Ты веришь в бога?

      Пока Даня умывал свою харю в холодной воде из родника, которую принёс с самого утра Руслан, его пробирало до костей от этих неприятных касаний жидкости. Пальцами он тёр щёки, глаза, пытался проснуться, но сон так сладко впился когтями в голову, что не хочется даже стоять на ногах. Зевки идут дружным строем друг за другом, вода каплями стекает по подбородку, а волосы у чёлки промокли до последней ниточки.        На душе как обычно скребли кошки, своими острыми коготками цепляясь за каждую зазубринку, пытающуюся полноценно зажить. Мороз так больно заходил через ладони, а затем медленно расходился по туловищу, конечностям снизу, макушке, что хотелось упасть в раскалённую лаву, чтобы она поглотила своим жаром, но им же и согрела.        После вечерних разговоров, после этого отвратительного соития, от которого у Кашина остались лишь не самые лучшие ощущения и какой-то огонёк страсти, полыхающий недолгое время в сердце, юноша очень долго приходил в себя, осмысленно рассматривая своё нагое тело в темноте, редко кидая взгляд на такого же Тушенцова, который странно водил глазами по черноте ночи, долго и мучительно пытался угомонить этот жуткий и разгоревшийся блуд, из-за которого изуродованное тело висит на кресте. Весь процесс будто постоянно менялся. Он был слишком медленным и плавным, местами даже приятным, был очень быстрым, резким и режущим. Мысли текли ручьём, выливались из головы, руки уставали держать тяжеленное тело на своём весе, а время шло кувырком, не останавливаясь. Хотелось расплакаться и перестать, но одновременно было так хорошо хоть на пару секунд вскрикивать, надеясь, что тревога под скальпом наконец-то закончит плясать и играть в чехарду, как это делают Бафометовы Сыны где-то под землёй. И если бы не кареглазый, если бы не его забота, переживания, то, вероятно, Данила бы продолжил замучено стонать, стараясь выбить из себя всю дурь.        Понимая всё своё лицемерие, всю ненависть к собственному телу, Дане хотелось прижаться к тёплому бледному телу, вкусить этот аромат пота и забыться, рукой обвив грудь.        Странно было неподвижно лежать и молчать. Очень долго одеваться, пытаться выйти, пока шатен всеми силами подгонял и упрашивал уйти. Чёткости не было нигде. Слишком мутно и непонятно. Всё будто поменялось в одно мгновение, а может это было и не мгновение.        Одновременно зеленоглазый ненавидел себя, своё худощавое тело, будто сожранное червём, свои действия, свои слова. Но как же он любил милый взгляд, полный благодарности.        В эту ночь Руслан был иным.        Он не был привязан к богу, распутно прижимал и говорил, раскрепощённо гладил и позволял трогать себя. Он любил. И любит он не так, как любит рыжеволосый.        Он любит нежно, любит очень трепетно. А веснушчатый только и пытается дойти до такого же уровня, но каждый раз спотыкается, ведь его не отпускает это чудовище внутри, эта ненависть к своим чувствам, эта гомофобия.        Смотря на своё отражение, как в тот день, когда Кашин подгадил Никону, доведя это все до погибели старого предателя, Даня видел всё больше и больше усталости. Ему хотелось простого дня, когда он мог не плакать, судорожно дёргаясь и не понимая ритм движения, а когда он может кокетливо улыбаться и смотреть в карие бусины.        Хотелось вернуться в день на пашне, когда Глеб и Боря были живы, когда они были счастливы. Когда всё было хорошо.        Убегая от собственных страхов, Рыжий совершенно забывает о всех обещаниях, которые смываются волнами моря, как надписи, написанные туристами на песке. Обещает самому себе перестать быть расхлябанным, но то и дело снова возвращается в подавленное состояние. И как же скучает Данила по ударам Совести, которая делала это на благо. Не то что Гомофобия, Ломка и другие оставшиеся образы его сознания.        На водной глади появляется ещё один человек. Руслан.        Он навис сзади, чуть сбоку выглядывая, безмятежно дышит, касается спины, по каждому позвонку проходит пальцем, а за ухо прячет рыжую прядь. Он трогает чужой подбородок, укалываясь о щетину, которую Кашин не сбривал из-за нехватки сил и времени, гладит скулы.        — Ты чего? — Шепчет Тушенцов, рукой обхватывая противоположное плечо любимого, прижимая его так к себе.        — Не знаю. — Холодно отрезает рыжеволосый.        На студёную воду приземляется лепесток какого-то яркого цветка. Многие цветы вянут, разбрасывая свои частички на далёкие расстояния. И этот лепесток когда-то был частью цветка. А теперь он медленно мокнет в воде, танцуя в малюсеньких волнушках водички.        Рыжий чувствовал себя, как этот лепесток. Он неимоверно устал пытаться себя исправить, когда вторая его часть, как дикая кошка, крутится-вертится и не даёт всем попыткам свершиться. Всё стало слишком запутанным и тяжёлым: голова будто вот-вот отвалится с шеи, руки не поднимаются, ноги не ходят, а веки только и хотят закрыться, чтобы пропустить очередные слова на ветер, чтобы не запоминать этот жалкий момент, когда Рыжий вновь несчастлив.        — Ты снова много думаешь? — Спрашивает бледный, давным-давно зная ответ на этот вопрос. Он в принципе знает ответ на любой вопрос, касательно состояния веснушчатого. Он читает его, как открытую книгу, заглядывая в болотные глаза. Он изучил каждый сантиметр рыжеволосого, ощутил его вкус изнутри. Но он всё ещё не умеет порой правильно обращаться с ним, ведь резкие вспышки вспыльчивого тявканья приводят в ужас, будто рядом с тобой не запуганный собственными кошмарами парень, а громадная бешеная лисица, жаждущая крови, мяса и фонтана из органов.        Младший хмурится, чувствуя дыхание у своей шеи, доходящее до барабанной перепонки. Он освобождает себя от теплоты большой руки, отпихивая шатена, уводит стыдливо взгляд, вспоминая вспышками каждый день, когда он вновь и вновь кричал громкое «пидорас» в сторону Руслана. А сейчас… Он такой же. Только не может признаться в этом полноценно.        — Не делай так. Мы тут не одни. Ещё увидят.       — Ты устал. Ты не спал. — Отходит на шаг назад Тушенцов, рассматривая каждую заплаточку на одежде, которую Кашин получил взамен на грязный комплект.        — Я спал. Просто некрепко. И спать сейчас не хочу.        На рыжей макушке появляется что-то лёгкое, но хрупкое, по форме знакомое, будто обыденное в жизни здесь.        Данила заглядывает в отражение в воде, видит нечеткий, расплывающийся венок и трогает его руками, будто не веря, что он настоящий.        — Сегодня празднуют двадцать третий год нахождения Хригорова на посту священника, — Мямлит кареглазый, видя, с каким оживлённым интересом Данила смотрит на себя в отражении. — я не люблю этот праздник, да даже за праздник и не считаю, но, если тебя это развеселит, то мы можем поучаствовать… Попляшем, попоём, все дела.        — Двадцать третий год.. Столько человек посвятил церкви. А я за двадцать три года успел только до смертельной дозы алкоголя раз пятьсот дойти.        — Ты сейчас другой. Уже не так часто пьешь. Хотя возможности есть. — Подмечает темноволосый, поглаживая чужое плечо и садясь на трухлявый пень около порожка.        — Но порой хочется напиться, как раньше. Хотя я маме всегда обещал, что не буду пить. Мне стыдно.        — Мамочки… Мамочки наши, к сожалению, уже не вернутся. Дань, я знаю, что это тяжело. Я не видел её с детства, а больше и не увижу. Но пора проститься.        — Не хочу. Я помню, как она запирала меня дома, выкидывала сигареты и весь алкоголь, а я был готов с пятого этажа сигануть, чтоб достать себе ещё одну дозу горючего. — Ностальгически шипит веснушчатый, поворачиваясь лицом к Тушенцову. — Она в тот день не выдержала и принесла мне всё-таки сигарет. Говорила о кодировании, о больницах. Я не впитывал ни единого её слова, но знаю, что сейчас она бы гордилась моим медленным отрезвением.        — Ты хороший человек, просто не понимал этого раньше и портил себя.        — Может человек я и хороший, но где-то внутри. Не знаю как стать им полноценно.        Кукареканье звучало очень громко, будто петух был прям под ухом. Солнышко освещало поля и луга, где-то в центре деревни, около рынка, слышны были женские голоса и детский смех. Становилось легко, когда солнечные лучи гладили любимое лицо, делая его светящимся. Это было похоже на надежду. Как фонарь в конце тёмного переулка для девушки, за которой всю дорогу кто-то в капюшоне петляет.       Задорным, весёлым мотивом Руслан пропевает частушку, словно пытаясь взбодрить товарища, будто пытаясь его вернуть из этого задумчивого состояние назад, в свои почти чёрные глаза:

— Облака мимо плывут, 

А лучи не греют, 

Комары кровку сосут, 

Голоса редеют. 

      — Люблю частушки. Но не умею их сочинять. Мама часто в рифму всё проговаривала.        — Пойдём к торжеству. Тебе нужно развеяться, Дань. И частушки научишься сочинять.        Даня отталкивается руками от ведра, создавая внутри ёмкости цунами, трясёт легонько головой, дожидается Руслана и, когда старший подбегает, как преданный пёс к ноге своего хозяина, кладёт на тёмную макушку тот самый венок.        Кашин не особо любил венки — это не его конёк. Но просто так выкидывать было жаль, особенно, когда это был подарок от любимого человека.        Шатен суетился вокруг, путался под ногами, что-то рассказывал про всех на свете, не улыбался, как это обычно, но звучал бодро и радостно.        Даня осмотрелся по сторонам.  Впервые зеленоглазый приметил бедность, ветхость деревни. Она всегда залита радостью, смехом, счастьем, хоть и выглядит, как ссылка в Сибири. Некоторые избушки сгнивают, стены выглядят ненадёжно, всюду грязь и какая-то тоска от  всех этих краёв. Спасают лишь солнечные зайчики, поля и леса. Но даже так, даже в этой атмосфере, в этих отвратительных условиях люди любят. Люди любят жизнь, ценят её, пляшут, готовы делать всё ради ещё одного дня на земле. Люди хохочут, дружат, улыбаются. И, главное, люди даже не замечают и не жалуются, они по-настоящему счастливы здесь.        Погода обжигала, жарила, будто на сковороде. И все эти жилые хаты были похожи на заброшенные домишки прямиком из древности, которые сушатся с помощью тёплого ветра, который вертится, как громадный воздушный дракон.        — Хригоров, наверное, будет очень удивлён меня здесь увидеть. У нас с ним взаимная ненависть, просто на людях он этого в жизни не покажет. — Продолжает балаболить Руслан, снимая со своей головы венок, замечая Ивашку, пытающегося сплести себе праздничный головной убор. — Вань, у тебя не получается сплести венок?        Малыш очень сосредоточено сплетает стебелёк за стебельком, пытаясь сделать венок не «сопливым», а крепким, пытается вплести туда много-много красивых цветов.        — Да! Но я сам, я справлюсь.  Тушенцов возвращает подарок Дане и шагает к мальчонке, садясь рядом с ним на корточки.        Он мнёт в своих руках цветы, которые уже пролили весь свой сок, переносящий внутри полезные вещества. Лепестки раскрошились, попадали на землю. Каштановые волосы мальчишки падают ему на лицо, скрывая до боли расстроенные глазки. Он завистливо глядит на друзей, играющих в что-то похожее на салки.        Руслан берёт из его крошечных ладоней цветы, пытается из остатков собрать что-то для венка, но все зелёные части стали настолько хрупкими, что не получалось совсем ничего.        Рыжий с изумлением глядит на любимого, на его изящные движения, сгорбленную спину. Он слышит слова, которые он говорит мальчику.        — Ну, ты не расстраивайся, сейчас я новые цветы принесу тебе, хочешь? Я помогу сплести.        Он головой мотает и шмыгает носом, вытирает грязные, зелёные руки об бело-серое штанишки, гривой своей трясёт, стряхивая все колючки.        Ивашка будто состарился. Он превратился в отшельника, который не выходил к людям долгое-долгое время. Он не плачет, но печально смотрит по сторонам, будто каждый раз его голова воспроизводит всякие неприятные моменты.        Репейник у него в волосах запутался, что так просто не отодрать. А Ванька не заботится об этом. Просто качает ножками, выбрасывает цветы на землю и вздыхает.        — Это тебя кто так? — Интересуется Данила, указывая на колючки в волосах.        Руслан с корточек переходит на колени, приподнимается, рассматривает голову и щурит глаза.        — Меня никто. Это я пока цветы собирал случайно к собакам упал. Видимо не все вытащил.        — Не все, это точно. — Подмечает зеленоглазый, прикасаясь к одному из колючих шариков, начиная вытягивать его из головы.        — Да что вы со мной, как с девчонкой?! — Резко злится малыш, сжимая челюсть.        Руслан грозно шикает, но мальчик совсем не слушает, отбивается от двух парней и просто убегает к другим детям.        Он разбросал все его попытки сделать венок, а «маленьких морских ежей» пытается нащупать и вырвать маленькими ручками.        Двенадцатилетний ребёнок своими психами напоминает Кашину самого себя.        Все эти капризы, недовольства, с которыми справлялся кареглазый. Это звучало так странно. Бледнолицый, как мамочка, бегал за своим рыжим сыночком и вытирал у него все сопли. Правда Руслан сам порой превращался в монстра из под кровати, убивая своими словами.        Шатен качает своей головой, отмахивается и встает с колен.       — Не хочет — как хочет. — Молвит темноволосый, отряхиваясь. — Пойдём.        Веснушчатый провожает взглядом мальчонку, ощущая схожесть с ним.        Он винит себя за то, что даже сейчас думает о себе, когда Тушенцов всеми силами старается перетянуть его состояние в нечто более радостное. Не такое жутко-отвратительное, а именно ясное и весёлое.        Заходя в толпу жителей деревни, Данила тут же встречает озлобленный взгляд Анастасии, которая щёлкает своими зубами и тут же принимается шептать что-то своей подружке.        — Да перестань себя вести, как маленькая! — Рычит Елиза, слабо ударяя по губам молоденькой барышни двумя пальцами, будто вправляя её челюсть назад.        Среди однотонных бледных тел рыжеволосый заметил особо выделяющуюся особу.        Улыбка до ушей звала за собой пойти. Она накручивала на свой палец длинный локон черных волос, по-кошачьи мурчала и жмурила глаза, как будто пыталась прочесть Даню издалека. Её грудь на солнце румянилась из-под открытого платья. На лице виднелось грязное пятнышко.       Тамара.       Она в целом напоминала лакомую выпечку из пекарни, куда часто заходили бабушки, чуя запах свежих лепёшек и пирожков, но сейчас привлекала ещё больше.        Она странно, как-то интимно хихикнула, помахала рукой и упёрлась руками в боки.        Но Кашин быстро отвёл взгляд от её тела, а в голове пронеслось неприятное оскорбление: «шлюха!». Только вот почему?       Всюду возгласы довольные, лица, полные восторга. Тут и там раздают пёстрые венки. Руслан хватает один, который ему кинул Иван, благодарит кивком и крутит в руках.        В его венок были вплетены васильки, бледно-розовые, почти белые клеверы, красивая мальва и, конечно же, базовые ромашки. Абсолютно не сочетающиеся цвета оказались на тёмной макушке юноши, он радостно, очень довольно покачал головой.        Как когда-то, а если конкретнее, в День Надзора, люди собрались в круг и отплясывали друг с другом.  Бегали хороводом бабы, а мужики плясали внутри круга. 

— Молодая девица сиди-ит,

Молодая девица мычи-ит, 

Её рука слабо дрожи-ит,

А она тихо говори-ит: 

«Бафомет Величавый ты на-аш, 

Направь меня на нужный кура-аж, 

Там ясен сокол кричи-ит, 

Но он нас не защити-ит!» 

Молодая девица сиди-ит, 

Молодая девица мычи-ит, 

Её голос странно звучи-ит, 

Но она отныне молчи-ит. 

Ой, девица сиди-ит! 

Ой, совсем не говори-ит! 

Ой, девица сиди-ит! 

Ой, сонно не сопи-ит! 

      Никогда Руслан настолько довольно не праздновал. Но сейчас он как родной вбежал в круг к мужчинам и принялся выпевать низкие ноты знакомой песни.        Было жалко его кожу на ногах, но кареглазый, горделивый собой до безумия, принялся выкруживаться в танце, одной ногой ударяя по сухой земле, чтобы оттолкнуться. Руками он лишь немного помогал себе, махая ими, как крыльями.        Не зная ни текста, ни мотива песенки, Данила заряжался движениями своего друга. Он слышал его голос, который особенно выделялся во всём хоре, рассматривал его сощуренные глазки.        Именно это мерцание, всё это свечение магнитило. Зеленоглазый тут же влетел к другу, пусто открывая рот под каждое слово, ведь не знал ни единого звука из неё.        Мишка, муж толстушки Оли, громко свистнул, засунув пальцы в рот, мигом ему освободили путь, а дамы разошлись чуть дальше обычного. Миша сначала отошёл назад, затем разбежался и прыгнул на свои руки, складываясь в вертикальном положении в галочку. Подпрыгивая и двигаясь так вперёд, мужику свистели, а бабы кружились в хороводе, но не просто держась за руки, а касаясь лишь ладонями, создавая подобие большого купола.        Когда Михаил закончил, то подпрыгнул и одну ногу выдвинул чуть в бок.        Выплясывая что-то несуразное, Кашин смеялся над самим собой, улыбался и чувствовал, как по его лбу стекает приятный, щекочущий пот.        В центр внимания тут же встал Тушенцов. Он не отличался гибкостью, не часто выделывался или хвастался трюками, но сейчас он был другим, особенно светился.       Кашин громко засвистел, захлопал, крикнул что-то неразборчиво, а старший присел на корточки и, вытянув одну ногу в сторону, принялся крутить ронд, не касаясь земли стопой.        — Ебать хорош! — Кричит Кашин на ухо Ивану, а тот лишь кивает, не поняв первого слова.        На лице Руслана показалась ухмылка. Он руки в стороны развёл, откинул голову чуть назад. Он притягивал к себе, манил. Он был красочен и очень мил. Именно сейчас Даня не чувствовал никакой гомофобии внутри, он сиял.        На небе не было ни одной звезды, которая могла бы быть ярче, чем кареглазый сейчас. Некогда мрачный и нелюдимый юноша сейчас был другим.       И он, каждый раз вращаясь всё быстрее и быстрее, замечал на себе пристальный взгляд Рыжего, которому хотелось вылезти из своего скелета и просто прижаться к столь восторженному человеку.        С тёмной макушки слетел венок, упал куда-то на землю и был растоптан тут же девушками. Цветы расползлись по траве, немного колыхались от резких бурей пыли от ног, но всё ещё были будто частью всего пляса.        Наконец-то остановившись, бледнолицый поднялся и зашатался, ведь не держал голову, зафиксировавшись в одной точке, чуть не упал в толпу, но всё-таки пришёл в себя и подбежал к Рыжему в припрыжку, хватаясь в объятия.        — Ты нагнись, — Начинал тут же кареглазый, говоря всё точно в ухо, чтоб сквозь пение и громкий гогот можно было услышать хоть что-то. — а я в разножку через тебя прыгну, как будто в чехарду играем!        Рыжеволосый без раздумий соглашается, отгоняет от себя весь народ, просит больше места.        Зеленоглазый нагибается, спину горбит, ноги держит в полуприседе, в неком плие, руки ставит на колени. Руслан отбегает назад, смотрит под ноги, пару раз подпрыгивает с ножки на ножку, смотрит на младшего, бьёт себя по щекам и, улыбаясь во все зубы, кричит громкое: «Давай!».        Данила кивает, жмурит глаза, ещё пару секунд хлопков и он чувствует на копчике руки, сильный вес, а затем хлопок.        Веснушчатый глаза открывает, ожидая увидеть впереди себя светящегося от счастья Руслана, но замечает лишь Хригорова, который с удивительным призрением рассматривает весь круг.        Бледный на спине лежит позади Данилы, лишь шею приподняв. Улыбка с его лица тут же пропала, он снова стал серьёзным.        Священник, в руках которого находятся увядшие цветы: лютики, ромашки, сплетенные в одно единое целое — недовольно хмыкает и обходит стороной Кашина не смотря в сторону упавшего парня.        — Улыбался… Давно ли ты такой? — Ядом жгучим плюётся Илья, уходя со своей мантией в сторону, как какой-то загадочный профессор в университете.        Руслан встаёт, провожает силуэт старика с седыми волосами, отряхивается и, в последний раз засматриваясь на толпу, которая начала вновь собрать свой круг, смотрит виновато на Даню. Рыжий лишь безмолвно кивает и, обжигая свои щёки на палящем солнце, поднимая голову вверх, идёт покорно за своим другом.        В основном вся толпа была там, куда только что пришёл противный старикашка, но это не мешало им веселиться. Кашин на это надеялся.        Руслан точно был не в духе, гневался, злобно фыркал. А когда они дошли до высокого дерева, которое отбрасывало тень, то уселись прям под его стволом, прячась от всех.        — Всегда не даёт мне хоть немного времени дать на детские потехи. Я будто каждый раз его семью убиваю, а не пляшу в такие моменты. — Гневно гавкает кареглазый, ударяя кулаком по земле. — Разве я не достоин этих же игр и потешек? Да что я делаю, блять, не так…       Рыжий не знает что отвечать. Злоба из парня выливается фонтаном, будто ему просто нужно выговориться. Так и было.        — Я для него пашу везде, как раб: в поле, в церкви, скачу в другие деревни по первому зову. Но он каждый раз напоминает о больном. Помешанный на рогатом выблядке.        Он говорил это чётко, очень уверенно, но будто иногда нервно глотая слюну. Ему было ненавистно за эту несправедливость. Тушенцов поворачивается к Дане и, рассматривая его растерянный вид, просто вздыхает, выпуская весь пар через уши, как это делают мультяшные персонажи.       — Ты говорил, — Начинает переводить тему Данила, еле касаясь сальных прядей. — что научишь частушки сочинять.        — Да там делать нечего. — Всё ещё раздражается парень с причёской «под горшок».        — Научи.        — Ну, ты смотришь вокруг. Видишь что-то примечательное глазу и пропеваешь про это словами, стараясь зарифмовать. Ну, например…        Руслан принялся что-то сочинять, подмечая каждый листик на дереве. 

— Сквозь поля родные, 

Сквозь леса густые; 

Всё бежит, летит хорёк, 

Лапы в воду не суёт! 

      Даня лыбится, берет Руслана за руку и к себе тащит, чтоб тот прильнул, как котик к груди.        — А ещё… Частушки часто смешные, а если ты дразнишь кого-то, то это дразнилки.        — Меня дразнили одной дразнилкой всегда.        — «Рыжий-рыжий, конопатый…»?       — Да, ею.        — Ну я тебя не буду так дразнить. Ты ведь деда лопатой не бил?       — Ну, по пьяне могло быть что угодно…        Руслан закатывает глаза и, проверяя нет ли лишних глаз рядом, обвивает тело чужое ногами, руками и голову кладёт на плечо чужое.        Даня вслушивается в тревожное дыхание, гладит по спине и, по совету старшего, принимается подмечать каждую деталь, вырисовывая полноценную частушку в своей голове. Он прочитывал слова, подбирал рифмы и каждый раз поражался насколько же быстро жители успевают зарифмовать все словечки.

— Ручеёк слабо течёт, 

Солнце лучиком печёт… 

Шейка манит своим жаром, 

От неё пахнет нектаром! 

      — Да-а… Хорошо. — Утверждает кареглазый, прижимаясь еще ближе. — А теперь пропой её, а не просто прочитай.        Данила кивает, вспоминает сказанное собой ранее, собирает все мозги в кучку и, хоть вокал его был не самым восхитительным, пропевает свои строки заново, стараясь удержать смешной ритм и мелодичность.        Сожитель кивает, отрывается от объятий. 

— Мягок волос тёмненький, 

Беден взгляд молоденький,

Руку, как змея сжимает,

Пальцами тихо ласкает! 

      Кашин, довольный собой во всех смыслах, разглядывает чужие глаза.        Зная, что сейчас над ними играет солнце, бегая по небосводу, зная, что до темноты ещё слишком рано, Кашин всё равно замечал в тёмных бусинах лишь одно: звёздную полосу, которая мерцает, сияет и так и просит нырнуть к себе.        По телу пробегают мурашки, когда космические тела в глазах начинают шевелиться, падать, взрываться, зарождаться заново. Ветер задувает, приятно охлаждая туловище, волосы колышутся, эти звёзды в глубинах глазных яблок молчат, но отдалённо слышны взвизги радости и спокойствия.        Лицо темноволосого выглядит абсолютно обычным. Он не улыбается, но его выдают глаза. Они довольные, восторженно моргают.        Даня трогает серо-белую рубаху друга, хватается за неё и тянет на себя лицо чужое, попадая в этот нежный, недолгий и неуверенный поцелуй. Он будто был немым. Они неподвижно сидели под деревом, лишь головой чуть поворачивая. А запястья бледные лежали на ключицах, сжимая кожу там, как будто кот готовит себе место для сна, лапками двигая так специально.        Отстраняясь, Руслан чувствует эту нежную красоту души, окунается в неё с головой, теребит волосы.        А Даня всё это время терпит удары по желудку, который сжимается от стресса. Ломка молит хоть что-то выпить, но Данила берёт лишь табакерку и носом вынюхивает из неё табаку, успокаивая разум.        — Почему ты испугался Хригорова? — интересуется Данила, смахивая все засушенные листики из под носа.        — Я библию украл… — Со странным страхом вспоминает бледнолицый. Ему всё ещё не прилетело за это, но он продолжает молиться, чтобы про этот момент Илья даже не заикнулся что-то сказать. — Я страницы некоторые сжёг. Ты меня видел тогда у костра ещё.        — Порвал?        — Порвал.        — И ты из-за неё хнычешь?        — Я не хнычу. Просто страшно.        — Да ну тебя. Страшно может быть только со мной.       — То-то правда.        Руслан вздыхает, осматривается по сторонам и облизывает губы, которыми только что касался чужих, но при этом очень родных уст, пробуя это слюну на вкус вновь. Он никогда не устанет этого делать, а разум его всегда будет верещать от неожиданности этих касаний губами.        — Давай поиграем с детьми в салочки. — Предлагает Кашин, ощущая прилив сонливой заботы от кареглазого. Они спокойны, счастливы.        Сейчас они счастливы. А под их одежду задувает ветер с юга, обжигая своим теплом.        — Давай.        Радостно поднимаясь, по-детски двигая тазом, Руслан быстро убегает в сторону поляны с ребяческими голосами.        Даня бежит за ним, слушая потоки воздуха, слушая под кожей очередные недовольства, которые он подавляет сегодня целый день.       Но его счастью нет предела.        За рукав его ловит Тамара. В руках она держит бутылку с жидкостью, а улыбка на её лице приятно греет.        — Медовухи не хочешь, Данечка? — Кокетливо хлопает ресницами янтароглазка, убирая свою кудряшку за ухо.       Зеленоглазый понимал, что клонит она вовсе не к «выпить для настроения». Распутная Тамара похотливо вздыхала и тянулась руками к лицу с веснушками, из-за чего распознать её намерения было очень легко, особенно после прожитых лет в городе.        — Нет, спасибо. — Отрезает веснушчатый, хлопая по её плечу.        Она удивленно провожает его взглядом, отпивает из горла немного горючего и закатывает глаза.        А Кашин сейчас чувствует, как лёгкость касается его тела, как эта радость его по полной мере гладит, обнимает.        Как он счастлив.        Смысл его жизни — эта робкая любовь.