Ты веришь в бога?

      День начался не сахарно.  Сквозь туман и мелкую мрячку, состоящую из мелких-мелких капель, слышен был вой громкого ветра, хлыставшего своими руками по щекам. Не хватало этой картине лишь сугробов и снежных вьюг, которые будут кружиться над домами и свистеть, будто дразня всех вокруг.       В дом двери быстро распахнулись, было уже не раннее утро, но Даня все ещё сонно мазал глазами по полу, то и дело прикрывая их на доли секунд. На порожке стояла зареванная, очень испуганная цыганочка. Её волосы были растрёпаны, сама она дрожала, скрежетала что-то голосом странным.        — Тамарочка, чагось случилось-то? — Тут же подлетела Любовь, хватаясь за её длинную юбку грязными руками.        Сквозь её всхлипы и мычание было тяжело понять все фразы. А пока рыжеволосый спал в одном ботинке… Не разобрал абсолютно ничего. Поэтому Данила продолжил водить спящими глазами по деревянному столу, пытаясь то провалиться в царство Морфея, укутываясь приятными грёзами, то выйти из убаюкивающих колыбельных.        А страх на Руслане появился незамедлительно. Он не был чрезмерно жутким, но холодок по его спине точно пробежался, из-за чего он на импульсе подпрыгнул с лавки, на которой сидел и нервно перечитывал их домашнюю библию, расспросил бегло о чем-то цыганочку и схватился за плечи Рыжего, туда-сюда их дёрнув.        — Проснись уже, проснись!        Раздуплиться было тяжело, но после такого «аттракциона» Кашин злобно обернулся, не понимая ничего.        — Ивашка пропал. — Объяснил кареглазый, вздыхая встревожено. — Идём, искать нужно беднягу.        На небе образовывалась настоящая чёрная дыра, которая то сгущалась, то расходилась, но всасывала в себя все лучи солнца, не давая свету и теплу пробиться.        Рёва потупила свой взгляд, а когда парни начали выбегать из дома, поднявшись наконец-то с мест своих, кудрявая схватила за рукав Тушенцова, на себя потянув.       — В лес идите, сразу идите… — Говорила она, пытаясь успокоиться, что получилось у неё с переменным успехом. — Вы разделитесь там, пока светло, пока хорошо ещё… Я сейчас прибегу, помогу..        — Да сиди ты! — Ругается бабка, двигая девушку с пышными формами вглубь избушки. — Ишь ты, бегать она собралась…        Дверь хлопнула, друзья оказались на улице. Ветер завывал довольно протяжно, трепал волосы и обветривал своими потоками влажные от слюны губы. Кареглазый, вздохнув пару раз, проговорил что-то очень быстро, чего Данила разобрать не смог. Он понял лишь одно: он должен идти искать Ивашку по лесу.        А не расслышал он ничего, потому что снова взгляд его приклеился к холодному лицу, к этим мягким чертам лица с замученными глазами. В груди то и дело что-то томилось, пластом наваливалось, если этот человек оказывался рядом, если он болтал что-то и своим бархатистым голоском «облизывал» барабанные перепонки.       Вся натура его сводила с ума зеленоглазого до такой степени, что он перестал смотреть и замечать хоть что-то вокруг, кроме силуэта с тёмной причёской «под горшок».        На ветру эти волосы развеваются, порой закрывая карие очи. Он голову так странно поворачивает, смотрит, вглядывается. Руки за спиной держит, но даже так нет какого-то страха к нему: он не прячет там нож или другое оружие, чтоб убить. Он медленно перебирает свои же пальцы, нервно отдирая кожу вокруг ногтей.       При свете одного лишь костра он становился свежее. Его лицо светилось, сам он превращался в сгусток тепла и радости, а как хотелось его потрогать.        В прошлую ночь он судорожно сжигал что-то: это была бумага, листы исписаны красивым почерком. Все буквы были выведены пером, но до того ровным, будто каллиграфические буквы напечатали.  На вопросы от Дани как-то отнекивался, но просил остаться рядом.        «Ты будешь ещё тут? Уходишь? Нет? Не уходи…» — Жалобно пищал юноша, усаживаясь рядом с костром.       Страх перед пламенем никуда не девался, из-за чего Данила сидел чуть поодаль. Лишь наблюдал, изредка стискивая зубы, наблюдал за танцами огня.        Спать становилось тяжелее. Под боком лежал Руслан, свернувшись клубочком в сене. Он мило сопит и, кажется, даже не представляет всех этих чувств.        Он не представляет этих чувств, ведь убеждён в их невзаимности.       Тушенцов ещё в ту спокойную ночь о себе сообщил, а Даня держит в себе не только желчь, но и парное молоко, идущее прямиком из сердца. Этот коктейль эмоций смешивается, превращаясь в едкую субстанцию, которую стыдно напоказ открывать.       Убеждения внутри тем ещё змеиным клубком осели внутри, не давая и слова сказать насчёт какой-то влюблённости, которая с ног до головы пытается изменить Кашина. Пытается встряхнуть его, но внутри что-то рыпается. Это одно чертово крыло, которое то нитками, то степлером пытается гомофобию присобачить назад.        Но какой же камень падал на сердце, когда в мыслях туманом проносился Руслан.        Сначала всегда вспоминалось личико. Совершенно неулыбчивое, бледное, сонливое. Фантомными прикосновениями Данила ощущал мягкость красных щёк. Он щупал его нос, брови прилизывал, слюной перед этим смочив пальчик. А далее ладони поправляли разбросанные по лбу пряди волос, собирая их в ровный ряд. Кисти двигались ниже, к плечам широким. Ключицы резали кожу своей остротой, а шея манила своей неприступной чистотой и одним лишь рубцом длинным, поставленным противным Хригоровым.        Его запястья в таких представлениях бесформенно болтались, а Кашин хватал их и долго рассматривал. Они случайно обхватывали веснушчатую кожу, усыпанную вечными шрамами, сжимали эти участки, но совсем не чувствовалась ни боль, ни неприятность от этого; лишь славная и сдавленная тишь внутри.       Вопреки всем спокойным и безмятежным мыслям, Даня всё равно подчинялся зверью внутри и видел его и голым. Всегда один и тот же: очень хитрый, но робкий, смущённый парень, скрещивает руки на груди и сидит в «позе ребёнка», голову опуская вниз. В глазах играл мерцающий огонёк жажды любви и признания.        Тушенцов никогда не был таким, но зеленоглазый и не хотел передавать ему интимные желания, молча закрывая рот на замок.        Рыжеволосый в очередной раз пытается схватить туловище и утонуть в нём, но оно превращается в летучий дым, растворяясь в пустоте.       Теперь в этом разуме не было ничего, кроме противных Ломки, Гомофобии и иных созданий прошлого Рыжего.        По ушам будто ударяли металлическими тарелками, создавая громкий-громкий звук, который в ушах не прекращался, а лишь усиливался с каждой новой попыткой увидеть его или себя принять.        К его шее привязана цепь, уходящая куда-то под землю. Но бежать смысла нет. Настолько сильно он устал пытаться сбежать от себя, так долго топил эту дюжину негодований в себе самом, что хотелось разорвать себя на кусочки, вырвать глаза и зашить рот огромной ржавой иголкой синими нитками, какие используются в медицине.        По извилинам будто ползают маленькие жучки, мнущие мозг своими миниатюрными лапками и грызущие крошечными зубками мягкую плоть.        — Ивашка! — Кричит Даня, бегая по лесу, всё ещё пытаясь идти по поставленному изначально плану.        На деле по лесу он будто бегает от самого себя, хоть не видит в этом никакого смысла. Сколько бы не сдирал с себя слой за слоем этого «старого облика»… Что-то останется внутри и будет так сильно мучить и издеваться, что захочется лишь смерти.        Тучи всё ещё сгущаются, деревья шевелятся сильнее, раскачиваются в разные стороны, маша своими руками-корягами. Птицы с громким чириканьем улетают в более безопасные места, а веснушчатый носится по лесу с воплями. Останавливаясь около дерева, под которым покоится могилка Бафометова, Данила быстро харкает в череп и щёлкает своими зубами. Вытягивает средний палец посылая дух, который там живёт и улыбается.       Вера — одно из главных препятствий на пути их любви, которой точно не случится. Рогатый чёрт своими лапищами удерживает Руслана в тугом кольце, не давая выйти ни на секунду. Сколько не доказывай бледному — всё бесполезно. Он будто не слушает совсем, отнекивается и просит делать вид, что ты веришь в козлика, лишь бы не убили.        «Да на кой чёрт меня не убивать, если другого выхода тут и нет?»        Сидя у прошлого костра, в голову заходили разные идеи.        Одна из них — броситься в палящий танец языков, чтобы сгореть в своём собственном страхе, чтобы умереть, но убежать от внутренних терзаний. В горле так сохнет, когда кареглазый что-то рядом делает, что ни один глоток жидкости не поможет.       А шатен хранит такую вечную верность, что готов поделиться своей собственной слюной, лишь бы помочь другу. Нет, не другу, любимому.       Несколько попыток признаться в своём ответном неровном дыхании к Руслану всегда проваливались, не доходя даже до середины слов. Всё обрывалось на одном лишь «Я боюсь». А касания и движения так смущали, что хотелось под землю провалиться. В чужих тёмных глазах играют эти славные огоньки любви и прелести счастья, надежды в жизнь, только они не отдаются в глубине души, когда хочется удариться головой об стену и упасть замертво, чувствуя на губах металлический привкус.        Вырывая волосы из своей рыжей копны, зеленоглазый по-настоящему проронил пару слёз. Это было от боли, которая заставляла его улыбаться и всплакнуть одновременно. Организм так сильно издевался, что ни одна сигарета бы сейчас не помогла, что уж говорить о простой табакерке.       Оказываясь вновь в пустоте, Даня замечал зеркало. Отражение его выглядит небрежно, будто уродливее в несколько раз. Он щупает себя грязными руками, будто проверяет на наличие определённых частей.        А в голове снова лишь один Руслан. Горький, сладкий… Каков он был на вкус — неважно. Главное, что эта солёность жажды так сильно въелась, что тяжело оторвать и просто забыть.        Жмуря собственные веки, рыжеволосый начинал видеть яркие вспышки и звёзды, мерцающие тут и там.        Рука с подбородка скользит к переносице. С неё точно в глазное яблоко.        Веко приподнимается.        Своей собственной рукой, своими острыми ногтями, которые ломаются вечно, Даня трогает склеру. Она неприятно холодная, а ресницы на рефлексах обхватывают пальцы. Радужка не двигается со своего места. Неподвижно застыл зрачок, лишь изредка делаясь чуть больше, когда пальцы перекрывают поток света.        Разошедшаяся боль по груди бьёт так сильно, что Даня полноценно впивается пальцами в стеклянный хрусталик и вытаскивает его, чувствуя, как тянется зрительный нерв и другие ошмётки.        Это дается ему с большими усилиями, но маленький шарик скользит в ладонь. Кругом льется кровь, такая вязкая и ярко-бордовая. Но Данила совсем не рыпается, не стонет. Он оставшимся зеленым глазом пытается зафиксировать взор на одной точке. Тонкая полоска какого-то сосуда рвётся, выглядывая из этой черной дыры, ведущей куда-то в пустую головушку.        А белая ягодка с болотной кляксой посередине все ещё в руке. Даня открывает свой рот и на вкус пробует эту сукровицу, эту плоть и, будто на закуску оставляя, пробует зеленоватый глазик, прожёвывая око зубами. То разлетается на кусочки, напоминая совершенно не сладкий мармелад. По подбородку быстрым ручейком стекает слюна, смешанная с кровью, языком тут же слизывается. Вкус этой смерти током прошелся по сознанию, желая продолжить. Продолжить саморазрушение, самоуничтожение, только теперь по-настоящему. Не придумывать себя в мыслях, издеваясь и тыкая пальцем, а попросить кого-нибудь совершить подобный акт, пока Кашин будет улыбаться до ушей. Или рыдать, как ребёнок.        Обтираясь плечами о каждый ствол дерева, стараясь расцарапать корой руки и ноги.        Он не может перестать думать о Руслане, представляет, как именно этот бледнолицый парнишка продолжает подобные издевательства, стараясь изуродовать лицо с веснушками.        Тонкие пальцы тянут за верхнюю губу и стараются разорвать её. Боль не физическая, а моральная комом расползается по груди.        Но утешить болезненную душу хочется очередными шрамами и ударами.        Рыжеволосый громко вздыхает, за уши хватается, которые краснеют с каждой минутой всё сильнее и сильнее.        Так много образов его ещё никто не окружало. Он давно начал себя во всём обвинять, но сейчас особенно. Настолько сильно, что хотелось тыкать в собственную грудь пальцем и смеяться, как над весёлой обезьяной в зоопарке.        Некогда хоть какое-то желание жить превратилось в сотни мотыльков и растворилось в туманном дне, где не видать ни неба, ни солнца, ни макушек деревьев.        На маковку начинают валиться громадные капли холодного дождя, впитывающиеся в рыжие пряди. Где-то далеко громыхает, а звук расползается с ленивой скоростью, поглаживая зелёную траву и сухие коряги со всех сторон. Живность в лесу будто исчезла насовсем: ни птичьих баллад кругом, ни беличьих трюков на ветках, ни заячьих следов неподалеку. Всё закружилось в вальсе времени, играя под дудку неизвестной сущности, которой хочется поиграть с людьми.        — Ваня, блядина ты такая, где ты… — Злится Кашин, клацая зубами о зубы.        Он специально щурит один из очей, пытаясь представить себя без зрения. Ладонями давит на глазные яблоки, будто старается выдавить их не у себя в голове, а в реальности.        Не было бы у него глаз — он никогда бы не заприметил манящей внешности Руслана, никогда бы не появился здесь в принципе. Он хочет забыть всё, что было между ними, ведь это приносит так много боли, которая ломает рёбра.        Тушенцов будто и есть Гомофобия. Ведь именно рядом с ним Кашин напоминает себе о нормах и правилах, помнит о своих убеждениях. Зыбкий дым в голове сгущается, и Данины щеки неаккуратно удерживают женские и противные руки госпожи, пачкающей кляксами разными это лицо.        Это чувство вины представляло из себя очень озлобленное существо, напоминающее женщину, требующую от тебя каких-то знаков внимания. Она гневно жмурится, хмурится и вечно хватает зеленоглазого за любые места туловища, укалывая и жаля.       Гигантская капля падает точно на лоб и разбивается на множество крошечных шариков из пресной воды. Ветер заламывает ветки и сучки, сдирает с них некрепкие листочки, а Рыжего тащит за кисти куда-то с собой.        Новое и новое отторжение появляется с каждой секундой. Непонятно желание, неясен мотив. Но Гомофобия медленно сшивает одну губу с другой, вызывая какую-то панику и стресс.        Он никогда не скажет ему «Я люблю тебя». Он не сможет открыть свой рот, чтобы закричать, завыть в плечи шатена. Он не может ему признаться, ведь застрял в собственном кубе разочарований, нравов и убеждений.        И, пытаясь головой двигать в разные стороны, чтоб оставить хоть маленькую щёлочку меж уст, Даня лишь делает хуже, вспоминая каждый вопрос от Тушенцова.        Ему хочется лишь смерти.        Ноги несут по лесу зигзагами, веснушчатый старается держаться лишь одной стороны, ориентируется по зарубкам, но туман в разуме поглощает всё оставшееся место, вытесняя хоть какой-то здравый смысл.        Желание вырвать и выцарапать себе очи было настолько сильным, что Даня начинал часто тереть свои веки. Ему не хочется видеть себя: такого противного и алчного.        Ему не хочется видеть Руслана, который манит к себе этой загадкой внутри.        Он боится любить, но привязался настолько, что теперь не вырваться из этой хватки.        Если раньше его таскали за шкирку жестокость, ломка, недоверие и другие подобные существа, то сейчас, даже не пытаясь прикоснуться, его мучает любовь.        Яркая, очень манящая и сверкающая, но на пути к которой лежат тысячи осколков, впивающихся в ноги.        По вискам стекают круглые и прозрачные капельки, напоминающие пот. Хлюпая по размякшим дорожкам, в абсолютном беспамятстве зеленоглазый попадает на больно знакомую поляну.        Он испытывает от неё странную тревожность и нервозность. Здесь будто тут и там заточены какие-то звери, которые выпрыгнут и задушат, чего парень, в принципе, очень хочет.       Проходя немного вперед, Даня замечает несколько стволов, на которых выточены могилы Бафомета. Под одним из деревьев кто-то упорно копошится, роет размякшую землю. Остриё орудия втыкается в грязь и, собирая её в эту ложу, выкидывает куда-то за пределы.        Рыжий медленно подходит к яме и находит там Ивашку, промокшего с головы до пят.        Яма была довольно крупная, из-за чего его при сгорбившемся положении нельзя было заметить. Он стоял с лопатой, продолжал копать. Его не волновал дождь, не волновал пришедший сверху, он лишь тяжело дышал, но вытирал пот и начинал прокапывать свой «путь» дальше.        — Ивашка, ты что делаешь-то?.. — Спокойно произносит Данила, вглядываясь в стенки вырытой земли.        Тут и там разбросаны мелкие черви, копающиеся в сырой почве, пытаясь найти пропитания в этом грунте.        — Рою. — Не прекращая работу, отвечает сухо мальчишка, запыхавшись окончательно.        — Давай вылезай, тебя все ищут давно. И как ты столько вырыть успел?        — Я ночью сбежал.        На поверхности лежала обугленная палка от факела, которая, по всей видимости, была затушена самим мальчиком.        — Ваня, хорош дурака валять, пойдем домой.        — Нет у меня дома. Мой дом — мамка и папка. Я к ним иду. Могилу себе рою.        Ванька наконец-то перестает копать, но выпрыгивать не собирается. Он поворачивается, сверлит глазами душу, лопату удерживает руками и покачивается немного.        Даня удивленно кривит губы, брови поднимает и хочет что-то спросить, да на языке слова даже не вертятся.        — Бог утащил их с собой. И мне наказал так сделать. Я не уйду. Только к ним. — Стоит на своём ребёнок, злостно шипя.        — Но ты ведь маленький совсем, жизни ещё не видал, Вань, перестань так говорить… — Утешал двенадцатилетнего мальчика Кашин, чувствуя, как сам столкнувшись с такой проблемой, не может её решить.        — Что мне видеть? Как умирают все друг за другом?        Этот вопрос поставил юношу в тупик. Он почесал репу, осмотрелся по сторонам и вздохнул с нерешительностью.        — Даня, — Начинает вдруг Ивашка, прилизывая мокрые волосы к макушке. — у тебя ведь тоже никого нет? Пойдём со мной? Умирать вдвоём нестрашно, да? Я один боюсь, прости Боже.        И всё стало ненастоящим.        Веснушчатый смотрел на могилу, на грязь внутри неё, на огромную гору земли, которая раньше лежала внизу. Совсем рядом лежат тела мертвых супругов — Бори и Нади. Их трупы сжирают сотни, нет, тысячи длинных белых червячков, ползающих по всему телу. От Боремира остаётся считанные участки живой плоти, а вот Надежда для микроорганизмов — самый сок, умерла не так давно.        И Ивашка хочет лежать с ними, хочет гнить, умирая от удушения под землей. Он хочет умереть рядом с родными, хочет лежать и не просыпаться от шорохов или пения птиц.        Даня вспоминает тот самый роковой день, поделивший его жизнь на несколько половин. Он соединяет свои руки, будто они перевязаны, смотрит в самую глубь могилы и представляет тёмную ночь, в которой он впервые увидел Бафометовых детей.        Он не боялся смерти, но не желал её. Ему было всё равно. А сейчас?        Всё поменялось. Он слышит шёпот в ушах, видит силуэты и образы, он жаждет смерти, он хочет упасть в могилу и умирать от всех болезней мира, хочет лишиться этой жизни и никогда её не видеть.        Ему тяжко вспоминать каждый момент, проведеный тут. Он хочет извиниться перед всеми.        Перед мамой, друзьями, всеми девушками.        Перед Русланом.        На этой мысли зеленоглазый скользит точно в могилу, пачкая свои штаны в тягучей грязи.        Рыжеволосый комком сгребает себя в углу ямы, как в тот самый день. Он упирается головой в колени, смотрит в пустоту, слышит громкий дождь и начинает думать.        Он начинает ждать прилива счастья за содеянное, пытается сфокусироваться на гадкой гордости, давя собственными руками душу.       Но что-то не так.        Покоившись в этой могиле, пытаясь найти вечное умиротворение, Дане становилось всё хуже и хуже. Он в такой же ситуации, как был раньше, даже лучше, он умирает с вторым человеком. Он пришел сюда добровольно, желает проститься с жизнью и забыть всё, что было с ним сделано.        Но почему-то его трясёт, всё тело чешется, а зубы стучат, но не от холода. Истома не подходит к ногам, она вовсе испарилась из тела, ведь все вены и сосуды забиты паникой.        Даня боится. Он боится умереть.        Раньше он знал, что умирать — нестрашно. Мог спокойно лечь под дулом пистолета спать, набухаться в хламину, зная, что от такого количества можно отбросить копыта, он всё осознавал, всё делал.        Но сейчас он дрожит от одной лишь мысли. Он хочет выбраться отсюда и убежать далеко и надолго. Его штаны и кофтан начинают пропитываться темно-коричневой почвой, по ногам ползают дождевые черви, а запах влажности и леса пытаются успокоить распереживавшийся разум.        Ему нечего было терять раньше. Всё его владение состояло из рыжих прядей, хитрого взгляда и высокого роста. Он глотал горючего из каждой стеклянной или пластиковой банки, высушивая дно до последней капли. Он жил так, как боялись бы жить все: в бедности, с зависимостями и без людей рядом. Но Кашину было фиолетово, из-за чего он и не боялся отправиться в вечные скитания будучи духом.        Но сейчас у него что-то есть.        Есть Руслан.        Заботливый, скромный, очень красивый и добрый, самый родной и любимый кареглазый парень, которого он когда-либо мог увидеть.        Он вспоминает каждые слова шатена о смерти.        «Я раскопаю твою могилу…»        Он не выдержит без Дани, а Даня, в свою очередь, не может даже умереть без его взгляда или рук на плечах.        И если сравнивать его с Ивашкой. Чем они отличаются?        Ваня умирает рядом с близкими, хоть мёртвыми, но он чувствует их, знает, что они рядом.        А Рыжий свернулся клубком в углу и мечтает о родном, боясь, что больше не увидит его.        Ему хочется его поцеловать, если вдруг нужно умирать. Хочется облапать те красные щёки, хочется облизать их, покусать и немного похлестать. Хочется потрогать позвонки на спине, исследовать ключицу, сжимать кожу бёдер, кусая руки и обнимая талию.        Хочется быть с ног до головы усыпанным этими прикосновениями. Ему не нужны какие-то богатства, женщины, ничего не нужно.       Ему не нужна эта смерть, если он будет без него.        Либо Тушенцов, либо никто другой.        Но он продолжает смирно лежать на сырой земле, когда влага скапливается у него на лице. Он будто прикован цепями к дну могилы, будто не может сбежать. Ему хочется визжать, как визжит младенец, просящий молоко, ему хочется признаваться в своих чувствах внутри, но каждое слово фильтруется при выходе на свободу, снимая с себя «всю неправильность».        И, разлагаясь в прослойке из почвы, смешанной с дождевой водой, Данила дышит так тяжело, как не дышал никогда. Он зубами щёлкает и будто бы тем самым пустым глазным яблоком смотрит сквозь все препятствия. Он вспоминает, как в своих мыслях пережёвывал «белую мармеладку», лишая себя возможности вновь увидеть свои чувства, ведь вся боль сосредоточится на пустом пространстве.        Но всё стало лишь хуже.        Сквозь эту пелену собственного познания, сквозь свистящие потоки ветра и громких дождевых капель, зеленоглазый слышит чей-то голос, хлюпание по грязи и запаханное дыхание с таким отчаянным, но очень быстрым кашлем.        Поднимая голову наверх, он ожидает чего-то, будто надеется, что с этого неба спустится самый яркий лучик ангельского света, который дотронется до холодной руки и приведёт, вернёт в жизнь.        Бурчание и недовольный разговор скользит по лугу. Рыжий кидает взгляд на мальчишку, который облокотился о стену вырытой ямы, медленно двигая синеющими губами. Он замёрз, но искренне счастлив, находясь «рядом» со своей семьей, своим счастьем.        А Даня один. Один на один со своим страхом, теперешним страхом смерти.        Старуха с косой своими костлявыми руками хватает юношу за плечи, будто пытается утащить с собой, а веснушчатый брыкается, ожидая, что сейчас, прямо сейчас придёт его радость, его смысл встать и пойти.        Два силуэта смотрят вниз: Руслан и Маша. Машка пугливо раскрывает свои глаза, наполненные влагой, пугливо что-то тараторит и Руслана дёргает.        — Нашёлся, Руслан, он нашёлся!        Но Тушенцов обмякшим взглядом прилип в ютившегося рядом рыжеволосого. Он тоскливо поджимает губы, выдыхая с каким-то смешанным облегчением.        Его волосы так смешно облипали очертание головы, но всё равно редкие волосины торчали в разные стороны, напоминая какую-то живость.  Маша бегает вокруг, уныло рыдая, не переставая дёргать шатена, который не откликается ни на единый звук.        — Я тебя искал. — Вдруг тихо молвит кареглазый, как бы говоря это мальчишке. — Ты зачем убежал?        — Мы тебя все искали! — Добавляет испуганная Машенька, складывая руки у груди в замочек.        — Я хочу к маменьке с папенькой. Меня Даня понимает. Он со мной остался, тоже хочет уйти.        Даня тупит стыдливый взгляд в свои ноги, пальцы которых зарываются в противное «болотце». Защищаться смысла нет, шатен и так всё понимает. Ему тяжело, хоть виду он старается не подавать.        — Вылезай. Давай. — Просит темноволосый осматривая всю могилу, лопату, лежащую на дне, но главное, осматривая своего любимого.        — Я не пойду никуда. Я хочу к ним. — Вжимается сильнее в землю Ваня, шипя и скалясь. — Я умираю, я иду к Богу!        — Ваня, не глупи! — Писклявым голосом взмахивает Машка, стараясь не испачкать своё платье в дождливой сырости.        А темноволосый стоит неподвижно и так разочарованно закрывает свои глаза, чешет мокрую макушку и кусает кожу на губах, что стыд сжирает Кашина настолько сильно. Он не решается больше взглянуть на него, как бедный родственник сидит в углу и упирается лбом в колени, обнимая ноги под ляжками.        — Пошли домой, пожалуйста, пошли домой, прошу. — Умоляет Руслан, смотря сверху вниз своими жалобными глазами.       Он говорил это Дане, своему любимому рыжему пареньку. И Кашин чувствовал это, он краснел и расчёсывал свои собственные ноги до громадных темных полос, из которых вот-вот начнёт сочиться яркая кровь. Но Рыжий не двигался, ему хотелось, чтоб все пропали, хотелось, чтоб все сейчас же ушли, но остался только бледный, в глаза которого так страшно смотреть.        — Тебя там ждёт Тамара. Она так переживает. И я переживаю, жду. Ваня, пойдем. — Продолжает кареглазый, подавая руку мальчику. — Жизнь не заканчивается на чем-то одном, по себе знаю, Вань.        По робкому вздоху Данила понял, что он всё-таки вылез.        Он недоверчиво фыркнул, что-то крикнул Дане и тут же затих, когда его начала освящать всеми молитвами Мария, произнося разные слова и звуки. Лопату она прибрала с собой.       — Отведи его домой. Мы сейчас подойдём. — Мяукнул Тушенцов, присаживаясь на корточки у ямы для «покойника».        Даня поднимает глаза, как провинившийся пёс рассматривает товарища, лицо которого наполнено этим теплом и страхом. Они совершенно неподвижны, но капли, стекающие по их коже прерывают всю идиллию, заставляя иногда вздрогнуть от холода.        — Ты хочешь умереть?        — Я боюсь.        — Мне лечь с тобой?        — Да, прошу, да.        Проходит буквально пару секунд, и шатен оказывается внизу, стараясь не упасть лицом в грязь.        Кашин наконец-то вытягивает свои ноги, буквально ложась в позу умершего.        И Тушенцов подворачивает штанины и, как маленький зверек, прилепляется к груди любимого, утыкаясь губами в прохладную шею.        — Я умру с тобой. — Мурчит кареглазый, хватаясь своими руками за тело родного.        И каждое его касание превращалось в тоненький укол. Он тёрся носом о скулу веснушчатого, прижимался ближе, пачкая свою одежду в грязи, он лежал и собирался лежать так до конца, до того момента, пока зеленоглазый не встанет и не уйдёт на своих ногах.        Он любил так искренне, так прямо показывал и рассказывал о своих бурлящих и кипящих эмоциях.        Даня был первой и последней любовью Руслана, он был его опорой и главным смыслом. Шатен нашёл своё счастье и хватается за него такой мёртвой хваткой, какой никакой орёл не схватит свою добычу.        И, хоть капли грозы падают на их лица и разбиваются на тысячи водных шариков, он всё равно покорно умирает рядом, ждёт каких-то действий. Он очень спокойно дышит в шею рядом, оставляя следы своих неразборчивых и очень кротких поцелуев. Он обхватывает, будто подушку, Рыжего ногами, держит ладонь на груди.        Шатен слышит каждый вздох, каждый удар сердца. Он что-то неразборчиво шепчет да греет так, что весь лёд на душе раскалывается и тает, стекая куда-то вниз.        — Почему ты хочешь умереть? — Шикает кареглазый, не открывая своих очей.        — Ты меня так любишь, а я делаю слишком много дерьма. Руслан, я убиваю тебя, я плохой, я не достоин ни тебя, ни твоей любви.        — Но я ведь так люблю тебя. Как я тебя люблю, ох, как люблю, ты даже представить себе не можешь эту любовь, мой любимый Даня... Не уходи от меня. Не уходи.        Рыжий молчит, зарывается ногами в землю.       Ему противно. Не от Руслана, а от собственных ограничений, которые и привели его в эту могилу. Он зарывает не только себя, он тянет сюда и юношу. Он пытается убежать, но каждый раз бегает, как белка в колесе.        Только теперь ему настолько страшно умирать, что он хочет встать и убежать. Но все ещё не может. Гомофобия будто держит, но не для Руслана, а для смерти этих противных чувств.        В этом внутреннем мире у Данилы нет глаза, а рот зашит плотными нитками, из-за которых он не может ничего выкрикнуть.        Кашин лишь шевелит руками переворачивая шатена к себе. Теперь бледный лежит ровно на теле с веснушками, а грудь ему служит подушкой.        И прижимая его ближе, настолько близко, насколько позволяло собственное тело, Даня будто ломался изнутри. Хотелось его прочувствовать и понять, спуститься в глубины, пройтись языком по мягкой коже, так медленно впиваться зубами в шею. Но он просто медленно умирал в его объятиях.        Темноволосый поднимает свою голову, смотря на друга чуть сверху.       Капли падают на бледное личико, стекают по щекам вниз, а затем срываются с одной поверхности, падая на уже мокрую одежду Данилы. Кашин хочет положить свои руки на румяные щёки, хочет устами присосаться к чужим устам, хочет снова исследовать и попробовать на вкус эти губы. Кашин ноет внутри, пытается вырваться из клетки Гомофобии, но ничего не выходит. Он пластом лежит на спине, как парализованный: двигает лишь глазами, тяжело дышит и иногда моргает.        — Скажи что-нибудь, Дань. Скажи.        Рука бледнолицего скользит к подбородку младшего. Большим пальцем он гладит алые губы, ощущая их мягкость и влажность.        Зеленоглазый открывает свой рот и языком облизывает палец. Он заставляет скользнуть его к зубам, оставляет водянистую плёночку на коже, круговыми движениями слюнявит так обильно, что жидкости в ротовой полости почти не остаётся.       Вытаскивая пальчик, пока за ним тянется тонкая полосочка слюны, старший рассматривает руку, стараясь не смешивать дождевую воду с той ценной, родной слизью.        Смотря точно глаза в глаза, Тушенцов кладет фалангу к себе в рот, слизывая всю «воду» из железы. Он щурится, проводит органом вкуса по всему периметру конечности. И наконец-то завершает эту процедуру, вытаскивая часть руки из рта.        — Твои глаза отливают голубым. — Говорит Руслан, вытягивая руку к любимому лицу.        С этого лица он стряхивает пару капель пресной воды, рассматривая Даню во всей красе.        — Какой же ты красивый. — Говорит Даня вслух, стараясь сорвать с себя нитки. Он хочет вскользь упомянуть ещё много слов, но ему не позволяет Госпожа Гомофобия, закрывающая его рот руками.       Тушенцов усаживается на ноги, раскиданные хаотично вдоль стенок могилы. Он рукой ведёт с шеи по груди, к которой прилипла мокрая одежда, доходит до места между животом и лобком и сжимает кожу там с каким-то усилием.        — Помнишь, что я никогда не смотрю на обнажённые тела? — Невзначай упоминает Тушенцов, стараясь отвлечь их от похоронной атмосферы.        — Помню.        — Мою маму сожгли абсолютно голой. Меня заставили снять с неё бюстгальтер, ведь они не знали как это сделать. Я видел её полностью нагой. Я видел, как она такой сгорает. До этого я не помню, чтоб видел голого тела в такой красе.        Он остановился и перевёл взгляд на лес, чуть привставая, будто убеждаясь, что никого нет.        — Так к чему это я… Ты не мог бы снять рубаху для меня? Я хочу ассоциировать подобное не со смертью, а с любовью.        Подобный вопрос значительно смутил Тушенцова, но Даня без капли волнения на лице лишь немного усмехнулся.        Рыжеволосый привстал, мышцами спины держал себя в горизонтальном положении, поднимая свои руки немного вверх.        — Снимай.        Тушенцов замешкался, попытался отказаться, но, поняв, что отговорить младшего — дохлый номер, уселся поудобнее, руки протягивая к концу кофтана.        Облегающая из-за воды одежка с трудом отходила от кожи. Но Руслан с небольшими усилиями дёргал её наверх, обнажая грудь Дани, которая была усеяна множеством шрамов и порезов.        Нагое туловище во всей красе блестело и заливалось дождевыми каплями.        Руслан бегал глазами по груди, по костям, по ключицам. Он считал гематомы и синяки, рассматривал всё так тщательно и подробно.        Данила аккуратно взял руки друга и положил их к себе на грудь. Они были холодными, такими холодными, что становилось тепло. Кареглазый покраснел от макушки до пят, но смирно держался, думая, что справляется с главным страхом. Хотя, так и было.        Руки его начали медленно двигаться по периметру тела, поглаживая талию, грудную клетку и порой заходили на соски, странно касаясь их.        Он лапал, нежно трогал пресс, которого почти не было, считал пальцами рёбра и стыдливо уводил взгляд.        А Данила рассматривал его лицо, которое сияло и мерцало на фоне всего мрака, сгущающегося вокруг них, радовался и закатывал глаза от удовольствия. То ли из-за ладоней на теле, то ли из-за этого красивого лица. Его грудь поднималась, набирая воздух, и тут же принимала прошлый вид, выдыхая всё.        — Мы умрём, но не сегодня. — Говорит резко Данила. — Положи мне, пожалуйста, руки на уши.        Руслан тут же отрывается и очень осторожно закрывает уши Рыжего, всматриваясь в его прилизанные из-за воды пряди.        Сопротивляясь изо всех сил, сражаясь, как бойкая куропатка, Даня понимает, что не может разговаривать полноценно. Он желает быть глухим и не знать, что он говорит.        Поэтому, собираясь со всеми мыслями, пока его туловище вдоль и поперек ощупано Русланом, он закрывает глаза и, стараясь не подавать виду о боли внутри, которая тут же стреляет ему по всем точкам головы и сердца, громко, четко произносит одну лишь фразу:        — Я тебя люблю.