — Гнев, зависть, жадность, уныние, чревоугодие, похоть и гордыня… Но разве я совершал это всё? Ну, до прихода этого рыжего болвана…        Тушенцов как-то слабо улыбнулся этому словосочетанию. «Рыжий болван». Звучит так нежно, ласково, хоть и оскорбляет немного.        — А я ведь люблю его. Ты чувствуешь, что я такой? Да? Поэтому не так относишься ко мне?        Он судорожно листает священную книгу, доходя до середины.        — «Я даровал вам чувство любви, поэтому распоряжайтесь им правильно, делайте так, как говорю вам Я — истина ваша!». Я плохо распоряжаюсь? Но ты отнял мою «любовь», мою маму… Я тоже хочу любить…        Он злобно шипит, трёт глаза и смотрит на череп.        Как ему хочется, чтоб рядом был Даня. Такой теплый, плюшевый, но очень колкий.        В своих мыслях он много и долго роет туннели, надеясь, что когда-то увидит свет.        Когда он впервые почувствовал любовь, она казалась ему ужасно стойким желанием перестать быть одиноким. Он пытался быть хоть с кем-то рядом, но мозг так сильно манил к Даниле. Он видел его зелёные глаза и хотел, хотел до боли в сердце разглядывать эти болота, в омуте которых водятся черти.        Иногда просыпаясь ночью, он замечал спящего и громко сопящего веснушчатого. Хотелось придушить его. Хотелось убить собственными руками, ногтями впиваясь в эту кожу. Но одновременно не хотелось.        В этот же момент другая сторона трубила о ласке. Просила её и желала настолько сильно, что однажды, под самое утро, Руслан в свои объятия забрал руку Дани. Он долго лежал с ней, гладил её, лишь бы остаться подольше.        Ночами он вообще мог подолгу смотреть на друга. Безгранично трогать его и удовлетворять потребности почувствовать тепло.        Однажды он пролез своей ладонью прямо под рубаху и гладил чужую грудь. Так долго и нежно, так заботливо. И всегда после этого грызла совесть: неправильно ведь так делать, Руслан ведь врёт, что не трогает, а на деле занимается подобными «домогательствами».        Как бы странно это всё ни было, Тушенцов немного веселился от мыслей, что в ночи может очередной раз насладиться Даней. Он удивлялся, что тот так крепко спал, но вспоминал про огромное количество алкоголя в крови любимого, из-за которого тот отрубался и попадал в грезы, как младенец.       — Ты запретил мне улыбаться. Хригоров мне сказал это, кажется, в пятнадцать лет. Он сказал мне, что из-за моей радости у всех появляются беды. Я так привык держать одну и ту же эмоцию на лице, что забыл, каково это: улыбаться, когда тебе смешно или счастливо… Это ведь ты ему наказал, но почему?        Бледный поджимает губы, кусает щёки изнутри, когда вновь слышит молчание. Ощущает прилив ненависти. Такой злобной ненависти.        — Все эти шрамы нанесены тобой, твоим подчиненным, почему ты мне не отвечаешь?! — Начинает прибавлять громкость к своему голосу Руслан.        Он походил на безумца, который разговаривает с образами в своей голове. Но Бафомет для него не просто галлюцинация, это высшая сила, тот, кого он почитает и в первую очередь уважает. Только вот в ответ того же не получает.        — Я не могу даже ответить ему! Только соглашаться, только кивать головой, как животное. Ты вообще слышишь меня?! Я молюсь на протяжении почти всей жизни, каждый раз прибавляя искренности к словам. Помоги мне, Господи, помоги! — С пеной у рта начинает восклицать кареглазый, вставая на четвереньки, как дикий зверь. Он рычит, скалится, но постоянно осмысленно смотрит в открытую книгу, то и дело бросая взгляд на «Будьте свободными под взором вашего господина.»        — Ты запрещаешь мне всё! Не даешь той свободы, сука, ты же Бог! Почему Бог мне не хочет помогать?! Почему я пашу, как мул в поле, почему я ежедневно чувствую лишь страх под кожей? Я не ощущаю твоей энергии, я не могу тебя найти!        На его глазах появляются мокрые шарики с размером маленькой горошинки, которые стекают по щекам от этого гнева, выходящего с паром и сильными шлепками руками по земле.        — Ты запретил мне улыбаться, запретил злиться на всех вокруг, ты запретил мне проживать моё детство, ты запретил мне любить! — Рассказывает о всех несчастьях своих Руслан, начиная вытирать «позор» с лица. — Запрети мне видеть, блять, запрети! Запрети мне слышать и говорить, запрети ощущать прикосновения… Запрети мне жить, запрети, давай!       В нервном выплеске эмоций Руслан разбрасывает и бьёт по всем подношениям то ломая их, то просто раскидывая по сторонам. Он чувствует, как сильно любит, как хочет добиться понимания к своей любви и своим ощущениям.        Он хочет жить и радоваться этому.        Он не трогает череп, он боится вдарить по нему, но, открывая книгу с этими заповедями и словами Бафометовами, он принимается рвать страницу, где написано о свободе. Он быстро отрывает её от основной кучки страниц и разрывает на мелкие кусочки. Бело-желтая бумага разлетается, как конфетти на празднике. Юноша глотает воздух, прожевывает его носоглоткой и облизывает.        Он хочет дальше рвать и метать, но чувствует непосильную вину за это. Знает, что Хригоров может заметить пропажу, будет искать виновника, кому-нибудь точно перепадет.        Но главное, Бог, тот, кто держал его на плаву, по странной причине стал объектом ненависти в этом психозе и выплеске всего негатива.        Руслан падает на бок и, сжимаясь в клубочек, начинает переваривать весь круговорот эмоций. Хочется утонуть, пропасть или просто провалиться под землю на некоторое время: страшно, обидно и злостно.        Он читает молитву, пытается извиниться, но на языке ничего не крутится даже, лишь слюни разбалтываются по всей ротовой полости.        Темноволосый пытается вернуть все как было, рассматривает недостающую страничку и сжимает пасть свою. Он кладет руку на череп, подхватывает книгу, потрясывает головой и, будто осознавая что-то внутри себя, шмыгает носом.        — А ты вообще есть? Может я верю в пустышку?        Нет сил разбираться в этом. Руслан любит Бафомета, он уважает его, а в деревне ему настолько привили эту верность к Божьим сущностям, что он не может просто так избавиться от этого.        Но будто частичка этой любви резко откололась. Будто хочется ослушаться и начать жить по другим, своим правилам.        — Я тебя уважаю, Бафомет Мудрейший, но его я до безумия люблю. Даже если он меня нет. Разреши мне, пожалуйста, не бояться этого.        «Разрешаю!» — Говорит что-то в голове.        Только это не бог.        Это сам Руслан.