Ты веришь в бога?

      По небесной синеве, по этому бесконечному морю из облаков и виднеющихся в темноте звёзд пролетает высоко пташка. Она разрезает своими крыльями юркими небо, а эта голубизна принимается плакать отчаянно, рыдать, ныть, закрываясь тучами. Гудит всё кругом, воздух тяжелеет, превращается в гиганта, который вот-вот придавит землю. Влажность поднимается, дышать сложнее становится.        Приближается последний месяц самой жаркой поры. Становится тоскливо на душе, когда под ногами трещит всё меньше и меньше живности, а цветы опускают бутоны к земле, грустно покачиваясь, закрываются лепестками, засыхают и медленно плавятся под лучами палящего солнца.        Копытами своими лошадь вдавливает желтеющую траву, хвостом отгоняет мух от бока и иногда дёргает своим ухом, головой. Глаза у животинки чёрные, будто спрут, испугавшись какого-то существа, решает спасаться бегством, выпуская из своих каналов тёмную жидкость. Золотая грива переливается на солнце, будто драгоценности на шее красивой барышни. Конь фыркает, ноздрями шевелит на вытянутой мордашке, спешит, бежит.        Под копытами существа толпятся разные насекомые, но, видимо ощущая приближение громкого и тяжёлого нечто, на травинках не остаётся ни души.        Шерсть, отливающая красотой неимоверной вычесана до блеска, а на морде, такой печальной, умиляющей, красуется уже знакомая уздечка серовато-коричневого цвета. На ней же красуется пару бордовых пятен крови, которые прилипли на неё ещё очень давно.        Под уздцы лошадь ведёт Руслан. Он нежно обращается со своей лошадью, смотрит на неё с особенной заботой, гладит по всей поверхности тела.        Он идёт как-то немного сгорбившись. Отстранённо. Старается закрыть себя, молчит всё время.        Даня заметил его состояние уже как неделю назад. Руслан как-то вернулся с церкви, сел за стол к Дане, посмотрел в его глаза и тут же потух.       Его бывалая любовь будто тут же испарилась. Он не мог долго рассматривать зеленую радужку, не улыбался, а просто задумчиво смотрел в одну точку.        «Ты же любишь меня?» — Произнёс он в тот же день, приобняв любимого за талию.        Это был самый странный вопрос. Он казался очень детским, но тревожным. Будто малыш нашкодил и теперь пытается сразу же исправиться или надавить на жалость.        Данила, конечно же, погладив шатена по его макушке, зацеловав его щёки, промямлил своё привычное, но всё ещё неуверенное «Да». Оно звучало твёрдо, будто солдат говорит в строю человеку, что выше его по званию. Но он до сих пор не мог до конца поверить в себя.        Гомофобия так сильно издевалась над ним. Она заглядывала в рот, дёргала за уши и тыкала в глаза. Её обнажённое тело постоянно было разным: то бледным, будто у аристократов в средневековье, то смугловатым, напоминая кожу Тамары.        Она хлопает своими глазками, высовывает язык, дразня, озабоченно хватается за одежду и тянет на себя. Её тело тоже постоянно менялось: то было худощавым до костей, то полноватым. Но она всегда была красивой. Её волосы, чёрные, как угольная сажа, рассыпались на плечиках, которые приподнимались к ушам с нетронутыми иглой мочками. Она облизывалась, хватала кисти рук зеленоглазого и специально клала себе на грудь. Что-то ехидно шептала, это напоминало слова «мой хороший» или «мой маленький».        Кашин стал меньше обращать на неё внимания. Он лишь кривился её знакам внимания, разглядывал красивое, очень живое и подвижное тело, которое отличалось от остальных девушек своей пластичностью. Её лицо представляло собой симбиоз всех красавиц, которых только мог встретить рыжеволосый за всю свою жизнь. Но там не было Руслана.        Тушенцов шёл с левого бока лошади, Рыжий же с противоположной стороны. Они молчали, ничего не говорили, лишь изредка могли вздохнуть тяжело.       Настроения снова не пересекались, слова будто не долетали до них. Кареглазый и вовсе не был заинтересован ни в этой прогулке, ни в окружении в целом.        Он будто изменился. Так резко. Будто ему залезли в мозг и промыли его святой водой.        Отстранение это выглядело, как прощание ребёнка, уходящего от причины своего странного поведения. Темноволосый часто был рядом с Любой, говорил с ней о чём-то. Так опустошённо, как не говорил никогда. Той самой жизни в его глазах уже не было. Он будто резко умер.        Данила нёс в руке факел. Они снова двинулись в поле вечером, когда скоро зайдёт солнце. Но только сейчас получилось уговорить бледного прийти сюда наедине.        Веснушчатый крутит палку с огнём с подозрением, держит от себя на расстоянии, но при этом взгляд его прилип точно на жаркие языки пламени. Эти танцы тёплых оттенков очень нежно били по лицу своим светом. Но кажется, что если этот огонёк отпустить — он начнёт зыбиться и покусает Данилу.        Руслан продолжает вести Злата, коня своего лихого, не обращая внимание на любые звуки. Он никогда не был таким кукольным в плохом плане. Он постоянно молчал. Это по-настоящему пугало.        — Что ты там хотел? — Вдруг заговорил парень, заходя прямо к морде коня.        Даня смотрел на него с какой-то надеждой, осматривал его физиономию, но кроме родной фигуры не мог найти ничего того, с чем раньше просыпался шатен. Зеленоглазый втыкает факел в землю, при этом заходя к коню с левой стороны, подальше от огня, с той стороны, с которой изначально стоял Руслан.        — Ты обещал научить меня управлять лошадью. — Говорит Даня, пытаясь достать руками до того самого космоса внутри кареглазого.        Тушенцов приподнимает поводья лошади, сжимает их в руке и сдержанно смотрит на морду животного, поглаживая мягкую макушку.        — Обещал… — Как-то сипло отвечает бледнолицый, наконец-то взглянув на Даню.        Но не в глаза.        Это было не свойственно для шатена. Он всегда с Рыжим откровенным до ужаса. Всегда смотрел ему в глаза и головой своей крутил, как будто юлой. Напоминал он этим очень любопытного щенка золотистого ретривера — эта порода у зеленоглазого вызывала какие-то тёплые чувства, хотя с ней он никогда не встречался.        Но сейчас в щенячьем облике остались только до ужаса усталые очи. Весь вид кареглазого напоминает только замученного волка. Искусанного другими животными, клещами, другими паразитными. Поджав хвост существо будто готовится к новым клыкам на своей туше. Только вот Руслан — человек. И так странно видеть в нём собаку. Пса с преданным, но стыдливым взглядом.        — Да, обещал. — Пытается разрядить обстановку Кашин, положив на плечо друга свою руку.        Ладонь осторожно гладит кожу, а темноволосый кивает, жмётся, ёжится, но не отпрыгивает.        Солнце падает куда-то позади шатена, а на его лицо — нет. Холод по бледной коже так и разбредается, очень быстро, как рисунки мороза на стёклах зимой.        — Ну.. Залезай. — Неуверенно бормочет юноша, убрав чужую кисть с себя. — Научу.        События были слишком растянутыми. Слова очень медленно долетали до головы, а язык не хотел слушаться. Руслан казался ненастоящим.        Он стоял, смотрел то на лошадь, то куда-то сквозь Данилу. Его взгляд казался слишком стеклянным, удушающим. Но этими глазами он лишь размашисто бегал по лошадке или по лугу. Рыжеволосый в его поле зрения просто не попадал. Он избегал любимого.        Седло на коне уже давно висело, золотистый хвост мотался туда сюда. Около задних копыт висели разные шлеи. В этом по большей части разбирался Тушенцов, а Данила мог лишь назвать базовые вещи в упряжке.        Нелепо залезая на спину иноходца, зеленоглазый цепляется ногтями за шерстинки на туловище животного, из-за чего Злат потрясает головой и нервно переходит с одной ноги на другую.        — Мог за стремя зацепиться… — Недовольно буркает кареглазый, отдавая поводья в руки рыжеволосому.        — Объяснил бы сначала, а потом огрызался. — Злится Кашин, вытянув свою грудь вперёд, показывая всю алчность.        Шатен не отвечает, лишь харкается в траву, сплёвывая вязкую слюну на языке. Это действие напоминало не обычный плевок, а выплёвывание яда. Такого жгучего, очень сильного змеиного яда.        Расположив ноги вдоль большого крыла седла, веснушчатый продел свои стопы в стремя, почувствовав их холодную жгучесть. Металл неприятно касался голой ноги. И правильно, на такие мероприятия стоит надевать на ноги хоть что-то, а не как обычно.        Но к холоду зеленоглазый быстро привыкает. Привыкнуть бы так и к холоду от Руслана.        Хватаясь неуклюже за повода, Данила тянет их на себя, корпусом отводит назад, из-за чего лошадь головой вращает и стопорится.        — Хватит. Ты его так тормозишь.        — Так объясни мне как правильно, а то истуканом стоишь! — Раздражается рыжеволосый, дёргая лошадь в разные стороны.        — Перестань так издеваться над Златом! — Бьёт по руке Рыжего Руслан, не посмотрев в глаза ни на секунду. — В стремя ногами упрись, чтоб они не мешали. Чтоб лошадь пошла, нужно руками вперёд поддать и корпусом туда же. Можешь ещё ногами устремиться, он поймёт.        Рыжий слушал все слова, да вот только они мимо пролетали. Он искал только зацепки на странное поведение. За всю историю их общения темноволосый не был таким никогда. Это пугало.        Расслабив руки и корпус переведя вперёд, зеленоглазый лягнул ногами по бокам животного, из-за чего оно медленно, но движение начало, как-то неохотно фыркая.        — Не набирай большей скорости. Уводи корпус назад и поводья сокращай, чтоб он шагу не прибавлял.        И Рыжий слушался. Выполнял все команды, будто лошадью тут был он. Двигал руками то назад, то вперёд; корпус его вообще шатался, как бумага на ветру. Положение было неправильным, спина с болью пыталась удерживаться прямо. Хоть и с погрешностью, но конь понимал всё и старался двигаться так, как ему прикажут.        — Ноги не уводи, ровно вниз должны смотреть! — Замечает Тушенцов. — И спину держи, не закрепощай его спину.        Слушать его бубнёж Даниле нравилось. Да только пришёл он сюда в первую очередь не за этой поездкой, а за разговором, от которого кареглазый постоянно уходит.       Поэтому, когда в очередной раз веснушчатый должен был с концентрацией наблюдать за тем, как он обращается с животным, он принялся давать златогривому больше воли, разгоняя его. Бледнолицый с недоумением наблюдал за этой странной попыткой перейти в рысь или галоп, поднимал брови наверх, чесал голову и кричал что-то вслед.        — Да что ж ты делать будешь… Спину ровно держи! — Гавкает темноволосый, складывая руки на груди. — И останавливайся…        Шатен начинал двигаться в сторону своего друга и коня, понимая, что младший перестаёт улавливать посыл его слов.        Зеленоглазый, победоносно щёлкнув зубами, продолжал делать что угодно, лишь бы не выполнять команд.        Бледный, преграждая собой путь, зажмурился, боясь, что конь врежется прямиком в его тело.        Но Даня вовремя тормозит, не успев хорошенько разогнаться. Он и не понял как это делать.        — Ты меня почему не слушаешь? Говорю же что делать…        — Так и ты меня слушать не хочешь. — Перебивает рыжеволосый, пытаясь понять, как нужно слезать.        — Чего?        — Блять, как слезть с него лучше скажи…       — Ногу перебрось на другую сторону и спрыгни.        Тушенцов хватает коня под уздцы и, замечая глазами факел неподалеку, дожидается, когда зеленоглазый наконец-то спустится.        Кряхтя и пыхтя от усердия, Кашин наконец-то соскальзывает с бока лошади под недовольное цоканье. Затем он, как хвостик, прилипает к Тушенцову, недовольно хмурясь.        Кареглазый принимается уводить лошадь к факелу. Пока темнело слабо, но одна сторона стремительно наполнялась синим оттенком.        Надувшись, как воздушный шарик, веснушчатый уселся у факела, стараясь при этом держать с ним приличное расстояние. Руслан снял со Злата уздечку, бросив её около ног друга. Далее, проконтролировав, что иноходец спокойно уселся на траву, Руслан сел и сам.        Стало очень некомфортно. Тушенцов постоянно всматривался в огонь, в его глазах отражались пляски пламени, он с какой-то смешанной эмоцией рассматривал этот факел. То ли подозрение, то ли гордость, радость… У рыжеволосого не получалось понять.        — Ты будто избегаешь меня, что-то с тобой случилось.       Руслан поджимает губы и хмыкает. Он отворачивается в сторону леса, долго рассматривает его, впивается руками в своё собственное тело.       — Всё нормально, я просто не в духе.       — В каком ты тогда духе? Ты как вернулся тогда домой, так другим сразу стал.        Данила перешёл на корточки и полез к кареглазому. Тот отстранился, попятился назад. Молчал. Скрежетал зубами, но, собака, молчал.        — Всё у меня хорошо! Хватит затирать мне злобу свою. — Огрызается Руслан, щёлкнув челюстями.        — Так что у тебя случилось? Объясни мне, пожалуйста, объясни.        Но он всё ещё молчит. Он кривится, боится посмотреть на лицо с веснушками, поэтому сторонится, отворачивается и пытается отвлечься любым другим действием.        Кашин на четвереньках доползает до Руслана, хватает его ногу и аккуратно гладит. Друг не сопротивляется, но краснеет и кусает губу нижнюю.        — Расскажи мне, что тебя мучает. Пожалуйста.        — Ничего меня не мучает. Всё хорошо. — Нервно отчеканивает парень.        Его голос не дрожит, но звучит очень неуверенно. Он прерывисто вздыхает, не знает куда себя деть.        Даня резко обвивает руки на шее и скользит ими по поверхности рубахи. Руслан дёргается, скулит и быстро вырывается из объятий, подрываясь на ноги.       — Руслан? Ты чего?       — Прости, я не хочу.       Душа начинает пульсировать. Гомофобия скручивает всё внутри, а сердце разрывается на частички. Внутри всё кричит, шевелится.  К голове подступает сильнейшая вина. Стыд пластом падает на тело, придавливая своим весом. Веснушчатый пытается связать много слов воедино, но выдавливаются лишь редкие звуки. Он злится, но только на себя. Ему кажется, что он тут виноват, что он что-то сделал.        Прокручивая всё, что могло произойти за последние дни, Рыжий не приходил ни к чему. Колени подрагивали, а лицо превращалось в серьёзную харю, с которой веснушчатый ходить не привык.        — Я что-то сделал? — Вопрошает Даня, усаживаясь на колени. — Руслан, не молчи пожалуйста.        Старший головой мотает в разные стороны, чешется весь, как блохастый пёс, странно скручивается.        И молчит.        Такое больное молчание. Оно ударяет по всему, по чему только возможно. Подкашивает все силы, опускает любые руки.        А, на плечи сильно нависая, Гомофобия лишь хихикает противно и улыбается. Ей потешно наблюдать за этим актом мольбы, она пытается опустить зеленоглазого до того, чтоб он бросил любимого здесь же и оставил все дурные предрассудки.        «Никаких чувств ведь нет, это всё ложь, отвяжись уже от него!» — Шепчет она громко, облизывая ухо своим длинным слюнявым языком.        Юношу душит вся эта атмосфера. Он не может найти подходящего вопроса, не знает как ему действовать. Его сердце сейчас оказалось в пасти у волка. И с каждой попыткой его отобрать, положить в безопасное место, существо лишь сильнее протыкает его своими клыками. Из него сочится бордовая кровь, а боль растекается по периметру всего тела.        Данила никогда не думал, что ему будет настолько плохо от молчания.        Он встаёт на колени, хватается на низ рубахи друга и, находясь на уровне его паха, поднимает голову наверх.        Это напоминает интимный момент, будто рыжеволосый сейчас же сорвет эти штаны с тела и, как когда-то в лесу, долго, но очень активно, будет давиться членом. Но сейчас ситуация иная.        Кашин, с мольбой в глазах, пытается допросить бледного любыми способами. Он говорит ему что-то, кричит, рявкает, шатает его тело в разные стороны, расталкивая.        — Ну же, скажи… В этом виноват я? Не молчи и не уходи, прошу тебя, Руслан.        Теперь они поменялись местами. Когда-то, точно так же, из Рыжего пытался вытащить информацию Тушенцов. И, чувствуя себя на его месте, рыжеволосый ещё сильнее и больше начинал дрожать и просить чего-то, а чего — он сам не знает.        Даня смотрит в карие глаза, которые бегают по просторам неба. Он молит об их взгляде. Он хочет уткнуться в это лицо, хочет быть рядом целую вечность.        Но в ответ только тишина.        — Пожалуйста, Руслан, пожалуйста. — Продолжает просить Данила хотя бы пару слов.        Но взамен на его лоб лишь падает маленькая капля.        Кашин вытирает её, смотрит на свою руку, затем вновь поднимает голову.        Тёмные очи вглядывались в веснушчатое лицо. Они прожигали дыры, были наполнены влагой.        — Ты не виноват.        Руслан плакал. Плакал и смотрел вниз, дрожал и плакал, как маленькая девочка. Но главное — он плакал.        Он не позволял себе таких эмоций, не баловал эдакой роскошью себя. Но сейчас, видя стоящего на коленях любимого человека он сломался и не смог.        Он рухнул вниз. Колени его коснулись сырой земли, а руки коснулись ключиц веснушчатого.        Даня вновь завёл руки за чужую спину, но темноволосый тут же заверещал:        — Не трогай мою спину! Не трогай!        Он плакал навзрыд, носом касаясь чужой шеи, усевшись как ребёнок и не давая себя тронуть. Ему было плохо — это было очевидно. Но он не давал ни единой подсказки, не рассказывал ничего.        Сердце разрывалось сильнее, когда его ноги обвили туловище Дани. Как маленькая обезьянка повис на младшем и фыркал, хныкал.        — Я так много соврал, Дань, я больше не могу. Мне больно. — Говорил он, пальцами своими разрывая чужую кожу и царапая непонятные полосы ногтями. — Я трус. Дань, я трус.        — Объясни, пожалуйста.        Тушенцов продолжал плакать и молчать. Он видимо и мог только это сейчас. Он пытался сделать хоть что-то стоящее, связать несколько слов, но ничего не получалось. Лишь хныканье ребёнка.        Не выдержав, Даня положил руки на чужую спину. Он почувствовал что-то странное: напряжение было невероятно сильным, а позвоночник был просто каменным. Друг взвизгнул, укусил плечо Дани и угомонился.        — Поцелуй меня, пожалуйста. — Просил шатен, проговаривая это куда-то в шею.        Даня слушался. Поднял подбородок друга, поцеловал его смазано, облизал губы свои и его, погладил по голове.        — Расскажи, что ты сделал, объясни мне. — Всё ещё просит Данила. И с такой надеждой. С таким большим грузом где-то в глубине тела. Этот валун повис и не хочет скатываться вниз. Давит на все органы, скручивает тело.        Тушенцов немного отползает и, наконец-то заглядывая в глаза Дани, причмокивает губами и вздыхает.        — В тот день я ходил в церковь, — Начинает он своей рассказ, как-то неожиданно. — там Хригоров был. Он предложил стать мне его подмастерьем.        — И ты согласился? — Боязливо тянет Рыжий, хватаясь за чужие руки.        Кареглазый тут же смахивает ладони Дани с себя и дёргается.        — Нет… Дань, я так напортачил, мне очень стыдно.       — Да что случилось, объясни уже.        Тушенцов развернулся и сгорбился. Ткань его одежды была чистейшей, прямо совсем новой. Он её поменял.        — Посмотри на спину.        Кашин с опаской поднимает кофтан и охает. Вся поверхность этой части усыпана ранами от хлыста, но ужас вызывает ещё и две гигантские глубокие раны, которые только-только начали затягиваться.        Боль разошлась страшная. И зеленоглазый каждым сантиметром своей кожи осознал эту боль. Ему было страшно смотреть на это. К горлу подступила тошнота. Он знал кто это сделал. Он мог пойти и проломить ему череп. И ему было всё равно на опасность.        — Потрогай.       — Тебе будет больно.       — Я сказал потрогай мою спину.        Приказной тон вывел Кашина из колеи. Он прикоснулся рукой, своей холодной, как у лягушки, конечностью, а друг протяжно простонал. Все эти травмы будто вздулись и тут же покраснели, дыхание парня участилось и он закатывал глаза, но совсем не от удовольствия.        Только сейчас Кашин смог осознать и понять, что у любимого нет крыльев. Он напоминал ангела, был ближе к Богу, но крыльев не имел. Он имел лишь израненную спину, как Спартанский раб. У него не было свободы, не было счастья, зато были тягости, отражающиеся в этих ранениях. Он скулил, трясся, невнятно бормотал, но ему не становилось лучше.        Бог будто издевательски смеялся из факела. А Даня, имея только одно крыло, не знал чему завидовать больше.        Он знал, что это всё только в его голове. Что все это он представляет и это — вымысел. Но, проводя руками около лопаток кареглазого, он слышал лишь его вздохи и охи, но не мог нащупать пернатое нечто.        Тушенцов опять повернулся и плакал. Он не мог говорить дальше, постоянно дёргался и отвлекался. Он был маленьким ребёнком, кем уже давно не являлся.       — Я проговорился. Я всё испортил, блять, Дань, я врал тебе, я всё это время врал!        Бледный схватился за свою грудь и будто начал разрывать её. Он бил себя кулаками, будил в себе что-то, пытался разломать ненавистные рёбра. Он бил ногами, а по его щекам стекали небольшие ручейки.        Кашин старался его успокоить, но Руслан не унимался.        Истерика подобралась так неожиданно, как только смогла.        — Что ты ему сказал?! — Не выдерживает веснушчатый, пытаясь остановить друга от самобичевания подобного характера.        — Я сказал, что влюбился, Дань. — Резко и очень спокойно проговаривает Тушенцов. Он вдруг становится живым трупом. Опять подрывается на ноги и отворачивается в сторону леса.        — Ты сказал, что любишь меня?        — Нет. Я сказал, что просто влюблён. — Мычит шатен. — Ему дела до этого нет. Да только он Любе всё поведал. Она выпытывала у меня эту информацию очень долго. И я соврал и ей. Я сказал, что люблю Елизу. Дань, я подписал себе приговор на верную смерть. Она сосватала меня, блять, ей.        Земля ушла из под ног. Картинка расплылась. Даня сидел внизу и не мог ничего выдавить из себя. Он шатался и кусал губы. Ему было больно. От него отрывают целую часть.        — Мы не можем быть вместе. Понимаешь? Я убил нашу любовь. Дань. Я тебя люблю, но я не могу. Не могу. Я всё испортил.        — Почему ты молчал?        — Я боялся. Боялся Бога и Хригорова. Боялся…       — Руслан, почему ты молчал дальше?! Почему ты меня избегал?! Мы могли придумать любое решение этой проблемы, но ты решил, блять, молчать?!        — Дань, я думал, что совру на благо.        Все звуки разом пропали из ушей.        Они не трогали друг друга.        Но Даня тоже боялся.        Он боялся, что это был конец.        Теперь все их возможные мечты, которых и так не было, разорвались с одним лишь молчанием.        — Прости меня.        — Да уже нет смысла прощать или нет. Руслан, я не знаю что делать.        — Разорви меня в клочья, прошу, я чувствую себя отвратительно.        — Я не хочу.        — Даня, я люблю тебя. Прости. Я тварь. Я трус. Я не смог.        Больше нет ни чувств, ни запахов, ни звуков. Сплошное ничего. Здесь нет ничего.        Здесь только пустота.  На этот раз молчал Даня. Молчал и не слушал слова Руслана.        — Ты научил меня всему. Но я почему-то перенял и твоё враньё. Прости.