Ты веришь в бога?

      Острые клыки, жгучая слюна и злобный взгляд — всё, что было у лисицы. Она когтями впивается в грязную почву, и режут они, оставляют на земле четыре длинных, но не особо глубоких полосок.        Напротив стоит серый волк. С хищным оскалом и кипящей внутри ненавистью. Он совсем один, без стаи. Его манило это одиночество, с которым он и дошел до пустой поляны, где встречает зарю с рыжей лисой, хвост которой больше похож на ободранный воротник на некачественной шубки с рынка.        Чёрными носочками на лапках она стремительно шагает вперед, пытаясь распушить шерсть и спугнуть серого хищника с дороги. Взгляд мерцает на солнце, «животная улыбка» расширяется в две стороны, сопровождаясь громким шипением.        Одинокий зверь рычит, приподнимает верхнюю губу, из-за чего на верхней челюсти образуются мягкие складочки, а ноздри будто расширяются. Язык то и дело облизывает зубища, а лапы сами по себе немного заворачивают в бок, прикрывая все важные участки.       Громко щёлкая челюстями, лиса, в порывах голодного безумия, своими костлявыми лапами отпрыгивает от земли и так быстро нападает на серую шубу, что второй даже не успевает дёрнуться.        По лесу пробегается вопль дикой лисицы, которая пытается хилым хватом прогрызть кожу, чувствуя солёную кровь; визг серого, который в ответ сжимает челюсти у морды.        Это не дворовые коты, которые бьют в разные стороны лапами, стараясь задеть когтями глаза, нос или ободрать уши, это были громадные собаки, которые пытались подрать друг друга в клочья.        Бешеная лиса, сожравшая трупы собственных детей и одинокий волк, которого манит что-то вдалеке.       Сильные челюсти тёмного так больно сжимаются на груди, что рыжая лишь пикает, как мышь, только в десять раз громче, а затем лапами начинает ударять по животу, когда оказывается под мощным противником.        Клочки шерсти и брызги крови летят в разные стороны, но они оба живы.        Лисица, задними лапами полоснув несильно по розоватому животику, выбирается из-под крупного и старается отбежать, чувствуя превосходство со стороны врага.        Волк продолжает скалиться, рычит вслед, пытается догнать, но боли расплываются лесным ключом под кожей, из-за чего становится не до плутовки.        Заря рождает всё новые шрамы, новые слова и чувства.       А звери чувств, увы, не узнают.        Таких чувств, которые ощутил под своей кожей Даня, лёжа в могиле в обнимку с Русланом, не то что звери, другие люди никогда не смогут понять.        Град из мурашек тут же пробегался огромной ротой по всему телу, дыхание переставало звучать чётко и внятно, перед глазами плыла картина: то резко становилась слишком яркой, то рябела и, как на старом телевизоре, «шумела».        Холодные руки, что держали уши, дабы не услышать такого отвратительного позора, медленно стекали по скулам, обхватывая щёки.        Тушенцов был весь в грязи, напоминал тёмного поросёнка с очень милым взглядом.        Он улыбался. Улыбался, как никогда ещё раньше не делал.        Его кожа словно разрывалась в уголках рта, а губы становились краснее, будто кровь приливается с быстрым потоком к устам.        Глаза сияли, отражали каждую капельку воды, ресницы хлопали.       Рыжий никогда не видел мамы шатена, о которой второй с особым трепетом и заботой высказывался, но тогда младший был уверен в одном: кареглазый очень на нее похож. Каждый «мазок» его лица впивался в извилины мозга, вырисовывая полноценную картинку, нет, полотно этой святой иконы, выглядывающей из рамки в церкви.        Темноволосый очень медленно щекотал подбородок, а его улыбка медленно начинала сползать вниз, будто лимит закончился. Тушенцов шмыгал носом и, повторяя, проговаривая с той тёплой интонацией эти три слова: «Я тебя люблю», закрывал глаза.        Рыжеволосый упирался макушкой головы в бортик «могилы» и принимал очередные удары по спине розгами. Он слышал этот безумный голос, матерящийся тут и там, но он не слышал себя. Он не знал с какой интонацией он проговорил то предложение, не знал насколько громко, не знал как долго протягивал каждое слово. Он не знал абсолютно ничего, его переводчиком были эмоции на чужом лице.        И эти мгновения, когда бледнолицый улыбался от уха до уха, когда гладил румяные щёки, заливаясь собственной краснотой — всё это позволило на секунду взлететь, восхититься собственной любовью, которая пылала в сердце, а затем с грохотом упасть, когда веснушчатый начал понимать, что сделал это зря.        Он не сможет жить с этим признанием, ведь не повторит его. Ему слишком тяжело вырваться отсюда до конца: он находится в клетке зоопарка, над ним можно смеяться и тыкать в него пальцем, но он, хоть и выглядит как опасный хищник леса, всё равно не сможет выбраться, разорвав железные прутья.        Слишком тяжело было лежать в тот момент в грызущей тишине, особенно тогда, когда и Кашин, и Тушенцов готовы были оставаться в могиле вечно. Не потому что хотят умереть, а потому что здесь они одни, лежат под шумом дождя и могут ничего не говорить.        Человеческая оболочка будто срывалась, как скатерть со стола, когда в окно задувает слишком сильный ветер, оставляя на этих двоих лишь тревоги и переживания.        Руслан что-то очень слабо бормотал. О боге, о любви, об усталости.        А Даня пытался вновь оторвать, разрезать нитки на спине, вырывая со всеми нервами и сосудами крыло, держащее его на одном месте.        Признание… Как много смысла таится в одном лишь этом слове для Рыжего! Но как оно терзает, как сильно оно втаптывает в землю и так шаткое до невозможности нутро…        Особенно когда перед тобой сидит парень. Красивый. Его можно описать этим словом.        Руслан красив для Данилы и душой, и лицом, и своим крупным телом.        И сейчас они сидят на порожке собственного дома. Кареглазый воодушевленными глазами смотрит лишь на любимого, а остальное его не привлекает. Он похож на пустую оболочку, если вдруг очи его отвлекаются от веснушчатого парнишки.        Бледный готов вечность, даже не моргая, смотреть на одного лишь Кашина, готов ронять слюни без прикосновений, главное видеть его, видеть его разным: печальным, весёлым, оглушённым звонким поцелуем, агрессивным, испуганным, поддавшимся едкой пошлости, трогая тела.        Они оба были разными, знали друг о друге почти всё, но грызлись, как настоящие хищники. Раньше.        Сейчас что-то иное между ними. Данила шугается каждого прикосновения, а Руслан всё больше и больше боится трогать. Если раньше шатен слышал неприятности в свою сторону и был маленьким барашком, на которого зубы точит зверь, то сейчас этим же барашком является веснушчатый, который вжимается в собственного себя с дикой силой.        С того раза, когда они сидели у берега речушки ночью, ни Даня, ни Руслан даже вскользь не упомянули, как желают языком пройтись по алым устам, прижаться к друг другу и просто быть рядом.        Сквозь монотонные диалоги людей рядом, сквозь все эти никому ненужные слова от женщин, рычание Насти, визги ребяток, которые вышли порезвиться в последние минуты нахождения солнца наверху, они рассматривали друг друга и знали о своих тайных желаниях, знали насколько сильно сейчас хочется быть близкими настолько, чтоб пальцы переплетались в один громадный замок, груди тёрлись друг об друга, а кончики носа лишь мягко касались щёк.        Закат был очень мягкого цвета, он падал на лицо Руслана, делая его более живым, будто наполняя его кровью и душой.        К ним вышла Любовь, поставила свечку на порожек и присела рядом, наблюдая за заходом солнца.        Она была преградой для их переглядок, но при этом давала вдохнуть глоток воздуха и отвлечься от собственных загонов внутри. Её морщинистое лицо вызывало какую-то жалость.        Она сидела как-то скованно, очень стыдливо жмурилась, словно в глубине души знала, что нарушает какую-то идиллию. Старушка поправляла своё грязно-белое платье, отряхивалась от какого-то сора, а её губы странно складывались.       Она положила руку на плечо Тушенцова, притянула его к себе с особой лаской и прижала уста к холодному лбу, волосы ероша в разные стороны.        Тушенцов поёжился, встрепенулся, но от неё не отошел совсем, а лишь ласково убрал за ухо её торчащую седую прядь и долго моргнул, как делают коты.       — Сынко мой. — Заботливо проговорила Люба, медленно поднимаясь на ноги. — О чём хоть говорите?        — О любви. — Быстро добавил Рыжий, ухмыльнувшись незаметно.        Она засияла, зажмурилась и погладила рыжую маковку, проходя медленно в избушку.        — Любовь — это хорошо-о-о… Свечу занесите потом, с вами Бог.        Дверь со скрипом хлопнула и шатен мигом прилип к чужому боку, проехавшись по деревянной ступеньке, но перед этим убрал свечку на ступеньку ниже.        Кареглазый положил свою голову на плечо любимого, обвил его руками и тут же забылся в этой эйфории, дыша запахом пота и бормоча странные фразы, звучащие на каком-то выдуманном языке.        Данила пытался двинуться, но чувствовал себя снова прикованным. Он огребал от всех своих внутренних эмоций. Этой жестокой Гомофобии он старался сопротивляться как только мог, бегал от неё, прятался, но каждый раз она хватала его когтистыми руками, хлыстом больно ударяла по спине, оставляя глубокий шрам, по новой зашивала крылья. Теперь она использовала степлер: маленькие и железные скобочки с невероятной силой впивались под кожей, захватывая своими лапками эту плоть вокруг пернатого отростка. Им было тяжело даже пошевелить, но всё, навалившись сверху, быстрыми движениями продолжало пытаться впитаться в одно лишь это крылышко, оставляя свой след.        Гомофобия перевязывала конечность, ломка жидкими каплями обмокала перья, жестокость выдирала рулевые и контурные перышки, ломала их, а затем вставляла на место. Всё это вызывало дичайшее желание упасть и не двигаться.        Каждое касание темноволосого приводило к большим болям, ведь его съедало изнутри. Он одновременно хотел напиться, одновременно желал сломать кому-нибудь нос, но при этом его крутили «пидорские мысли», из-за которых он рвал на себе волосы.        Его глаза бегали из стороны в сторону, пытаясь сфокусироваться не на старшем. Но всё шло сикось-накось. Он пытался справиться с собой, пытался сделать хоть что-то: вспомнить Совесть и её советы, дать какой-то отпор и собрать всю волю в кулак и прижать бледного к себе, обвивая его руками, сжимая его рёбра до той степени, чтоб они чуть ли не ломались.        Внутренние эмоции скакали, не давая зафиксироваться на чем-то одном. Зеленоглазый закрыл своё лицо, пытаясь скрыть красноту от смущения, злости и печали.        А темноволосый приласкал его своей рукой, стараясь будто успокоить, не зная всех этих эмоций.        Он встал с плеча и, ощущая эту грусть, которая таилась под грудью сожителя, тяжело вздыхал.        — Тебе грустно? — Задаёт юноша очень банальный вопрос, так по-детски, но с такой искренностью.        — Да, очень. — Отвечает робко Данила, колени подгибая к лицу. — Меня снова внутри всё так душит. Стыдно, что не могу тебе даже снова признаться. Не могу себе признаться.        — Тебе не нужно признаваться. Я вижу все твои чувства без слов. — Успокаивает бледнолицый своего друга, спускаясь на ступеньку, где уже горит свеча, танцуя своим маленьким пламенем.        — Даже если это правда, — Резко отрезает Кашин, начиная бороться с собственными тревогами. — мне становится очень плохо от осознания того, что я не могу выдавить из себя ничего.        — Даня, я видел, как ты сражался с самим собой в могиле. Тебе было невероятно сложно, но ты смог мне признаться. Я помню этот тембр голоса, помню твою интонацию… Я слышу те три слова, помню твоё лицо. Тебе не нужно себя мучать, чтоб пытаться сделать это снова.        — Ты не понимаешь… — Выдыхает веснушчатый, кусая собственную руку, стараясь сжать кожу настолько, чтоб кровь из раны начала сочиться солёным ручьем, но тут же отпускает, почувствовав неприятные ощущения. — Это мешает мне любить тебя полноценно. Я хочу… Я пытаюсь что-то делать, но мне вилами протыкает сердце… Не знаю, было ли у тебя такое…        — Не уверен. — Плечами дёргает кареглазый, почесав свою репу. Он медленно касается красноватых коленок, на которых виднеется пару шрамов от падений.       Руслан пытается что-то сказать, но ему нечего добавить. Он не знает как ответить на эти ощущения, ведь его влюблённость связана с Богом, к которому он начал относиться с меньшим уважением. Он знал, что таких, как он, не любят и не уважают, но он не понимал этих угрызений совести у Данилы, ведь для него они протекали не так болезненно.        — Как это называется? — Любознательно спрашивает Тушенцов, вырисовывая на чужих коленках мелкие рисуночки.        — Гомофобия. В городе её полно. Я не знал никогда, что она меня так коснётся.        — Ты погряз в городской любви?        — Нет, в городе можно любить нормально. Просто я не понимал этого.        — В могиле тебя, видно, тоже терзала она… Я чувствовал как тебе сложно, вслушивался к твоему сердцу. Ты будто задыхался иногда, пытался что-то сделать, но всё шло тебе боком. Я понимаю, тебе трудно.        — Труднее всего видеть перед собой эти мысли, из-за которых меня ещё больше душит.        Даня убрал руки с лица и одной из них еле дотронулся до мягкой щеки друга, который мгновенно замурчал.        Не дожидаясь вопроса, Кашин принялся сам рассказывать о всех грязных подробностях своего мозга, чтобы выговориться и чувствовать большую легкость:        — Я часто вижу тебя в своих фантазиях голым. Ты всегда такой красивый, так свежо выглядишь, но мне сложно до тебя дотрагиваться или просто смотреть. Я знаю, что тебе не нравится, что тебе неприятно… Вижу, как ты стыдишься, пытаясь закрыть своё тело, но каждый раз мои собственные чувства воспроизводят такое. — Кривится рыжеволосый, вспоминая эти яркие картинки.        До чего они всегда красочны. Налиты жизнью и этой весёлой задорностью похоти, но при этом огонь, исходящий от фантомного тела, пылает слишком сильно. Больно касаться, больно смотреть. Слишком больно.        Ведь вновь ударят по губам, дёрнут за уши, в ноги стрельнут. Станет снова тяжело двигаться. Кружащийся ураган эмоций градом прольётся по телу.        — Не стыдись себя. — Мяукает Тушенцов, кладя свою голову на чужие колени.        Даня лишь немного напрягается, но старается выдерживать себя ровно и без каких-нибудь всплесков злости или грусти.        — Ты когда в могиле мне признался… — Начал вдруг шатен, поправляя чужие волосы. — Да я тогда себя живым ощутил. Мне захотелось улыбаться, захотелось прыгать от счастья. У меня свалился камень с души. От одного лишь осознания: я могу узнать тебя вдоль и поперёк… Мне было так сложно удержать себя в руках и не сделать чего-то эдакого с тобой… Мне хотелось целоваться, хотелось вжиматься в тебя, обнюхивать, говорить, облизывать, но я знал, что тебе слишком сложно.       Руслан постарался расслабить ноги младшего, но они не поддавались. Держались на том же месте.        — Но в могиле я понимал, что знаю тебя не полностью… Когда я под деревом… Ты под деревом меня.. Э-э-э.. Опошлил? — Задумчиво подбирает слово бледный, глазами бегая по темнеющему небу. — Да, опошлил, я старался не рыпаться, чтобы узнать тебя лучше. Я ощущал под кожей этот блуд и, хоть мне было до боли неприятно и трудно тебя простить за такое, я понимал, что тебе так легче. Под своей кожей я собирал всю эту грязь, но её было слишком мало. Я тебя не осознал.        Он остановился, чуть замялся. А зеленоглазый уже раскрыл свой рот, ведь понимал к чему клонит вся эта тема. Ему становилось слишком нервозно, он начинал вздрагивать от резкого жара или холода. Кашин мотал своей головой, но Руслан продолжал:        — И сколько бы я не чувствовал этой тягости за грех… Знаешь, я будто ощутил что-то в себе новое, я ожил, я смог вдохнуть кислорода полноценно… Ведь я не чувствовал настолько сильных мучений моей совести…        Кашин самостоятельно развёл ноги в разные стороны, открывая глазам вид на человека, что ведёт этот до жути некомфортный монолог.        Чувствуя, как цепи на руках лязгают, запутываются в ногах, как не дают снова двинуться вперед, Даня лишь наслаждался чужим замученным видом. Он рывками шёл вперед, стараясь оторвать от себя не только эти цепи, но и сорвать драное крыло, тягость которого лишь мешала сознанию.        Руслан, увлечённый собственными действиями, плавно руками дотрагивался до любимых им ключиц, которые раньше, кажется, были под каким-то замком.        Тушенцов становился смелее с каждой фразой, он будто никогда не встречался с какими-то проблемами от этих чувств.        Он всё ещё не улыбался, проговаривал все слова глухо, проглатывал окончания, но веснушчатый мог разобрать всё. Каждая буковка этой особенной речи была настолько ценной, что Данила был готов отдать свою душу дьяволу на сделку, лишь бы получить заветный трепет у собственных ушей.        Но каждый раз проходит некоторый срок времени, цветы внутри начинают вянуть, зато шипы окутывают каждый кусочек.        И вот эти лозы медленно сгущаются у ног, обхватывая периметр всего тела: они завязывают толстые узлы, превращая тело в один громадный кокон.        Лезвия-стебли стягивают лицо, начинают сгущаться у глаз, ползая, как гигантская змея.        Но зеленоглазый борется с собой, пытается рыпаться, делая на всех соринках по трещинке, которая разрастается, превращаясь в громадную рану, из которой сочится приятный сок.        — Я с каждым днём начинаю сомневаться, что Бафомет за всеми смотрит... — Мямлит робко Руслан, наблюдая за последним убегающим лучиком солнца — Как он допустил смерть Бори? Почему ничего не знал о Никоне.. Он вообще есть?       Рыжеволосый плечами дёргает, качает головой, а про себя отвечает, что уже и не знает. Он и не верит в козла с крыльями, но с другой стороны вся эта жизнь, текущая в деревне, наполненной фанатиками, приводит к воротам церкви, где Кашин готов не в шутку перекреститься.        Естественно, он не такой как они, ему доказало слишком много событий, что никакого божества нет, но какая-то надежда на небесное тело вне земли порой присутствовала. А вдруг он поможет?        Не поможет. Никогда.        — И я так долго держался без всех грехов… В итоге слышу лишь запреты, священник и вовсе мне глотку готов перегрызть. А мог ли Бог допустить такое со своими подопечным?.. Я так наслаждался тобой, когда ты, наплевав на все грехи, которые ты десять раз по кругу совершил и совершаешь, готов был гневно зыркать на других, уныло валяться в сене, горделиво рассматривать себя. А я так не могу.        Руслан берет чужую руку и кладёт себе на макушку. Пальцы еле заметно зарываются в волосы, шелестя прядями, как листочками на больших и могучих дубах или клёнах.        — Неужели ты хочешь сказать, что Бога нет больше?        — Да нет… Не могу я так сказать. Я верю в него. Но мне хочется совершить грех. Я хочу насладиться запретным плодом хоть раз, особенно после всех двадцатилетних молитв и исповедей.        — И какой же грех? — И так всё понимая, спрашивает Данила, губы поджимая от страха.        — Я хочу узнать тебя полностью. Я хочу увидеть твою любовь. Я хочу погрузиться в этот блуд, хочу ощущать крепкие руки противного Асмодея у себя на плечах. Я хочу горячей страсти, которая в тебе таится где-то внутри.        Шатен, осмотревшись по сторонам, быстро руками прилипает к тёплой шее Рыжего, ощущая её манящий жар. Воспоминания тут же всплывают перед глазами.        Сколько же разных девушек он повидал за свою жизнь. Скольких больше и не видел, скольким делал больно, не прекращая свои действия. Он вовсе и не уверен, что все они были здоровы, что каждая лежала под его телом по обоюдному согласию. Он даже не знал про их возраст…       Некоторые из них кричали от мук, собравшихся под животом, просили остановиться, но зверь-гигант, наваливаясь тушей на хрупкую грудь, похотливо облизывая и слюни роняя на тоненькую шейку, просто затыкал рот и продолжал безжалостно двигаться бёдрами. Воспроизводя весь этот ужас в их глазах, все эти недетские утехи в спальнях на странных вписках, слыша мокрое хлюпанье и громкие стоны-вскрики, младшему будто зарядили по голове сковородой. Он медленно увёл взгляд, с одной стороны чувствуя, как его разрывает желание врезать по бледному лицу, а с другой, как его кусает та самая жестокая страсть, просящая волны эйфории, расходящаяся с паха до самой макушки, не забывая заглянуть и к пальцам ног, которые начинало крутить-вертеть от резкого прилива какого-то гормона.        — Руслан, — Спускает друга с небес на землю Рыжий, чуть отталкивая его от своей физиономии. — это слишком… Неприятный процесс. Честно сказать, я даже представлять подобное не хочу.       Темноволосый тут же отскакивает и кивает головой, будто извиняясь за свои непристойные действия.        Полосочка страшного огня взмывает куда-то вверх. Едкий дымок кудрявится, как шерсть барашка, улетучивается на глазах. Страшное тепло от маленькой свечки, которая сильно разгорается, тлеет, приводит Даню в такой ужас. Но одновременно ему хотелось над ней руку свою держать и сгорать от стыда.        Железную подставочку подхватывает кареглазый, обжигаясь о раскаленный металл, и ставит её между ними.        Это не специально, но Даня чувствует, что этот огонёк их разделяет. Что Дане хочется, хочется поддаться блуду, впитывая в себя все эти соки похоти, но чего-то ему не хватает. У него не получается выбраться из кокона шипов, которые давят ему на сердце. Он всё ещё представляет красивый торс старшего, его измученный взгляд. Он пытается его потрогать и сейчас, в одежде, но может лишь глотать свои слюни.        Тушенцов изо всех сил пытается выкарабкаться из этого хвата, но вечно остаётся на одном уровне с Рыжим, пытаясь помочь ему.        Но невероятно больные вилы сдавили у шеи артерии, вот-вот проткнут лезвия эти части и польётся немереный фонтан крови из горла, а глаза закатятся за веки.        Осознание, что зеленоглазый упускает очередной шанс вырваться из клетки зоопарка, понимание, что он завис на одном моменте, на моменте своего глухого признания, вкус которого Даня пытается распробовать в своем рту.        Собираясь со всеми своими силами, вставая на ноги, веснушчатый чувствует, как его тело сзади, как рюкзак, окутывает чертовка-Гомофобия, хвостом своим поглаживая по ногам, будто пытаясь привлечь внимание своими выдающимися формами.        Её образ выглядел, как симбиоз всех красивых черт девушек деревни. Кудрявые пепельные волосы Тамары, круглое личико Маши, большая грудь Оли, ухмылка Елизы, голос вредной Насти… Тут можно было услышать и увидеть всех, но она ему не нравилась. Она лишь пыталась вернуть прошлые пошлые мысли, пыталась целовать и облизывать шею своим невидимым языком, оставляя под кожей свой яд, который то и дело расходится по сосудам.        Но сейчас веснушчатый слышит, как его крыло с тоненьким звуком рывка начинает постепенно отрываться. Оно хрустит, перья летят вниз, а в руке невольно оказывается подсвечник.        Металлическая ручка печёт руку, оставляя на ней красный след, но парень лишь хмыкает и тянет пустую ладонь любимому.        Гомофобия что-то кричит, бесится, хватается за ноги. Тяжело ей противиться, мало что можно сказать, но младший собирает всю свою волю в кулак, пытаясь не запихнуть его в зад, зубами скрежет.        — Пойдём. — Единственное, что получается выдавить.        Тушенцов доверчиво обхватывает руку, тянется с ней за другом и шагает вперед.        — Отдай свечу, тебе горячо.        Даня не слушает. Его кожа будто сгорает, плавится. Ошмётки вот-вот полетят куда-то вниз, а красная мышца обнажится, изливаясь притоком красной жидкости из-за жжёных капилляров.        Его ноги ведут в гостевой дом — единственное помещение без людей, если не считать пустующий дом Нади и Бори, куда частенько забегает Ивашка.        Огонь веснушчатый близко не подпускает, сторонится, но при этом терпит это собранное в ладони тепло. От подсвечника давно отвалилась деревянная часть, за которую и нужно было держаться. Поэтому он был не особо пригодным для передвижения.        Солнце село за горизонт, но небо было не чисто черным, а лишь сероватым. Луна быстро взбиралась на своё законное место, а ребятишки убегали по домам. Как хорошо, что дом Любы находился на окраине, где не было ни одной души, которая могла бы заметить «прелюдию» этих двоих.        Быстро открывая скрипучую дверь, Кашин осматривается и пропускает товарища первым.        Дом холодный, неприятный, атмосфера очень давящая. В углу лежит сено, в другом углу стоит печь. На столе лежит маленькая иконка с Бафометом.        «Я везде!» — Гласит надпись под устрашающими глазами костяного черепа козла. Видит он, чёрт.        Бледнолицый робко осматривается, заглядывается на друга, который очень устало шипит себе что-то под нос.        Вся ситуация была больше похожа на казнь, где Даня является палачом.        Безумный, лохматый, грязный, потный, чего-то ждущий парень смотрит на крупного человека, стоящего в противоположной стороне, ждёт непонятно чего и вздрагивает.        Он слышит мерзкий шёпот в ушах, понимает, как его заковывают в эти цепи.        В своих собственных мыслях Кашин сейчас висит на кресте, только вот он не распят на нём, словно ему дали последний шанс. А просто привязан верёвками, удерживая эту неприятную позу.       Но лисий оскал его лишь потешно прячется, и он идёт на свою собственную верную смерть.        Он понимает, что сможет физически искалечить себя, надеясь, что его нутро успокоится хоть на секунду.        Рыжеволосый делает шаг к темноволосому, руки кладёт на талию, будто проверяет: а точно ли живой?       По-настоящему живой. Мягкий. Своими белыми руками двигается по площади широкой спины.        Данила наклоняется к шее и медленно облизывает её, чувствуя как его впервые окатывает столько эмоций.        Перед глазами пролетает целая жизнь. Он впервые влюбчиво ищет на своём партнёре знакомые места, которые ему нравятся не в сексуальном плане. Он цепляется пальцами за серую рубаху, снимает её с бледного, будто впервые открывая себе такую картину.        Глаза бегают, руки двигаются по коже, а в голове сильный удар тарелками из музыкального оркестра.        Первый гвоздик на кресте начинают забивать, струя крови начинает стекать по ладони, капая вниз.        Сейчас ещё не так больно. Но ржавый гвоздь будто начинает реагировать на сосуды, бурля и кипя.        Жажда сама по себе спускается вниз руками, скатываясь с груди к бёдрам, к паху. Веснушчатый ремень развязывает, из-за чего нож в футляре с грохотом падает и куда-то укатывается. Быстрым рывком зеленоглазый стягивает чужие штаны, понимая, как сильно он любит, как он желает говорить, говорить о своих чувствах и эмоциях, сравнивать свою любовь с космосом или с этим ненавистным лесом, с запахом хвои, со всеми шрамами на собственном теле, которые, хоть Данила и не любит, но стали такими родными для туловища.        Сам с себя сбрасывая «кожу» в виде грязно-белой сорочки, Даня спускается на колени.        Гвоздик сильнее болит, неприятно покалывает, но проходит мимо всех важных частей внутри тела. Гомофобия расплетает венок из шипов, который когда-то красовался на Иисусе. Она делает его прямым и не таким запоминающимся, распускает всю жизнь в нём, оставляя лишь большие осколки-шипы.        А в этот момент зеленоглазый аккуратно возбуждает любимого своими прикосновениями, стараясь быть нежным и приличным, не желая навредить или доставить удовольствие лишь себе, жестоко укусив или ущипнув.        К Руслану такого не было. Только полная сосредоточенность, направленная на звуки и ощущения.        Он ласкал его языком, смачивая периметр члена, проводил руками, трясся, но держал осанку, не выдавая страха.        Рядом с ними стояла свеча. Та самая. Тушенцов с неким призрением поглядывал на этот огонёк, будто над ним издеваясь.        Он считает, что Бафомет видит, но ему лишь нравится эта потешливость над языком пламени. Он корчит довольную рожу, не улыбаясь и относительно шагая по старым правилам. Но он другой.        Дёргая кисть, веснушчатый просит друга лечь, лечь на спину, как его и представлял раньше Данила.        Но теперь он не представляет. Он видит это смущённое лицо, чуть освещённое горящей свечей, с которой стекает воск, он чувствует его извивающиеся движения, снимает с себя штаны, оставляя неподалеку, встает на колени, обтекая ими вдоль тела старшего и тут же целует. Так быстро и спешно, просто чтоб получить заряд эйфории и какой-то смелости. Ведь дрожь мучает костлявую тушу с самого начала.        Руслан тянет за щёки, просит большего, водит языком по зубам, всё также неприятно клюёт, заставляет задержаться. Хоть его поцелуи и не кажутся настолько красивыми или тянущимися, они всё ещё остаются самыми родными, такими, которые могут успокоить или заткнуть.        Второй гвоздь входит в левую ладонь. Теперь Даня висит на кресте, лишь ногами болтает, а в голове играет неприятный шум. Такой ноющий и хохочущий, издевающийся.        Вырываясь из поцелуя, Даня берёт чужую руку, продвигается немного ближе к груди.        Пальцы, как тогда в могиле, он начинает обильно окутывать своей неприятной слюной, стараясь окутать этой пеленой всю поверхность пальцев. Он обсасывал кожу, зубами немного укалывал фаланги, но руку Руслан все равно держал без сопротивления. Поддавался блуду, смотря то на свечу, то на желанного парня напротив.        Бледная рука наконец-то оказалась освобождённой от окольцованных оков слюнных желёз, но теперь Даня, осмотрев её пару раз, угас.        Смотрел на кисть, вращал её, проглатывал оставшиеся капли слюней и повёл за спину.        Медленно выдохнув весь воздух, Данила аккуратно поднёс руку к анальному отверстию, ощущая холод водяной плёночки, которая медленно стекает по ногтям.        Вторая рука оказывается около шеи Руслана. Бледный хватает это запястье и обнимает, словно готовясь к чему-то страшному. Дичайшие образы прокручиваются в голове, а над душой повисло что-то противное.        Мучая себя, Рыжий вводит один палец, промычав что-то бессвязное от непонятных ощущений. Он будто завис, поёрзал, скривился. Приподнялся, заглотнул воздуха и тут же выдохнул, пытаясь привыкнуть к мерзости, которая тут же его окутывает. Вводя второй палец, он сжал ногтями руку друга и зубы сжал.        Он ощущал себя теми самыми девочками, над которыми истязался. Больно давил на руку товарища, двигал этой кистью вверх-вниз, сильно горбился, опираясь одной рукой. Пальцы на второй руке расплылись максимально широко, как ножки стула на колёсиках. Он просил Тушенцова двигать пальцами, молил себя внутри остановиться, но ему было безумно желанно услышать чужие восторженные ощущения, услышать свои болезненные вскрики.        Раздвигая пальцы, продолжая двигать ими неприятно, долго, «ковыряя» душу и тело Рыжего, шатен обеспокоено смотрел на лицо младшего, который постоянно жмурил глаза до звёздочек и искр, а губы закусывал клыками.        И сквозь эти хлюпающие звуки слюны, которая так сильно морозила и так замученного юношу, Даня смог открыть глаза и ртом выдохнуть всю свою накопившуюся страсть. Она выходила вздохами и редким шипением, рычанием.        Вытащив фаланги, Даня убрал руку и отполз дальше.        Ягодицами он чувствовал твёрдый половой орган позади, он боялся, метался глазами, но мечтал услышать стоны. Ему хотелось перенять всю эту боль физически, чтоб никогда не чувствовать под кожей неприятную и сквозящую тварь-личинку.        Приподнимаясь, собирая себя в кучу, он будто целится на головку, пару раз не глядя касается её пальцами и плавно, осторожно, старается как бы присесть на неё, чтобы позже насадиться, насладиться.        Кареглазый кладёт свои руки на худощавую талию, сжимает её, водит по ней пальцами.        Данила отрывает свои кисти от деревянного пола, расслабляется и «падает» на головку, перед этим одной рукой раздвинув ягодицы, помогая себе в этом деле.        Острая боль проникла в его тело. В ноги начали забивать гвозди.        Стало невероятно тяжело двинуться. Даня не вошёл и наполовину, но уже открыл свои глаза, выпучив их, в срочном порядке упал к груди, простонав неприятный звук, какой-то мат.        Он шипел, хмыкал, пытался встать. А холодные руки на его талии прижимали к себе.        Данины мозги упали в мясорубку. Его начало крутить, он боролся со своими проблемами, пытался встать, дабы продолжить движение и дойти до того самого экстаза, прочувствовать темноволосого и себя, принять себя наконец-то оторвав чёртово крыло.        Режущая боль так сильно давила на его плечи, что он пытался соображать сквозь неё.        — Держи меня… Держи… — Сквозь вздохи приказывал Даня, пытаясь встать с локтей.        Руслан крепко сжал его тело у рёбер, нежно поглаживая пальцами каждую выпирающую косточку.        Данила снова выпрямил спину, снова начал двигаться вниз. Он выпалил очень тяжёлый стон, начал теряться в пространстве. Он ощущал, как его бьют лозами с шипами по коже, протыкают каждую частичку тела. Внутри горел настоящий пожар из всего. Физическая боль, жажда которой давно преследовала Данилу, сейчас в полной мере окутывала его. Он сжимался, закрывал глаза и очень аккуратно приподнимался. Он доходил лишь до середины полового органа, дёргался от стресса, постоянно оборачивался. Двигался так медленно, как только было возможно. Эту скорость нельзя было сравнить ни с чем.        Пытаясь ускориться, он открывал лишь новые и новые методы своего убийства.        Он ускорял свой темп, пытался садиться ниже, наблюдал за лицом Руслана.        Бледное личико горело красным огнём. Его глаза медленно закатывались, он царапал живот Дани, отвлекая больше и больше от угроз из головы.        Даня корёжился, его колбасило, он вечно ёрзал, пытался удержаться. Пытаясь дойти чуть ниже середины, он всплакнул, голову откидывая назад. Его руки колошматило, он ощущал себя на аттракционах, когда со скоростью света летишь в неизвестность.        С каждым болезненным толчком он пытался что-то сказать, как он любил. Но получалось лишь выстанывать непонятные звуки, давить руками на пол, оставляя на полу зацепки от ногтей.        Под его кожей в полной мере расходилась эта грязь. Она мучила его, но одновременно он радовался, что пытается себя отвлечь. Ему нравились воодушевлённые вздохи под ним. Но каждый новый шаг давался с особым усилием.        Очередная попытка и парень удерживается у головки члена, стараясь глотнуть побольше кислорода.        — Мой-мой-мой… — Мурчит он, вновь пытаясь выдавить из себя хоть каплю нового движения. Но проходя вглубь, давя на плоть внутри себя, он вновь испытывал лишь жжение, которое корёжило.        На шее Кашина образовалась петля. Она душила его, сжимала, но связывала с Русланом.        Он слышал это перекликание душ. Он ощущал то, как Тушенцов рад чему-то новому, как он старается помочь, пытаясь в очередной раз помочь встать, поддерживая руками, поглаживая, успокаивая так.        Его душа разрывалась на мелкие кусочки, когда он вновь и вновь наблюдал одну и ту же картину: рыжеволосый, с лба которого стекают все новые и новые капельки пота, из кожи вон лезет, лишь бы добиться новых стонов.        Он узнал Данилу.        Он понимал его.        Под кожей ощущал эту же грязь, царапал спину, нащупывая то самое крыло. Он его видел, таким, каким веснушчатый знал себя.        Безглазый, однокрылый и измученный юноша.        Чувствуя все эти попытки добиться оргазма, когда Данила прыгает, крича и дрожа от боли, кареглазому становилось откровенно говоря тошно от самого себя. Его вертело, он варился в собственных ненавистях: «Зачем ты его уговорил?!»        Но рыжеволосый шептал, долго и неприятно, цеплялся, сжимал кожу и каждый раз жался от очередных входов.       — Даня, тебе не нравится.        Рыжий снова соскальзывает на грудь любимого, откровенно хныкая, показывая свою уязвимость.        — Нет-нет, не надо меня останавливать я говорю... — Путается в собственных вздохах Данила, который пытается выпрямить спину.       Руки Руслана медленно скользят с талии вниз, он качает головой.       — Верни! Верни, я смогу, мне не больно!       — Тебе больно, тебе не нравится. Ты мучаешь себя!        Кашин пытается встать, снова вставить себе, но он не рассчитывает силы, воет, скребёт, открывает рот и немо кричит, пытаясь довести до пика.        Его распятое тело на кресте сейчас рыпается, не как это делал бы Иисус. Голову он не склоняет, а лишь дёргает.        Хлюпающие звуки идут наравне со стонами, Кашин снова ускоряет темп, но Руслан его ощущает под кожей.        Тушенцову мучительно продолжать этот концерт. Тянет он на себя любимого, пытается его остановить. Нежные касания лишь драконят, и рыжеволосый проникается всему блуду, дёргаясь и роясь в себе.        — Руслан, я ебанная шлюха, сука, противнейший мудак… — Стонет юноша, щёлкая челюстями, как акула.        Он борется против своего партнёра, быстро двигается вверх-вниз, изнуряя от болезненных колебаний внутри. Его толкает в пучину смертельных агоний Гомофобия, которая говорит гадости на ухо и все движения, доводящие до травм в теле.        — Какая же я сука, Руслан, сука! — Кричит Данила.        Его тянут на себя, он вскрикивает, но всё ещё пытается дойти до этого пика, ноя, плача и дрожа.        Их души слились в один громадный ком, обе плачут внутри, борются друг с другом, сражаются, стараются вытащить из пучины страданий и довести до настоящей радости и наслаждения, но наносят таким образом многочисленные раны.        Завязав себя в этот узел, они пытаются выбраться из всей ситуации.       Нежные касания делают с похотливым Кашиным странные вещи. Он желает боли, не внутренней, где он истекает кровью, будучи распятым на кресте, он хочет снова и снова насаживать свое тело на член, рыдая, как маленькая девочка.        Он бьёт ногами, пытаясь отбиться, но шатен зажал его в объятиях, рыча и матерясь.        — Это грязь! Грязь! Её надо довести до конца! — Рыпался веснушчатый, продолжая двигать бёдрами, как собака при спаривании.        Он смотрит в усталые глаза бледного, тянет на себя его лицо и снова целует. Целует эти щёки, губы, пытается отойти от страсти, где он напоминал самому себе нимфоманку на каждой тусе. Они друг-друга понимали.        Слышали эти перемалывания костей, скручивание мышц и каждый острый удар по органам. Они пытались стать одним целым, где возбуждённый Кашин брыкался, все ещё вися на кресте с множеством ран.        — Помоги мне, сука, я мучаюсь, я не могу, Руслан, останови её, мне больно!        Зеленоглазый впился зубами в чужую шею, восстанавливая дыхание. Он слышал сердцебиение, тешился в колыбельной любимого тела и переставал находиться в гадкой эйфории.        Они горели огнём печали друг друга, тёрлись грудями и дышали друг другу в шеи. Стоны, оставшиеся в ушах у Руслана и Дани, будто продолжали звучать здесь.        Но главное было то, что зеленоглазый отдалённо видел старшего в своих сознаниях. Кареглазый будто проник туда, находясь в поисках своего товарища.        Дерзость со стороны чертовки Гомофобии растворялась, когда она слышала этот голос здесь в сознании.        И Данила успокаивался.        Он весь искалечен, его перемололо в состояние каши, он прикован к кресту, находится взаперти, не может крикнуть, вырывается из клетки, но сейчас его разум восстанавливается.        А темноволосый, облизывая своим длинным языком каждый сантиметр шейки, впитывал и солёные слезки, вышедшие с болью.        — Люблю-люблю тебя. — Говорил юноша с бледной кожей, мягко проводя по голове руками.         Ногами кареглазый сцепляется с Даней и сует его успокоение. Смирно ложится, как изначально и лежал, целует его лицо нагло и дерзко, но главное, испуганно дышит и рвано кашляет.        — Это мой четвёртый грех, Даня. Не первый.        Зеленоглазый не отвечает, он лишь еле ясно хмыкает.        — Я гневался на тебя, когда дрался. Не просто злился. Я завидовал всем, кто был рядом с тобой так близко. Я впадал в бессовестное уныние, понимая, что тебя нет рядом. — Шепчет Тушенцов, смотря за свечкой. — Но всё это равноценно мне ничему. Ведь сейчас я понял тебя. Боже, я люблю его, Бафомет, люблю и буду любить.        Данила, как кот что-то тихо и неразборчиво мяучит, привстаёт и смотрит жалобными глазами на друга.        — Мне очень тяжело с собой бороться. — Говорит младший, стекая с бледного тела.        Он ложится рядом, на спину, все ещё огнём полыхает его внутренность. Он будто дошел от рая до ада быстрым шагом, ведь ноги гудели.        — Справимся, Дань. — С какой-то надеждой проговаривает Руслан.        Их души сейчас разделили один грех, смешались в одну большую прослойку и, кажется, понимает эта прослойка себя, как никого иного.        И все слёзы, что уронил сейчас Даня, впитались солью в тело второго юноши. Он ощущает эту горесть, но в полной мере его принимает.        Руслан берет почти дотлевшую свечу, крутит её, обжигается и быстрым рывком тушит, оставляя лишь запах гари и тоненькую полоску дыма.        — Бога нет?        — Наверное, нет.