Ты веришь в бога?

      С каждым днём церковь становилась для Руслана всё более страшной. Раньше всегда казалось, что рядом с ней ты в полной безопасности, в неприкосновенности. Страшно стало, когда лезвие ножа проткнуло кожу на шее. Страшно стало, когда эта кровь выливалась в чашу, из которой Тушенцов набирал своей сукровицы, заливая её в гусиное перо и прописывая одно большо слово «Аминь». Страшно стало, когда над душой нависал священник, который является для всей деревни важнейшей личностью, без которой всё рухнет и не поднимется.        А теперь, когда кареглазый, отрывая от себя челюсти бога-козла, начинает чаще улыбаться, смеяться, и, в особенности, отдаёт себя всего рыжему пареньку, он снова видит эти строгие глаза. Такие учительские, наставнические, но жгучие. Этот взгляд шатен узнает из тысячи. Он никогда не был справедливым, честным с темноволосым.        Его седая борода неприятно касалась лба, если он целовал бледного в знак признания бога.  Все знали отношения грубого Ильи и неулыбчивого Руслана. Все видели, как малыша ругали и лупасили библией по телу. Первое время мальчишка плакал, за что его могли ругать сильнее, но позже стал сдержаннее и относился к наказаниям с более спокойным видом.        Божественного признания кареглазый никогда не смог бы получить. Но он верил. Надеялся на лучшие взаимоотношения с богом, молился ему ежедневно, отдавая взамен себя по кусочкам: запретил себе улыбаться, запретил себе любить, запретил жить полноценно.        Но, когда он встретил Даню, этого улыбчивого, лучезарного юношу, который, на самом деле, в себе таит все грехи этого мира, как самое настоящее отродье дьявола, то начал отдаляться от Бафомета, от заповедей, от всех законов в книжке.        Конечной точкой стали сожжённые странички библии, которые в «Бафометовых глазах» тлели так красиво, но очень трогательно. Буквы, выведенные красивым почерком, будто молили о пощаде, как когда-то вопил Глеб, тряслись, и звали на помощь. Все последующие действия добавляли этой уверенности.       Но тяжесть за эти проступки перед Божьими глазами всё равно сильно давила.       Сложно было полностью снять с себя все эти цепи. Сложно было перестать молить рогатого чёрта о прощении. Он и не перестал. Всё также приходил к Бафометовой могиле, говорил о чём-то. Только теперь всякий бред, он даже не был похож на мольбу. Просто рассказ.        Птицы пели, облака расходились по разные стороны, будто люди, убегающие с митинга. Солнце не пекло, лишь гладило щёки. Воздух приятно обдувал, залетая под кофтан и своими прикосновениями напоминал жадные руки Кашина. Только ладони были обжигающе-горячими, а ветер охлаждал, но держал спину на своих дуновениях.        Темноволосый, заглядывая за каждый угол, видел разных людей, но всех до ужаса знакомых.        Видел играющих детей, которые махали ему руками и звали снова побегать в догонялках. Видел оскалившуюся Настю, видел Ваню и Мишку, которые несли пшено с пашни.        Ему доставляло удовольствие наблюдать эти картины жизни. Будто это всё ненастоящее, а так, фантазии во снах.        Но нет. И сладко спящий зеленоглазый, которого бледнолицый накануне зацеловал в розоватые щёки, за что был послан разными неизвестными юноше словами, был явью; и смешные лица детишек были явью, и остальные жители. Всё было явью. Вся эта трава под ногами щекотала по-настоящему. Насекомые трещали вживую, а ворона каркала не во сне.        И манящее, но одновременно пугающее каменное здание было настоящим.        Туда и направлялся сейчас Тушенцов.        Ему хотелось опять пересмотреть все иконы, будто это ему как-то поможет. Хотелось снова извиниться за страницы библии перед богом. Он скучал по козлу с телом человека, ведь второй был его частью, являлся одной из причин всего произошедшего с кареглазым.        В церковь не рекомендовалось заходить по пустякам, за это Хригоров мог отчитать, но обычно просто подшучивал, трепал по голове и выгонял. Даже Руслана.        Скрипучие двери с тяжестью отворились, шатен завалился внутрь, стараясь не хлопать этими же дверьми. На полу снова светилась разноцветная картина в виде Бафомета, выложенная почти на крыше из маленьких стёклышек. Всюду пылились иконы. Каждый священник или святой по той или иной причине человек оставлял здесь часть себя. Рисовал сюжет с Бафометом, отражая его слова. Хригоров тоже нарисовал Бафомета. Правда скучного, ничем не примечательного. Создатель держал в своих руках весь мир, который представлял из себя маленький шарик с разными сияющими элементами. А надпись снизу гласила: «Власть здесь Я!».        Проводя руками по пыльным картинкам, сдувая с них весь сор, Тушенцов медленно подбирался к его любимому сюжету: Бафомет вырисовывается в языках пламени костра. Здесь видно его очертание, он смотрит, лоб нахмурив, и слушает, уши поставив востро. И надпись, такая торжественная, величественная, красуется снизу: «Я вижу. Я слышу. Я говорю.»        Икона завораживала собой, будто на полотне был изображен не огонь, выкрашенный из сока ягод красного цвета и каких-то оранжевых цветов, а настоящий портал, засасывающий в себя, заглатывающий все предметы вокруг.        Руслан провёл пальцами по пыльной рамке из дерева, осмотрел подушечки на наличие заноз и, томно вздохнув, сел на колени, сложив руки замком на груди, чуть ближе к сердцу.        — Кое ты, мой спаситель, видишь меня и слышишь меня, дитя грешное своё, поговори со мной, ответь мне любым звуком или весточкой, рабу своему с бренной душой, дай мне любой знак, дай мне любой похвалы. Я, провинившийся всеми грехами, готов получить своё наказание, но только дай мне любого благословения, даже если оно будет являться поглаживанием по моей глупой головушке. Да здравствует Бафомет! Аминь.        Тушенцов закрыл свои глаза. Плотно их зажмурил, так, чтоб ни одна звёздочка, ни одна искра не пролетела мимо его зрачка. Он ощущал разное: тоску, печаль и скуку, но при этом бодрость и какое-то счастье. Весь мир живой и ведь он тоже часть этого мира.        Тёмные патлы хватает тонкая, будто когтистая лапища. Меж рядов волос проводит своими пальцами, чешет, будто ласкает, но эта забота вовсе не успокаивает, лишь задаёт особое напряжение.        — Хороший. Молодец.        Руслан тут же распахивает свои очи, вздрагивая, оборачивается, пока в его прядях продолжают ковыряться, гладить, оттягивать и в целом водить пальцами.        Сзади него стоит священник. Он ехидно, очень довольно улыбается, нижние веки приподняв, а зубы его, некоторые из которых начинают гнить и разваливаться в его неопрятной «пасти», закусывают нижнюю губу.        Он аккуратно скользит с макушки на щёки, трогает мягкую кожу, обжигая холодом своих рук, напоминающих руки трупов. С щеки его ладонь продолжает свой поход до подбородка. Он приподнимает голову кареглазого, щекочет её, смотрит в глаза, наполненные каким-то дискомфортом и ужасом.        — Я ведь по правде тебя не хвалил. Так ведь?        Шатен пытается отойти от шока, сглатывает вязкую, очень неприятную слюну, пытается понять точно ли всё здесь живое…        Но ведь всё окружение, которое он только что встретил, было донельзя живым. И Даня в доме, и смешные дети, и Мишка и Ваня…        И Илья. Он тоже живой. Только сейчас странный.        — Верно, батюшка… Не хвалили. — Выдавливает из себя бледнолицый, бледнея ещё больше.        — А ты ведь прилежен. Уважаешь ведь меня?        — Да, батюшка, я Вас уважаю.        С подбородка рука тут же выскальзывает, оставляя голову кареглазого в висячем положении с вытянутой вперёд шеей, которую Руслан позже вернул в нормальное положение. Так делал раньше только Даня, поэтому по спине, от воспоминаний с его ехидной рожей, пробежал град маленьких бугорков-пятнышек, покалывающих каждый сантиметр кожи.        Хригоров улыбался, был каким-то восхищённым, будто Руслан являлся не тем, кого он избивал и называл разными грязными словами, а родным сыном или учеником.        — На «ты», пожалуйста. — Просит священник, хватая за плечо большого парня, оценивающе по нему глазами проводя. — Встань с коленей.        С непониманием, недоверием Тушенцов ставит сначала одну ногу на стопу, затем, переводя весь вес на опору, встаёт. Стоит перед стариком во весь рост и ожидающе выглядывает, будто вот-вот получит новое, ещё более изощрённое наказание.       Но седой лишь иногда алчно крутит головой, не пытаясь сдать своих позиций, с которыми он мучил мальчонку в этой же церкви. Весь каменный пол пропитан каплями крови кареглазого, а его спина и грудь всегда держали на себе гигантских красных червей, которые с каждым днём расплывались, превращая всю площадь туловища в красное месиво.        Адреналин в такие моменты зашкаливал, ведь темноволосый, как бы сильно он не хотел, не сможет дать отпор, ведь за это его могут убить.        Сейчас он с какой-то гордостью хлопает шатена по плечу, гладит его ключицы, из-за чего бледный ёжится. Он не любил любые прикосновения от дряхлого Ильи. Лицо приближенного к Богу всегда ассоциировалось с кривизной, криками и болью. Он кусал одним лишь строгим взглядом.        — Что ты думаешь о будущем, Руслан? — По-философски спрашивает священник, наконец отпуская тело Тушенцова. — Скоро, знаешь ли, число в возрасте переступит все границы. А ты всё ещё нетронутый ни девушкой, ни Богом, ни собой. Нельзя прожить бабылём всю жизнь, если Таньку волки порвали.        — Я не любил её. — Сознаётся Руслан, пытаясь удержать зрительный контакт. Но он боится. Никого сильнее он не будет бояться, как он боится Хригорова. Бледнолицый не умел читать его эмоции, но знал один лишь хладнокровный взгляд священника, с которым он резал мёртвые тела.        Этот же взгляд всегда был и при избиении. Сдержанный, очень недовольный. Лицо его становилось красным, как у некоторых пьяниц, глаза наливались этой злобой, она горела, пылала, а зрачки его будто сужались, хотя, наверное, это так играл свет. Брови лишь немного съезжались в галочку, подёргивались. А его рот всегда плясал. Он разговаривал с другими, улыбался, шутил, но Руслан знал, что его ждёт новая пытка за какую-то шалость. Даже за случайность, за какую-то робость, за излишнюю громкость. Он дубасил его за всё, ведь он «не Божие дитё, чтоб с ним обходились, как с остальными».        — А любил вообще? — Невзначай спрашивает священник, заставая парня врасплох.        — Не знаю… — Врёт шатен, сжимая собственные рукава рубахи в своих ладонях. Если поднять голову, то снова, как электрический разряд, ударят эти глаза. Какого они цвета? Это Руслан никогда не сможет с точностью сказать, ведь его не привлекают эти гневные очи, как Данилы зелено-голубые бусины. Эти хрусталики были словно фарфоровые: в них не было живой игры слов и мира, Тушенцов не умел в них окунаться. Не понимал их, не помнил их.        — Совсем? Ни разу не чувствовал чего-то такого?        Чувствовал. Как же сильно его потрепали эти чувства, с которыми кареглазый боролся долгое время. Эти ощущения он пытался захоронить, пытался замолить за них прощение. Он пытался сделать всё, но по итогу не выдержал вечного отрицания своей души. Ему хотелось рассказать об этой любви всем, хотелось подолгу любоваться Рыжим, что он, в принципе, делал ежедневно.        Но он не может сознаться. Таких как он не понимают. Он об этом знает, прекрасно знает, но его ничего не душит, кроме божественной кары, которая душит Данилу. Бледный любит и не стесняется собственной любви. Он готов стонать от боли каждый час, готов давиться горем, лишь бы после увидеть веснушчатое личико хотя бы на минуту.        — А что насчёт Бога?        — Верю.        Священник усмехается, улыбается и щурит глаза.        — Ещё бы не верил. Тебя бы здесь уже не было бы…       Единственное, что могло сдерживать эти порывы взрывной влюблённости ранее — Бафомет. Именно козёл с рогами, смотрящий свысока, откуда-то с неба, внушал все причины, по которым нежность и ласка превращались в ненависть.        Но сейчас даже получеловек-полукозёл не сдерживал желание поцеловать, потрогать или что-то сказать.        — Я о другом. — Продолжает старик, немного отходя от Тушенцова назад. — Я видел тебя вчера на торжестве. Никогда тебя таким довольным не видел. Даня на тебя хорошо влияет.        — Наверное, Вы правы… Даня хороший. Он помогает мне.        Илья трогает свою жесткую бороду, чешет затылок и причмокивает губами, одобрительно хмыкая.        — На «ты», Руслан. — Исправляет священник, направляясь медленными шажками к своему алтарю. Именно это место больше всего пропитано кровью. Она стекает здесь постоянно, видит новые огромные глаза детей, которые удивленно принимают эдакий обряд посвящения за норму. — Так вот, мальчик мой, двадцать три года пахать одному тяжело. Мне пора выбрать себе помощника. И мой зоркий глаз падает на тебя, Руслан, я хочу видеть тебя, как своё подмастерье.       Темноволосый мигом падает в своём сознании. Он не понимает. Куда-то глубоко погружается, теряя любые горстки земли, за которые можно руками схватиться. Он пытается выдавить хоть словом переспросить, но его будто хватают сзади.        Он чувствует толстые руки с длиннющими когтями, слышит фырканье скота, стук копыт, который эхом раздаётся по большому зданию.        Всё вокруг начинает искажаться: мозаика из стекляшек трескается, кирпичики падают один за другим, души мёртвых кричат, иконы сгорают дотла. По лбу стекает тёплый пот, который вот-вот стукнется об пол и разобьётся, как сам Тушенцов.        Все годы страданий, тысячи ударов по телу, десятки запретов привели его к тому, что он, стоя перед своим главным страхом, понимает, что ему не хочется всей божественности. Он не хочет быть святым, не хочет быть связанным с Богом. Он не хочет работать с Хригоровым, не хочет быть Хригоровым.        — Ну? Ты слышишь меня, моё подмастерье?        Священник пихает бледному в руку какую-то сласть, смотрит с неким подозрением, но при этом с надеждой одновременно.        — Ешь пряник и отвечай, второй священник.        А темноволосый с бдительностью, с недоверием и жуткой паникой рассматривает пряник. Он будто чувствует подвох. Он рассматривает подарок, обнюхивает его, да выглядит и пахнет он обычно…        Ему кажется, что это всё сплошная шутка или отвлекающий маневр, а пряник — яд, который отравит Руслана.        Одна лишь мысль о том, что все это ловушка, что кареглазый может умереть, откусив сласть, что он оставит Даню одного…        А если он не умрёт.. Вдруг этот пряник приворожит Руслана? Какой исход может произойти, если вдруг сладость, которую дал тот человек, который издевался, который называл шатена мерзким отродьем…        Если он согласится на эту авантюру, то потеряет Даню. Он не сможет с ним находиться рядом, не сможет целовать в щёки, обнюхивать шею. Ведь Бог всегда будет рядом. Он отомстит ему за блуд в гостевом доме, не даст никакой похвалы и сведёт с ума.        От одного лишь представления своей физиономии в черной рясе, которую носит Хригоров, с плащом, с вечным перевёрнутым крестом в руке… Становится страшно.        — Почему я? — Спрашивает юноша, пытаясь незаметно выкинуть пряник.        — А кто, если не ты, Руслан? Девушку я не пущу дальше молитвы, им на такие должности не мож-жно, особенно блудной Тамаре. Хотя она на своих коленях готова стоять целую вечность, путана чертова, лучше бы так грехи всем замаливала… Мужики остальные все за бабами бегают или уже женаты. А Даню… Не пущу я Даню. И всё. Остаёшься только ты.        — Да разве не Бог Вам пророчество послать должен?..        — Ну!.. Вот поэтому я Рыжего и не пущу. Мне бог не разрешил.. И запомни уже, пожалуйста, на «ты», Руслан. Мы с тобой ведь теперь как родные. И пряник съешь.        — Я пряник не хочу… Утром наелся, правда.        — Из уважения ради откуси хотя бы.        Страх сгущается перед глазами. Всё выкручивается до максимальной цены деления, а в голове начинает играть настоящий колокольный звон, пронизывающий тело.        — Не хочу.        — Но ты же меня уважаешь! — Хмурится Илья, топая ногой. Руслану кажется, что это цоканье копыта козла, но нет, это лишь босая нога на каменном полу. — Или… Ты мне не доверяешь?        — Доверяю.        — Ешь пряник, подмастерье.        — Я не Ваше подмастерье. Не буду я пряника, не буду я вторым священником. Я не хочу.        Хригоров застывает на месте, начинает краснеть. Его лицо было тем самым. Как у пьяницы, с легкой галочкой из бровей, наливающимися кровью глазами и пляшущими губами. Тушенцов резко отводит взгляд и ступает на один шаг назад, роняя пряник на каменный пол.        Сладость трескается. Как и ранние устои темноволосого. Он впервые дал хоть какой-то отпор, о котором сейчас же пожалеет. Рукой бледной он щупает шрам на шее, вспоминает, как выводит вновь и вновь слово «Аминь», постоянно ставя кляксы кровью. Он хватается за волосы, сжимает их и смотрит на священника.        Старик встал ровно на место Бафомета на отражении разноцветных стёклышек на полу. Он стоит, сжимает хилые руки в кулаки, стискивает зубы.       И сейчас он вызывает такой ужас, какой не мог вызвать никто и никогда.        Он будто бьёт хвостом по полу, рычит, как волк, скалится, а брови его хмурятся настолько, что кожа над глазами перекрывает верхние веки.        Глаза неосознанно слезятся от жути, которая пробирается под кожу. Все кошмары стали явью. Хочется уснуть и сжаться до размера маленькой песчинки, лишь бы это закончилось. Эхом раздаётся  вздох, наполненный разочарованием и злобой. Хригоров щёлкает челюстью, быстрыми шажками доходит до алтаря. Он знает, что Руслан прикован собственной душой к этому месту и не уйдёт. Поэтому бородач роется в сундуке, откуда обычно достаёт чашу, фыркает.        — Встал на колени. — Приказывает резко Илья, высовываясь из сундука.        Тушенцов встаёт. Он слушается приказов. Он боится провиниться. Даже сейчас, когда ему не было ничего сказано, он, полностью краснея, снимает свою рубаху, открывая солнцу, Богу, всем иконам вид на себя старого.        Священник подходит ближе, ногой наступает на пряник, раздавливая его на кусочки, будто это был символ его доверия, верёвку, которую он достал из сундука, крутит в руках, бьёт ей по своей ладони.        — Вытяни руки.        Темноволосый вытягивает. И тут же толстый узел оказывается на запястьях, как наручники. Он пытается их разъединить, но канатик прочный, а сил совсем немного.        — Я дал тебе шанс, ты не понимаешь?        — Я понимаю.        — Ты вновь растоптал моё доверие, ирод. В чем твой смысл? Ты не любишь, ты не предан Богу. К чему ты идёшь?        — Я люблю. Я предан Бафомету, батюшка.        — Опусти свои руки, щегол. Ты не предан мне. — Приказным тоном раздражается Хригоров, откашливаясь судорожно. — Ты каким был, таким и остался, размазня.        Илья поднимает подбородок бледного, смотрит ему в глаза, а тот боится, уводит свои очи, ему страшно заглядывать в эти магмовые сгустки, из которых вот-вот повалит дым. На своём лице он чувствует не человеческую руку, а нечто другое. Будто когти впиваются в челюсти снаружи, дербанят плоть.        Первый удар хлыстом, который достал из того же сундука священник.        Палка со свистом доходит до кожи, парень содрогается, мычит, сжимаясь в один сплошной комок. Он чувствует, как мучитель снова замахивается, как опять по спине раздаётся хлопок, а глаза жмурятся до звёздочек.        А юноша усаживает ягодицы на пятки, расплываясь в позе ребёнка, голову всё ближе к полу склоняет и каждый раз дёргается.        Третий удар. Четвёртый. Хлыст не ломается, но зато на спине появляются маленькие красные точки, будто расчёсанные укусы комаров. С губ срывается болезненное «Ах», напоминающее ту самую ночь в гостевом доме. Каждая клетка организма начинает трястись от ужаса, а что-то внутри верещит «Защити его! Защити!»        — Даню не трогайте, прошу Вас. — Вырывается сквозь зубы вместе с громким хлопком.        — Мне Даня не нужен, с чего это ты его вдруг так полюбил?! Сначала собачился всё, чуть не убил, а теперь его притягиваешь по всем ситуациям к себе, собака?!        — Нет, батюшка, я только виноват.        С новой силой священник замахивается и дубасит палкой прямо по позвоночнику. Тушенцов кривится, старается молчать, как пытался делать Данила, погружаясь в жуткую страсть, но муки разбредаются по всем нервам, пробивая насквозь, как пули автомата.        Целая очередь из ударов пробегает по пояснице. Одна из красных полос начинает немного кровоточить, а остальные лишь припухивают, вздуваются, моля о помощи.        Темноволосый опирается на свои связанные руки и долго-предолго дышит, пытаясь не издавать лишних звуков, дабы не провоцировать Хригорова на новую цепочку из ударов.        Удар. Опять. Снова.        — Грязный и ненасытный елдырь!        — Простите, батюшка, простите.        — Хватит церемониться! На «ты», говорю, на «ты»!       Теперь старик ударяет с такой силой, что шатен громко выстанывает несвязные слова, а палка ломается на пополам. Одна часть с грохотом падает около окна, не выбивая его, а вторая остаётся в руке у мучителя. Седовласый плюёт на спину с кровоточащими ранками, ногу ставит на тушу и толкает со всех сил измученного юношу, заставляя его упасть на бок.        Злость выливается ручьём, но нельзя никак сопротивляться Руслану, за такое его казнят и цацкаться не будут. Он ложится на спину, охлаждая жар от ударов с помощью холодного пола, но раны болят, ноют. А старик ставит стопу полную на грудь, давя на неё всем весом.        — Почему я тебя выбрал, да?! Да потому что ты послушная гнида. Тебя надрессировать легко, но видимо ты решил мне устроить бунт, так ведь?        — Батюшка, я ничего не устраивал. Простите меня, Бафомета ради.        — Не упоминай имя Господа своими грязными устами! Выбор пал на тебя, потому что ты меня боишься. Потому что твоими руками я могу продолжать свою работу. Ты думаешь, что я просто так уйду с поста?!        — Я не думал такого, честно, простите меня.        — И правильно, а твоими хлипкими ручками я бы смог дальше быть ближе к богу! Сквозь людские вопли и приветствия они бы звали не тебя, а меня. — Горделиво вскидывает голову старик, сильнее надавливал на грудь, облокачиваясь на вторую часть твердого хлыста. — Это мой храм, мой люд, это всё моё! И ты мой, навеки мне обязан, с-сука.        Дикая гиена будто разрывает тело на четыре части. Все слова, как уколы, впиваются и по всем сосудам, венам текут ручьём.        Сквозь писк и пелену забвения кареглазый понимает, что не слышит его последующие слова, может лишь обрывками.        Палкой ему бьют пару раз под рёбра, из-за чего он, своими перевязанными руками, хватается за ногу Хригорова и сжимает её пальцами, зубы стискивая. Мерзкая нога, вся в земле, будто старик одной ногой в могиле стоит уже давно, с отросшими ногтями, с волосами на пальцах. Тушенцов пытается дергать её, срывая кожу, царапая, но всё тщетно, человек всё так же стоит, о чем-то рассказывает, яростно поглядывая на мученика.        — Ты кажется забылся, Руслан. Ты забыл, кто дал тебе кров и воздух? Забыл, чей ты сын, но не гордость?       — Нет, простите меня, батюшка.       — Твои слова не отражают тебя настоящего, ты можешь извиняться сколько тебе угодно. Я могу тебя даже убить, а ты как шавка будешь молить Бога о пощаде.       Руслан молчит. Тревога больно вырывается из груди, тело дрожит, но он молчит, изредка с губ его может сорваться стон, если вдруг священник резко замахнётся палкой и она столкнется с красной грудью или талией.        — Ты ведь веришь, что я могу убить?        — Я верю, да только за что Вам меня убивать? Разве Бог не разозлится?        — Руслан, я священник. — Объясняется старик, кидая палку куда-то в сторону. Эхо от всех этих слов раздаётся знатное, особенно в голове у шатена, который всё ещё стоит над душой. — Это Божьи прихоти, мальчик мой. И ты с ними ничего не сделаешь.        — Почему Вы относитесь так только ко мне?        — Потому что ты грязный. Тебя не хранит Бог, как бы ты не старался быть хорошим. В отличие от всех ты сгусток из помоев.        В голове будто раздаётся звон колоколов, напоминающий вопли умерших или ассоциирующийся не с чем-то положительным. Терпение начинает заканчиваться, но бледнолицый держится. Своей спиной он закрывает неверующего Даню, на которого старик может позже тоже выместить свой негатив и ненависть. Собственная кровь смешивается с потом, а гул за пределами церкви вдруг утихает.        — Ты помнишь сына Любы? — Резко в полголоса говорит Илья, присаживаясь на одну из скамеек, за которыми сидят молящиеся. — Он должен был стать моим подмастерьем.       — Помню.        — Он, дурак, влюбился, но разве есть что-то лучше, чем служба Богу? — Размышляет в своём монологе старик. — Я не отпускал его. Я не давал ему выйти из церкви и долго учил. Да только вот Антон… Ох, псоватый Антон, батько его рыжий, решил, что и ему вмешаться нужно. В сумраке ночи отправил Божьего сына в Заболотье на лошади. Я знал что это сделал именно Антоний. Это была его рыжая макушка с мягкой бородой,  сутулой спиной и смешным выражением лица. Это был он.        Старик закрыл своё лицо руками, смахивая капельки пота, а его ряса, пыльная ряса, дотрагивалась до холодного пола, топталась ногами и переставала быть такой красивой, какой она была раньше.        — В следующую ночь я видел, как он идёт в лес отдать дань Бафомету. Я слышал его молитву. Я следовал за ним. И вот, стоя за его спиной, я резко сорвал его кулон с него и так же быстро рукой схватил его шею, при этом ножом пытаясь уколоть куда-то в грудь. Я был слеп, но слышал его писки, я душил его и резал, я плакал, но он увёл моего Божьего сына. Я убил его. Я помню его выражение лица, помню его глаза, такие зелёные и светлые, точно Данины. Я был весь в его крови, я был перепуганным не на шутку. Мне было почти пятьдесят, но в ту ночь я состарился и поседел.        — Но разве…        — Нет, Руслан, это я кинул его тело под поваленное дерево и засунул в дыру от лезвия ножа острую палку. Я долго отмывал себя от бордовой сукровицы. Я долго изображал вид поисков, зная, что капли крови на тропинках ведут именно к его телу. Я убил его.        Воспитатель Руслана, его поддержка, человек, который смог спасти мальчишку от погибели. Это был Антон. А на его теле были слёзы Любви, которая потеряла свою любовь. Этот искажённый взгляд, эти капли крови на тропе. Всё вызывало подозрение. А тело погребли так быстро, как не погребали ещё никогда. Хригоров орал тогда на всех, а Руслана успокаивал в своих объятиях.  Только тогда ощущалась защита от священника. Он не причинит вреда, а утешит. В его длинной чёрной юбке можно было спрятаться, а сам он читал молитву.        И он убийца.        Тушенцов плакал в плечо убийцы, называя тот день отвратительным. Он много и долго говорил с бабкой, с Борей.        А позже пришло письмо от сыночка Антона и Любы.        «Я бы похоронил себя с ним. Он продал свою жизнь взамен на мою.»       Никогда в жизни кареглазый не был в такой панике от ощущения опасности. Он понимает, всё произошедшее, он знает, что Антона записали в список святых, что он где-то на небесах, танцует с Дочерью Бафомета и радуется за успехи своего воспитанника, за сироту.        — Я ведь знаю, что Даня не простой. — Продолжает седовласый, вставая с деревянной скамьи. — Он всегда рядом с тобой. Я чувствую эту… Приторную любовь между вами, будто вы ближе, чем обычные друзья.       Становится страшно. Страшнее чем всегда. Он узнал, кажется узнал и теперь точно выбьет всю дурь из этих двоих.        — Не трогайте Даню! Я! Я во всём виноват! — Истошно вопит темноволосый, пытаясь подняться на колени. Сейчас он готов зубами и ногами отбиваться от священника.        Перед очами сейчас стоит не священник, а настоящий Бафомет. Руслан отчётливо видит в Илье мохнатую голову с вытянутым черепом, длинные рога, пустые глаза, крылья, исцарапанную грудь и копыта с хвостом. Во лбу горит факел, а сам он громадный.        «Я знаю о вас всё.» — Громко говорит рогатый, стуча копытом об пол.        Тушенцова трясёт. Он мотается из стороны в сторону, его зубы стучат друг об друга, он пытается отползти назад, разорвать верёвку зубами. Но по его плечам больно ударяют гигантскими лапищами, оставляя красные следы.        — Выслушайте меня! Я влюблён! Так точно и крепко, как никто другой! — Закрывает лицо руками Руслан, чувствуя, как громадный зверь открывает свою пасть и слюни его капают точно на тёмную маковку. — Я не могу стать Вашим посредником, я не Божий сын, я просто чёрт, грязный чёрт, жаждущий страсти и любви!        Стук копыт о каменный пол, и Господ оказывается сзади, протыкая спину острыми когтями. Из неё начинает сочиться алая кровь, а Руслан начинает ронять слёзы от сильной тревоги и жути.        Эхом раздаётся рык, он что-то невнятно говорит, а бледный не понимает. Ему страшно настолько, что он просто выстанывает то имя Дани, то имя Бога, стоящего за спиной.        Раны будто зализывают языком, таким шершавым и неприятным. Тушенцов снова встаёт на колени, опирается руками о бортик скамьи и со слюнями, с пеной у рта просит о чем-то молит.        «Я и есть любовь!».        Да только в этой церкви, в этом кошмарном месте разрывает на части всю душу.        — При чём тут Даня, что ты вообще несёшь?!        Из кармана Руслана выпадает острый кинжал в футляре. Тут же его подбирает старик и, снимая защитную оболочку, щекочет кожу лезвием. А затем подходит к шатену и, скрипя зубами, хватает его за голову, закрывая одной ладонью глаза. Нож он подносит к горлу, царапая его немного.        А Бафомет? Он будто рядом, его чувствует и видит Тушенцов. Но сейчас, когда ему закрыли глаза, а к горлу поднесли лезвие, юноша сглатывает слюну вязкую и, всхлипывая, продолжает молить о чем-то.        Понимание возвращается.        Это был не Бог, это был Хригоров. Он говорил о чём-то другом, но из-за страха, из-за паники… Всё искажается с такой скоростью и реалистичностью, что отличить это невозможно от реальности.        Цоканье копыт — шаги старика. А это рычание — то, как невнятно что-то говорил седой.        Руслан никогда не видел Бога. Он молился только его изображению и сказкам. Но сейчас ему настолько много внушил священник, что темноволосого тошнота охватывает и он пытается не прочистить желудок в самой церкви, как это когда-то сделал Данила у алтаря.        — Я всем расскажу, что ты убил Антона… — Шепчет бледный, пытаясь сбросить с себя угрозу.        — Неужели ты решил отбросить свои церемонии и услышал мою просьбу? — Язвительно подмечает обращение мученика бородач, сжимая кинжал в руках сильнее. — А если ты расскажешь, мальчик мой, то тебе никто не поверит. Или я попросту убью тебя здесь же, расчленив твоё тело и отдав на съедение свиньям.        — Я не стану твоим помощником. Я ненавижу тебя, ты загубил мою мать, загубил человека, который меня спас. Я мечтаю о твоей смерти. Надеюсь, что ты будешь вечность сгнивать заживо под землёй. — Откровенно рычит парень, чувствуя, как его сердце бьётся сильнее, как он дышит, будто рыба на суше.        — Да, я убил его! Я убил его беспощадно и помню каждую свою мысль об этом. Мне несложно повторить это вновь, только теперь изуродовать твоё тело сильнее и отдать его богу.       — Да чтоб ты сдох, жаждущий власти старый урод.        Священник хватает юношу за волосы и тянет назад. Лицо бледное кривится, срывается с губ кроткое «ц-ц-ц…», а кончик ножа неприятно впивается в горло, но не оставляя ни единой раны на этом участке.        — Что-то ты разговорился, щегол. — Ударяет несколько раз по губам своими ладонями старик, рассматривая уже кровоточащую спину, исполосанную хлыстом и ногтями.        На бледном лице застыли засохшие дорожки из слёз, а шее уже вовсе и не хочется держать тяжёлую голову, наполненную тучей мыслей.        — Ты никогда не получишь одобрения от меня. Не получишь одобрения от Бога. Ты навсегда будешь мясом для замаливания грехов или простым телом. Что ты там затирал про любовь? Кого ты любишь?        — Я не скажу тебе! Я тебе ничего не скажу! Я не доверяю тебе, для меня ты самый противный человек, которого я когда-либо мог встретить!        — Ты должен мне подчиняться в любом случае. Кто я такой?        — Упырь.        Илья укалывает спину лезвием, проводит по ней первую полосу. Длинную, извилистую, будто тропинку, кровоточащую полосочку. Кровь с раны он захватывает на свой палец, будто ложкой, и пробует на вкус.        — Кто я такой? Ты же меня уважаешь, Руслан.        — Тварь ты.        Ещё одна полоса. Они совсем не симметричны, расходятся, не клеятся. Но боль от этих пыток парализует всё тело без попыток сопротивления. Верёвка почти развязалась, да отпора дать всё равно нельзя. Мыча и зажимая очи в тонкие полосочки, кареглазый не сдаётся, а продолжает плеваться ядом, как делал это в лесу с Даней, перед тем, как второй начал заниматься грешным делом, что являлось для Руслана раньше чем-то отвратным.        Но отвратным сейчас было совсем другое. Илья собрал в ладонь алую кровь, которая разошлась по каждой складочке на руке, изображая то ли капилляры, то ли ветвящиеся внутри тела иные трубки. Эту пятерню он поднёс Тушенцову прямо к губам, насильно заставляя слизать жидкость.        Кончиком языка юноша касается холодных подушечек, чувствует на своем языке тяжёлый металлический вкус, упирается головой в бортик лавки и молчит.        — Повторяю последний раз. Кто я такой?        Он обхватывает шею, тыкает в неё своими тонкими, будто ножи, пальцами, царапает ногтями, а к спине подносит лезвие, которое вот-вот снова проткнёт мягкую кожу.        — Бог.        В этот раз кинжал сначала рефлекторно пытается проткнуть кожу на пояснице, а после останавливается. Хригоров разворачивает измученного юношу, перед глазами которого все расплывается. Он рассматривает его бледное лицо, видит ручей крови, стекающий по позвонкам. Он тут же разрезает канат на запястьях и, удивлённо бегая глазами по церкви и иконам, как-то странно качает головой.        — Я Даню не трону, потому что я знаю, что в нём есть часть души Антона. Не могут быть все эти совпадения настолько… Частыми… И с тобой он бегает, постоянно рядом. Любит тебя, видимо. Как любил Тоша.        Темноволосый медленно поднимается на ноги, отряхивается, на полу находит свою рубаху и промакивает ею свою спину.        Образ Господа и образ хвастливого священника смешались воедино. Бафомета будто не существовало никогда, но Руслан стал бояться его сильнее. Теперь перед ним был не седой старик, а настоящий архангел или настоящий святой дух.       Страшно пискнуть о чём-то лишнем, хочется побыстрее сбежать, рассказать всё Дане и, чувствуя жжение в спине, валяться в сене, ощущая свободу в руках.        Хригоров голову поворачивает, как какая-то страшная марионетка или кукла, прожигает своим взглядом, хмуро приподнимает верхнюю губу.        — Если ты хоть кому-то расскажешь — я тебя убью.        — Хорошо, батюшка.        — Тебе нельзя любить. Ты мерзкий. Ты своим святотатством всех загубишь. Никого нельзя. — Ругается старик, сжимая кулаки. — Обречёшь всех на вечные страдания, сука. Рёва и слабак.        Тушенцов ничего не отвечает, хотя в глубине души его ломает напополам. Он тихо выходит из церкви и слушает как все о чём-то говорят.        Двигаясь в сторону домика, Тушенцов пытается придумать, как преподнести Рыжему своё состояние, как стоит рассказывать об этом. Но с каждым шагом старшему не хотелось даже вскользь упомянуть об этом.        Прямо на пороге дома, слушая диалог Любы и Дани внутри, шатен надевает на себя кофтан, бьёт свои щёки, ободряясь, и заходит в дом. Разбитым до ужаса.        Ему нельзя любить.