Ты веришь в бога?

      Руслан рассматривал себя в зеркало и постоянно оборачивался на недовольного Кашина за своей спиной. Он вздыхал, пытался начать разговор, но слова не склеивались в что-то единое, оставляя лишь неприятные следы.        Даня нервно дёргал ногой, ворчал, сжимал челюсти, тряс головой. Смотреть на Тушенцова в этой красной рубахе, которую надевали только на важные мероприятия, глаза которого наполнены печалью было тяжело. Тяжелее было осознавать это враньё, которое привело их в ситуацию, которая есть.        На ногах шатена красовались чистые, белоснежные штаны, украшенные красными и жёлтыми рисунками, похожими на архитектурную живопись. На пояс, прямо поверх рубахи, темноволосый повесил верёвку с красивыми побрякушками тёплого оттенка. На ногах какие-то бинты, жгуты, будто держат форму икр. Ноги босые, с всё такой же грубой кожей.        — Дань, нормально хоть сидит? — Вновь спрашивает бледнолицый, поворачиваясь к рыжеволосому.        — Нормально. — Сухо отвечает Данила, облокачиваясь на свою ладонь.        Руслана сосватали давно. Но венчание должно было произойти только сегодня, спустя полторы недели. Почти всё это время кареглазый молчал и холодел. А теперь стыдливо тупит, на человека смотрит, да так жалобно, что в душу впивается больше осколков.        — Дань, ну ты прости меня.        — Ты ссал мне в глаза — говорил, что роса, Руслан. — Раздражительно усмехается веснушчатый, хмуря лоб. — Уже нет времени на прощение.        — Что мне сделать, чтоб ты меня понял и простил? — Безысходно ноет шатен, подходя к другу ближе.        — Надо было изначально не врать, Руслан. Не врать, ты понимаешь? — Язвит Рыжий, на табуретке своей отъезжая ближе к стене, как бы отстраняясь от собеседника.        Тушенцов отходит к печи и сверлит глазами любимого, жалобно вскидывая брови.        — Я понимаю, что тебе больно и тяжело, но у меня не было выбора. Что я мог сказать? Что люблю тебя? Я гнида, да, но у меня не было выбора, Даня.        — Дело не в этом. Ты врал. Ты похолодел за один день и всё это время избегал этого разговора.       Парень уводит свои глаза от Руслана куда-то в пустоту. В нём кипит эта злоба, пылающий огонь ярости, который расползается несколько дней подряд, лишь больше разгораясь.        Вся ситуация в поле настоящим пластом свалилась на плечи, сдавив внутри всё настолько сильно, что дышать становилось тяжелее. Никакая влюблённость так сильно не могла перемолоть все чувства в одну сплошную кашу. Только враньё. Только эти лживые «Всё в порядке», а затем слёзы горести, падающие на ладони Кашину.        В тот вечер он потерял все надежды. Все приметы для желаний размывались, как силуэт луны на воде в ветренную пору. Встать между людьми с одинаковым именем, задуть свечи на праздничном торте, подумать о желании, смотря на выпавшую ресничку — все это казалось настолько детским и бессмысленным, как не казалось никогда.        Их будущее и так не могло поддаться объяснениям. Его попросту не было, только если в их мечтах. Но они оба знали, что эти мечты не сбудутся.        И Руслан, и Даня — больные люди, которые грызут души друг друга, отгрызая не только израненные части, но и живые, полные души ощущения.        За эти отношения, такие короткие, просто крохотные, Данила впервые понял что такое видеть в человеке нечто иное, чем оболочку для секса.        Во всех девушках его интересовал не внутренний мир, а внешность и то, что находится под тонкой тканью внизу. Но всё это сгорело и, как пепел, развеялось на плавных порывах ветра, утопая в небесном зареве.        Гомофобия впервые казалась такой правдивой. Она, своим длиннющим языком, облизывала щёки, шею, проходила по каждой веснушке и редкой родинке. Она не царапала когтями, а лишь гладила. Это не просто сопротивление своим чувствам. Она стала олицетворением каждой тяжёлой эмоции. Страсть перестала так сильно вырываться наружу, теплилась внутри, вечно затухая. Легкомысленность и вовсе исчезла из этой головы, сменившись вечной тревогой и паникой.        Зеленоглазый просто бесконечно бежал от самого себя, пытаясь то подавить чувства, то отодрать от себя все лживые высказывания, то вырывать крылья из своей спины. Но по итогу он пришел в это болото, куда погружается с головой, крича о помощи. Он зовёт Руслана. Пытается вымолить у Руслана этой руки, но сейчас лишь сжигается мост, который являлся переходом в их общение.        Эта похоть, которая взорвала Данилу так, что кусочки мозга разлетелись по всему бесконечному миру, оставляя его постоянно наедине с глупыми мыслями. Он издевался над собой, желая получить новые побои из-за отвращения от самого себя. И только темноволосый пытался вытащить его из этого состояния.        С того самого момента, когда Гомофобия распяла душу рыжеволосого на кресте, хохоча со стороны, лишь один гвоздь был выдернут. И выдернут он был кареглазым.        Теперь же Даня, с одной освободившейся рукой, продолжает частью своей висеть и постоянно что-то по новой осознавать и понимать.        Но он знал, знал и прекрасно понимал, что однажды бледный вытащит его из этой ямы. Они оба душили друг друга, но даже так помогали выбраться из душевных ям.        Руслан говорил ещё давно, что кусаться не будет. Но его враньё было самым сильным укусом, который только мог сделать гигантский волк.        — Ты думаешь, что мне захочется даже сейчас видеть тебя, пидора, — Гавкает вдруг рыжеволосый, грозно осматривая тоскливые глаза любимого. — при таком параде, зная, что ты женишься? А эта бабка, блять, прожужжала мне все уши тем, что ты весь такой молодец, вконец-то обзаведёшься семьёй. Руслан, свадьба должна быть по любви, а не из-за одолжений. Ты заварил такую кашу, которую расхлебать надо сверхъестественными силами. Ты просто конченый мудак.        — Дань…        — Мне не нужны твои извинения. Я вижу твои несчастные глаза — этого мне вполне хватает, чтоб внутри меня всё сгнило. Ты убил нас.        — Прошу тебя, не говори так. — Кареглазый подлетает к рыжеволосому и кладёт свои руки на плечи второму. — Мне тяжело. Тебе тяжело. Мы ведь должны друг друга понимать.        — Ты укусил меня.        — Что?        — Ты обещал, что меня никогда не укусишь. Ты укусил меня так сильно, что мне не хочется иметь с тобой никакого дела. Ты отрекся от меня на эти дни, будто мечтал об этой свадьбе.        Кашин берёт чужие руки в свои и сжимает их с сильной тоской. Он рассматривает каждые ранки на чистых, очень бледных руках, смотрит на ладони. Они пусты. В них нет ничего. Все звёзды, которые рисовались в этих дланях по итогу никогда не существовали. Они потеряли всё.        Зеленоглазый гладит себя этой ладонью и трясёт головой. Это мягкое касание в обычное время было бы не настолько чувственным, каким оно было сейчас. Это мгновение, когда подушечки пальцев будто рисовали невидимые шрамы на щеке, стало таким острым.        И Гомофобия зализывала эти шрамы так яростно, что её слюна стекала по скулам. Она смеялась, хихикала. Она желала однажды увидеть эти мучения. Желала насытиться этим моментом до конца.        Но только Рыжий не переставал любить. Огонь гнева не тушил эту любовь. Она была самым сильным и разрушающим переживанием, которое всячески перекрывалось чем-то иным.        — Прошлого не вернуть. — Говорит Данила, убирая чужие руки от себя. — Кажется, всё кончено.        — Не говори мне, что ты уходишь. Прошу, не уходи.        — Руслан, из этой ситуации есть какой-то выход?        Тушенцов молчит. Он смотрит на младшего и так обезнадежено открывает рот, пытаясь выдавить из себя хоть какой-то звук, но всё тщетно.        — Я виноват.        — Это признание нам не поможет. Мы проебали всё! Понимаешь? Ничего нет! Это конец!        Веснушчатый встаёт со стула и идёт к двери. Его тянет на себя рука старшего, зацепившаяся за серо-белую кофту. Рыжий недовольно поворачивается.        Руслан виновато и тупо смотрит на Кашина. Он поджимает губы, крутит в руках что-то, приподнимает плечи, постоянно боязливо оглядывается на дверь.        — Нет, даже не проси. — Отрезает Даня, делая шаг назад.        — Что?        — Я про любые действия с тобой. Сходи лесом, блядь.        Но шатен лишь вздыхает и, подняв чужую руку, кладёт в неё футляр. Тот самый футляр с ножом, лезвие которого не раз выручало этих двоих.        — Тебе нужнее.        — Ты хочешь, чтобы я вскрылся?        — Я бы хотел себя сам вскрыть сейчас. Просто возьми.       Младший осматривает кожаный чехол, вынимает из него уже потрепанный временем кинжал. Металлическая часть блестит, в ней Кашин видит себя, а за ним будто чёрное и ужасное существо стоит, поглощающее всё вокруг.        Пустота настигает.        Зеленоглазый открывает дверь, смотрит на зелёную траву снаружи, слышит голоса и задорный смех и головой поникает. Оборачивается на бледнолицего, а тот слабо улыбается и носом шмыгает.        Весь этот смех больше для них не создан.        И, как бы сильно не хотелось сейчас остаться с ним, ярость становится сильнее и пинком выбрасывает Даню из дома.        Младший качает головой и, выходя наружу, захлопывает за собой дверь.        Он вытаскивает из карамана табакерку, открывает её, внюхивается в сухие листочки и выдыхает. На крышке всё также красуется барашек. Именно барашек, не козлёнок. Крышечка двигается туда-сюда, как дверца шкафчика, а рисунок будто улыбается своему владельцу. Такие маленькие копытца, ушки, рожки и чёрные глазки-бусинки. Даня проводит пальцами по рисунку, ощущая каждую частичку краски, которая была нанесена на деревянную основу. Положив табакерку обратно в карман, Данила, пиная маленький гравий, двигался к сколько-нибудь людей.        Детишки не бегали как обычно, они носили всякие вещи из домов на площадь, помогая взрослым. Вот и Ивашка тащит аж две табуретки. Он улыбается, смеётся с другими детьми и выглядит живее, чем обычно.        Рыжеволосый вспоминает, как он рыл могилу, как ему было плохо и как он скучал. Он сравнивает ребёнка с собой, но на этот раз приходит к тому, что они слишком разные. Пока жизнь мальчонки налаживается, жизнь Рыжего приобретает всё больше и больше черно-белых оттенков. Становится тоскливо и неприятно.        Вдалеке Даня видит бабу Любу: она разоделась, на шее у неё висят красивые бусы, а волосы собраны в пучок. Она скорчила довольное лицо, хохочет и шагает уверенно и бодро, как будто свадьба у неё.        Она разговаривает с отцом Елизы. И её жадный взгляд мерцает в лучах солнца.        «Жадная сука…»        И вот, он подошел к центру. Здесь стоит стол, сложенный из нескольких столов поменьше. Вокруг куча табуреток, на столе скатерть, белоснежная, с красивыми рюшечками. Но напоминали они только кружева на нижнем белье.        Всюду крутили девушки: они были одеты в чистые платья и сарафаны, на головах венки. Оля таскала на стол разные тары с едой, Настя, скалясь на веснушчатого, притаскивала столовые приборы из дерева, а Тамара поправляла все цветы, посуду и вообще крутилась и бегала, как юла.        Ненависть к этому столу, к этим людям, ко всем становилась сильнее и отчётливее. Тамара очень заботливо обняла рыжеволосого и потерлась о его щёку, как кошка. Она вообще любила этих двоих, а сейчас, когда понимала, что один из её «любимчиков» строит семью, поднялась на седьмое небо от счастья. Дамы продолжали разговаривать, но Анастасия вечно щёлкала челюстями, хмурясь, если Даня двигался хоть немного.        Посмотрев на самую крайнюю лавку, Данила увидел Лизавету и Машу. Первая сидела, сгорбившись немного, в красно-белом пышном платье. В руках она держала кокошник, а Маша в её волосы вплетала цветы, кажется, нарциссы.        Отступив от дев рядом, Даня поплёлся к той лавке, стараясь встать незаметно и подслушать диалог. Он до сих пор не мог смириться и считал, что любая зацепка поможет ему уберечь друга от этого противного венчания.        Тоненький голосок Лизы звучал так, будто она долго плакала. Её глаза были тусклыми, да и сама на себя она была не похожа.        Елизавета была алчной и горделивой. Она не любила подстилаться под кого-то и свою правоту доказывала любыми способами. Не могла она так просто согласиться на свадьбу, если не любит Руслана. Но вид её показывал иное.        — Ты разве не счастлива, Лиз-са? — Говорит Маша, цепляя на свой палец толстую прядь волос.        — Счастлива… — Неуверенно мямлит невеста, осматривая свои руки. — Ты знаешь, я просто, наверное, не привыкла…        — Ты ведь любишь Руслана? Да и он хороший, к нему привыкать и не надо!        — Да, люблю… Возможно ты права. — Очень тихо и сипло говорит Елиза, приподнимая взгляд на солнце. — Просто я не знаю каково это.        — Не придумывай! Чего ты не знаешь? Как любить? Ты ведь уже любишь! И тебя любят. Это ли не счастье?        — Счастье-счастье.        Чувствуя обиду и злость, чувствуя только желание никогда не видеть больше этих мест, Даня осторожно сбегает со своего места для подслушивания и улетучивается в лес.        Он чувствовал себя преданным. Он ощущал радость за себя, когда был с Тушенцовым и знал, что второй тоже любит.        Но этот разговор двух подруг, где будущая жена говорит, будто пойдёт хоронить кого-то, привёл Кашина в бешенство. Ему хотелось рвать и метать, хотелось разносить всё на своём пути, хотелось сломать кому-то рожу.        Они оба друг друга не любят и губят себя своими словами.       В голове Дани его вдруг резко схватили за патлы и начали бить головой об какую-то бетонную стену.       Рыжеволосый пытается взглянуть на своего мучителя, но лоб начинает разбиваться и кровоточить. Он кричит и стонет от боли, а в порыве этой ненависти он летит сквозь кусты и деревья, отодвигает ветви, раздвигает себе проход и, кажется, что-то бормочет себе под нос.        «Ты хочешь чтоб я вскрылся?»        Никогда у Рыжего не возникала идея о причинении себе вреда подобным путём. Он делал всё чужими руками, стараясь так себя успокоить.        Но теперь, когда он нёсся по лесной тропинке, он желал по-настоящему пройтись лезвием по коже, чтобы убить себя самого.        Ему не хотелось видеть мерзкие рожи людей, не хотелось говорить. Хотелось быть с Русланом, но при этом хотелось проломить ему череп.        И вот, дойдя до Бафометовой могилы, веснушчатый вдруг падает, спотыкаясь о корень дерева и руками опирается, чтоб тело полностью не упало, из его кармана выпадает тот самый нож в футляре.       Он осторожно переходит на локти, матерится, садится на колени и забирает нож, но в карман не кладёт.        Напротив него лежит козий череп.  Присутствие Бога никогда не делало Данилу уверенным. Он видел в этом лишь забаву, из-за чего мог плевать на все законы или свечи в тёмном помещении. Ему было важно, чтоб Руслану было хорошо. И если какие-то ритуалы с Бафометом по правде были важны — Даня старался соблюдать их и слушал все указания.        Но сейчас этот череп стал единственным собеседником. И только он казался живым.        Вокруг всё затихло. Тишина стала слишком шумной, а ветер перестал дышать и громко выдыхать воздух. Рассматривая этот череп, вспоминая, как вся эта история началась, Данила вдруг потянулся к нему.        Он вытащил его из кучи странных вещиц, которые были преподнесены, как подношения, отряхнул и положил рядом.        — Мне кажется, что скоро мне тоже понадобится такая могила. — Вдруг говорит зеленоглазый. Он останавливается, прислушивается и, не разобрав ни одного ответа, который мог быть дарованием Бога, усмехается.       — Ты знаешь сколько ты всего понапортил мне? Из-за тебя я здесь. И тебя нет.        Он поджал колени к голове и, обняв их руками, уткнулся в мягкие кисти подбородком.        — Интересно, о чём с тобой говорит Руслан? Неужели обо мне? А теперь я пришёл и рассказываю тебе о нём. Смешно.        Череп молчит. А Рыжий на него и не смотрит.        В его душе на него уже нависла Гомофобия. Она трогает его пах, водит руками по телу и всячески соблазняет. Да только нет никаких сил, чтоб ей сопротивляться или отдаваться. Веснушчатый представляет из себя лишь пустую оболочку, которую мучает всё на свете.        — Я вообще в тебя не верю. Но по нему я скучаю. А тебя он любит. Мне тяжело. Я не попрощался с ним, но не хочу идти туда и видеть его ебальник. Несчастный. Я пробьюсь на слёзы. Он не рад. И я не рад. Нас больше нет. Теперь мы по отдельности.        Кашин хмыкает гладит головёшку татуированной рукой, жмуря глаза.        — Он её не любит. И я не знаю как его спасти. Я хочу кричать. Этот дед… Хригоров. Мерзкий такой. Запомнил какую-то херню, и из-за него мы страдаем. Надеюсь он однажды поплатится. А сейчас мне хочется уйти. Так быстро и незаметно.        Кашин рассматривает футляр ножа, крутит его и руками водит по деревянной ручке.        На чехле вырисованы разные ягодки, закорючки. Они выглядят изящно и легко, но при этом в стиле Бафомета и Руслана. Кожаный чехольчик был уже изрезанным и потрёпанным. Но в нём чувствовалось живость.        На нём была написана красивая буква «Р». Она была выцарапана ножом и покрашена в белый. Видимо этот футляр был сделан Русланом.        Доставая табакерку из кармана, чтобы вновь понюхать табаку, рыжеволосый очень осторожно отодвигает крышку с барашком. Его ноздри зарываются в листья и он вдыхает аромат растений в себя, слюни роняя.        Поднимая голову, он задевает крышку табакерки носом. Она падает стороной с барашком в землю. Веснушчатый поднимает её, чтобы закрыть, но тут перед ним вырисовывается всё такая же вышкрябанная лезвием буква «Р». Вновь посмотрев на барашка с тыльной стороны, Даня тоскливо хмыкает. Смотрит на черепа, откладывает табакерку.        Он чувствует эту нелепую ревность, скуку. Он не может просто так подвести все итоги, оставляя бледнолицего с собой наедине. Он не может уйти.        Он не бросит.        На коре дерева отчётливо виднеется знак антихриста. Даня тупит на него пару секунд и вдруг резко понимает, что даже сейчас может принять попытку помочь.        И если он и собрался умирать, то только если посмертно спасёт.        Он снимает с себя рубаху, кидает её в сторону, встаёт на ноги, вытаскивает из футляра нож и, увидев в его лезвии свои голубые глаза, подносит острый кончик к пупку.        Теперь время остановилось. Он долго не решается двинуться рукой, дрожит, но по итогу собирается и втыкает в себя острый кончик.        Из маленькой ранки начинает сочиться кровь, а рука ведёт наверх, вырисовывая вертикальную линию.        Он стонет от боли, вопит, но продолжает очень медленно поднимать кинжал наверх, не оставляя себе не единой возможности перестать.        — Что ты, блять, делаешь?! — Кричит Гомофобия, пытаясь остановить его своими громкими словами. — Пидорас! Уёбище, мерзкое ты уёбище, остановись, сука, остановись!        Та самая свободная рука, гвоздь с которой однажды выдернул шатен, дёргается. Кашин решительно заносит её в стороны левой ладони и начинает пытаться отодрать себя от креста дальше. Он скручивается телом, пыхтит, дёргает ржавый гвоздь, пока Гомофобия кричит на уши и дёргает.        Из-за её слов полоса, сделанная Даней на своём животе, становилась то глубже, но наоборот — слишком мелкой, чтоб дойти до сильной крови. Но он всё ещё вёл рану наверх, кусая и раздирая свою нижнюю губу на такой же крови. На языке плясал солёный вкус, а на землю капала кровь.        Он отодрал второй гвоздь.         Падая вниз, ноги рыжеволосого больно упираются в шляпку гвоздя, но в его голове боли уже и нет.        Лезвие скользит до начала груди и, полоснув последний сантиметр очень быстро, отходит от кожи, давая зеленоглазому отдышаться.        Перед его глазами всё плывёт, он тяжело дышит, хочет остановить кровь, но знает, что она ещё нужна.        Он слизывает сукровицу с кинжала, высовывает язык, который очень сводит от этой солёности, и снова уводит нож к пупку, на этот раз проводя внизу вторую линию, перпендикулярную первой.        Лезвие входит как по маслу, начинает снова приятно скользить.        А ноги Рыжего дёргаются и пытаются вытащить себя из этих заключений.        Даня рвёт свои стопы, делая поскорее избавиться от ржавых металлических трубочек в ногах.        Он насквозь проходит ступнями, с них стекает эта бордовая жидкость. А Гомофобия пытается утащить в сторону или вернуть на место.        Вторая полоса готова. Теперь на животе Зеленоглазого красуется знак антихриста, из-за которого веснушчатый пытается удержаться на ногах и не упасть. Он опирается ногой о ствол дерева, дышит ртом.        Кисть с татуировкой он хватает зубами и начинает терзать её, будто бы пытаясь оторвать от себя эту часть.       А в своей голове он отбивается от Гомофобии, кусает её, бьёт, ползая по периметру воображения, ведь его ноги не смогут удержать его.        Данила лезвием портит рисунок челюсти на своей руке, из-за чего его рука превращается в кровавое нечто. От чернил на пальцах он тоже избавляется таким путём. С ладони он слизывает эту кровь, зализывая раны. В его глазах сильно рябит, он стонет, тяжело дышит, но продолжает истязать свои руки, маскируя себя от чужих глаз.        Затылок он пачкает в собственной крови, из-за чего волосы становятся мокрыми и более красными. Медленными шажками двигаясь к черепу, Даня садится на землю, забирает его с собой и с большим усердием встаёт.        Внутри всё перемешивается. Она рычит на него, вкалывает в тело что-то и пытается схватить, но её силы больше к достаточно.        — Остановись, долбаёб, ты ради какого-то гандона сейчас искромсал себя, чтобы просто спасти его?! Чем ты вообще, блять, думаешь!        — Я спасаю не его, а нас.        Даня идёт назад. Он тяжело дышит. Он оставил все вещи у этой могилы, он просто идёт вперёд, пытаясь не упасть от болевого шока или ещё чего-то. На тропинку падают капельки крови, больно разбиваются. Но Даня идёт. Он будто делает свои первые шаги будучи ребёнком. Только вот ребёнок — амбал с проблемами в голове.        Мутными и размытыми картинками, Даня наконец-то доходит до деревни, падая на колени. Он сплёвывает слюну, облизывает окровавленную губу и, вставая на ноги, надевает на себя череп.        Теперь он Бог.        — Мечтал натянуть на себя Бафомета.       Шагая вперёд, двигаясь к этому пиру, где сейчас сидит весь народ, Даня не репетирует речь или делает что-то иное для убедительности. Он старается не упасть и увидеть хоть что-то через этот неудобный, давящий на кожу череп. Сквозь его глаза видно почти всё лицо, но Кашин постарался  замазать его своей кровью. От криков боли его голос немного сорвался, из-за чего напоминал нечто иное, чем его обычный голос. Он создал из себя машину для того, чтобы вершить судьбы.        — Разделите между собой сердце этой овцы, ведь вместе вы будете проходить через многие трудности!        Основная церемония ещё не началась, но Кашин не собирался ждать. Он громко вскрикнул, закрывая руками своё окровавленное тело.        — Это что ещё такое?.. — Спросила вдруг Маша, тыкнув пальцем на фигуру с черепом козла на голове.        — Бафомет?! — Визжит от страха Настя, закрывая лицо руками.        Елиза тут же разворачивается, глазами своими смотрит на идущего и мигом меняется её настроение с печали в ужас.        Хригоров прищурился, но его глаза отражали что-то смешанное.        Даня, собравшись с силами, покачался из стороны в сторону и, не показывая все ещё своё пузо, остановился.        — Остановите своё пирство… — Вспоминает нужные слова Бафомет, пытаясь соответствовать своему образу. — Челядь! Вы венчаете не любящих людей. Грешите, твари.. суки..        — Да кто ты такой вообще? — Серьезным видом своим старается смутить незваного гостя Хригоров, вставая резко со своего места.        Даня разводит свои руки обнажая знак антихриста. Илья тут дёргается, а толпа ахает. В него закладывается уверенность, хоть он вечно кашляет и порой не видит ничего, кроме темноты.        Но мечтает он увидеть взгляд Руслана.        — Я Бафометов сын!.. Я послан Богом! Вас останавливать надо, а вы все устроили… Блядишник…        Священник пытается осторожно подойти к Богу, но тот отпрыгивает в сторону, крича и рыча. Данила пытается изобразить поведение диких животных, сутулится и скалит зубы.        — Побойся Бога, гнида! Священник, а всех унижает, как Царь всея царства моего!.. — Пародирует посла с неба Кашин, стараясь контролировать всю толпу. — Вы тут все грешники! Прошмандовки и нелюди!       Хригоров молчит, лишь сглатывает слюну и отступает назад.        — Да я вас всех здесь бы убил уже к чёртовой матери… — Рычит Бог, покачиваясь и с ноги на ногу переставляя вес. — Паскуды неблагодарные.        И впервые Даня ощущает это превосходство над ним. Он уверенно, но иногда его ноги подкашиваются, идёт на Илью и бросается на него, хватая за подбородок.        — Дранный ублюдок… — От себя добавляет Кашин хрипом, впиваясь когтями в шею деда и, чувствуя как по жилам течёт адреналин, мажет одежду и скатерть своей кровью.        Он хватает сердце овцы и рвёт его, сметает всё со стола и каждый раз язвительно хрипит или толкает кого-нибудь.        — Что же ты творишь, окаянный?! Такого разве позволит Бог?! — Кричит Люба, сжавшись, как гидра.        — Я не Бог! Я его сын! И вы устроили какой-то беспредел, а нам расхлёбывать! — Сквозь чёрную пелену говорит Кашин, вставая на стол ногами.       Он скидывает все блюда, топчется по ним ногами, наступает на столовые приборы, из-за чего шипит неприятно и раскидывает.        Шаг за шагом он добирается до Руслана и, хватая его за шкирку, пытается поднять с табуретки. Сил естественно не хватает, но Тушенцов сам подрывается на ноги с лютым страхом смотря на Бога.        Даня трясётся, раскрывает свои глаза от ужаса, пытается отдышаться, но в ушах фонит, в глазах рябит, а кровь все ещё капает с живота на стол.        — Вы хотите свести двух моих созданий, которые хотят иной жизни. Вы изверги и смерти заслуживаете!        — Да ты ведёшь себя, как шут гороховый. — Смеётся вдруг Хригоров, упираясь руками в боки. — Затеял какое-то представление, да чего ради?        — Что ты несёшь, позорник?! — Ревёт зеленоглазый, поворачиваясь к старику и пытаясь найти его через эти дыры в черепе.        — Да разве будет Бог такого делать и ради этого приходить? Ты думаешь я не вижу кто ты такой? По поведению твоему я тебя насквозь узнаю ведь, а если ты пытаешься сорвать чьё-то счастье, не уж то сам на него претендуешь?        Даня начинает нервничать, отступает назад. Продолжает рычать и устраивать свою «сценку с образом». На этот раз он сходит со стола и, схватив из последних сил Любовь, он отводит её от пира и зажимает одной рукой шею.        — Если сейчас же не прекратите, то я убью Любовь! Я задушу её, я ей вырву все органы к херам собачьим!        — Убьёшь Любовь? Твоя любовь, кажется, уже убита. — Рявкает Хригоров, усмехаясь. — Зачем ты это делаешь, объясни.        Никогда Даня не ощущал такого страха. Он будто оказался в эпицентре взрыва, где каждый уголок подожжён и огонь пылает так яростно, как всё внутри у Данилы. Люба вырывается, глотает ртом воздух в панике, а зеленоглазый лишь сильнее сжимает эту шею и начинает дрожать.        — Ты ведь никакой не Бог, Даня. И зачем ты испортил всю церемонию?        — Даня? — Начинает перешёптываться толпа, а Люба и вовсе перестаёт вырываться, лишь шепча что-то про обман, Антона и чёртов.        — Я.. Я никакой не Даня! — Пытается оправдаться Рыжий харкаясь в сторону.        — Даня, неужели и тебя поработила эта любовь?        Шея бабки снова зажимается в тиски из рук, веснушчатый не отпускает её, дышит как пёс и пытается глазами найти Руслана.        Но многие мужики встают на ноги и начинают уверенно двигаться на рыжеволосого.        Данила бросает бабку и, заприметив факел, вырывает его из держателя и начинает использовать, как оружие.        — Только попробуйте, мрази! Я Бог, сука, кому вы верить будете?! Ему или мне?       Кашин пробегает с факелом сквозь толпу бросает огонёк на скатерть, пока его не поймали.        Она вспыхивает, начинает разгораться, а младший нервно усмехается и сквозь огонь видит лицо Ильи. Девушки начинают уводить детей, мужчины бегут за вёдрами с водой, а Кашин дальше поджигает деревянные стулья, при этом так ювелирно избегая эти пожарища, изгибаясь в разные стороны.        — Я делаю это ради любви, которую ты никогда не чувствовал. Ты не чувствовал такой любви. Ты её не знаешь.       — Даня, я тебя убью такими темпами.        — Убивай! Давай! Раз уж я Даня, так убей!        Хригоров ёжится и качает головой.        — Не смогу тебя убить. Вот так вот. А сейчас лучше иди и помогай вёдра носить, герой ты наш. И про любовь ты, сучье отродье, ой как врёшь. Не говори мне о моём мире, не зная меня.       Но Данила, видя, как дерево начинает плавиться и гореть сильнее, решается только убежать, не посмотрев на Руслана.        Он бежит от всех, зная, что его рассекретили, снимает череп с головы, наконец-то адекватно вздыхая. Какая-то кость больно отодрала слой кожи на голове, но после этого креста Данила не чувствует ничего из боли.        Он забегает в дом, но только вот не в их. Он врывается в давно пустующий дом Надежды и Боремира.        Кидает череп куда-то в сторону, хватает первые попавшиеся тряпки и пропитывает их своей кровью, пытаясь остановить этот ручеёк.        Ему больно и плохо, но теперь физически. Он боится, зубами сжимает другую тряпку, кусает себя и корит за это действие в целом.        Но его гнев, который так разгорелся, теперь снизился до минимума когда он увидел Руслана. Когда он поднял его и пытался рассмотреть сквозь череп.        Он видел его удивлённое, но довольное лицо. Он знал, что Тушенцов боится за него, но рад его приходу.        Даня знал, что умрёт. Он шёл на смерть, закрывая своим телом любимого. И теперь он продолжает умирать.        Он смеётся, подпирает спиной стену, видит в одном углу кучу засохшей крови, которую так и не оттёрли после смерти Нади.        Его не мучает ничего. Он счастлив. Он в последний раз увидел эти карие глаза, потрогал его тело, отомстил и, главное, помог. Естественно, помог чем смог, но это было лучшее решение.        В хату резко врывается шатен с полными ужаса глазами. В руках он держит бутылку водки, а в другой тряпки. Увидев Даню, он выдыхает с облегчением и подлетает к нему.        — Ты что вообще устроил, долбан.. — С какой-то усмешкой говорит темноволосый, открывая бутылку водки.        Но рыжеволосый сначала набирает на свои ладони не остановившуюся кровь и, вытянув ноги вперёд, хватает руками щёки Руслана, оставляя на них следы своих рук.        — Я умру. Мне очень плохо.       — Я тебе дам… Если ты умрёшь, то мне легче не станет! Я хочу, чтоб ты жил, а не умирал из-за меня.        Руслан на тряпку капает спирта и прикладывает её на символ антихриста, из-за чего Даня вскрикивает и хватается грязными пальцами за волосы.        Сейчас он медленно срывает с себя второе крыло. Оно с треском отходит от тела, ломается, перья падают, но Гомофобия всеми силами пытается удержать его, царапая спину своими когтями.        — Ты умираешь ради него, ты просто конченый еблан!        Он больше не слышит её.        Он оторвал себя от креста и уполз, убежал так быстро, как только мог.        Она гаснет с каждой секундой всё больше и больше.        Даня охает и ахает от горючего на своих ранах, зубами кусает свою кожу, а глаза его немного слезятся.        — Я думал ты не придёшь. — Улыбается шатен, смачивая алкоголем следующую тряпку. Он гладит рукой рыжие волосы, нервно поджимает губы и спокойно моргает. — Я тебя люблю. Прости меня.        — Да простил уже сто раз… — Корчится от боли зеленоглазый, ногами по полу ударяя. — Блять, дай передохнуть… Очень больно, Руслан, просто пиздец.        — Головой надо было думать, когда ты эту хрень вообще придумал.        — Попробуй тебя по-другому вытащить. Меня правда теперь видимо презирать до конца жизни будут, ну, если я, конечно, не сдохну сейчас.        — Даже не говори этого, не говори. Только попробуй умереть.        Кашин смеётся, а затем к его будущему шраму снова прикасается мокрая тряпка со спиртом, из-за которой он шипит и стонет.        — Ты испортил свои рисунки. Они мне так нравились. — Подмечает кареглазый, кисть руки с татуировкой.        — Заживёт, похуй.        Руслан льёт водку и на изрезанные чернильные пятна, слышит мат от Кашина и смотрит на него глазами, наполненными сожаления и сочувствия.       Кашин тяжелее переносит любую боль и готов пищать и плакать, если муки совсем невыносимые и напоминают агонию.        — Я бы хотел, чтоб ты всё равно был счастлив, если я умру или меня убьют.        — Попробуй только сдохнуть, паскуда. Я не то что жить не смогу, я умереть адекватно не сумею.        — Дай хоть глотнуть водки, я воин раненый, блять.       Тушенцов аккуратно отдаёт бутылочку Кашину, а второй делает глоток и морщится, высовывая язык. Закусить нечем, поэтому приходится довольствоваться тем, что было.        — А нож где? — Вдруг спрашивает шатен, не почувствовав его в кармане друга.        — Я в лесу оставил, у меня времени брать его не было.       Тушенцов плечами вздёргивает, тянется к козьему черепу, хватает его и, потрогав острый рог, который был специально наточен священником, резко проводит им по своей ладони.        На ней появляется большая-пребольшая рана, из которой сочится бордовая струя, капает на одежду. Руслан размазывает её по другой ладони и мажет ей щёки любимого.        Обряд на крови.        Когда-то такой же совершили Надежда и Борис, только вот они были на своей свадьбе, и они были счастливы, как никогда.        Сейчас же Кашин и Тушенцов сидят в их доме, смотрят в глаза друг друга и дрожат от страха или волнения.        — Я клянусь, что в жизни никого не полюблю так сильно, как полюбил тебя. Мне никого больше не надо, нужен ты, такой какой ты есть. Я отдаю тебе часть своей души, забираю бременем все твои грехи и готов терпеть любые твои выходки.        Кашин вздыхает сквозь боль тянется к любимому и зубами стискивает свою губу.        — Я тоже во всём клянусь, я не запомнил в чём там нужно. Но я клянусь и люблю тебя.        Руслан рывком отрывает крыло.        Кашин свободен.        Он щупает свою спину, забирает конечность и поворачивается к гомофобии. Теперь она обычное чувство. Не госпожа с большой буквы. Она просто гомофобия.        — Забери это! — Кричит Кашин, сжимая в руках поломанные и потрёпанные перья. — Забери эту хуйню и уходи!        Гомофобия стоит перед ним, и впервые Даня видит её такой. Такой детальной, такой на человека похожей, такой опустошенной.        Она медленно гаснет.        Её силы больше не действуют.        Она не притягивает, не манит и не заряжает. Она больше ничего не значит. Она умерла.        Гомофобия спокойно подходит к Рыжему, мнётся, видом своим напоминает маму.       Жалобный взгляд, уставший такой, вся в каком-то рванье. Она берёт крыло в свои руки, как младенца, а перья с него быстро падают. Все скобки и нитки падают на пол, кровавое месиво в корне крыла капает ей на руки.        — Уходи. Ты мне больше никто.        — Прощай.        Её больше нет.       В своей голове Даня теперь один. Без света, без разговоров. Это опустошение давило так сильно, как только могло.        А на губах вырисовывается поцелуй.        Шатен наклонился и облизывает губы чужие, покусывает их, как когда-то уже делал несколько раз. Его поцелуй не сравнится ни с чем. Это тот самый нежный день у реки. Именно день, не противная ночь.        Сладко.        Даня поддаётся, в полной мере стонет от боли в чужие уста, чувствует теперь сладкий вкус на своих губах, пытается сжать тело бледное настолько сильно, насколько получается.        В жизни он не чувствовал такой свободы и воли в одном лишь действии. И теперь они оба слышат себя.        Каков же этот запретный плод — их «неправильной» любви сладок. И только сейчас Данила в полной мере это понял и осознал.        И теперь, облизывая сладкие губы, «пожирая» их, он счастлив.        И это счастье он не потеряет никогда.  Никакая сладкая ложь не сможет их убить.        — Только мой. — Шепчет темноволосый, сжимая чужую шею. — Мой. Но если ты умрёшь, то я уйду за тобой. Я не дам им сделать с тобой хоть что-то. Мой. Только мой.        — Не уйду. Угомонись.        — Только попробуй, тварь. Только попробуй уйти. Я тебя с того света достану. Ты мой. Мой и только мой.        Лисьи глаза больше не щурятся у Дани. Их тоже нет.        Лисица лежит в лесу, её шуба пропитана кровью, а глаза больше не горят.        Костлявый труп её лежит и лишь изредка шерстку тревожит ветер.        Над ней стоит тот самый волк. Его морда в крови, глаза наполнены безумием. Он избавил её от этих мучений. И жрёт её труп по кусочкам. Сам весь изранен и отстранён от стаи по своему желанию. И лисица кажется ему родной.        Он хватает её худощавое тело зубами и отрывает плоть, жует, терзает, разрывает. И ест.        И сладость крови на его языке приятно сжимает дёсна.        А у Бафометовой могилы покоится табакерка с барашком и тот самый нож.        И над этим острым ножом, солёными листочками можно только лить горькие слёзы.        Жизнь начинается заново.        Очень сладко начинается.