Ты веришь в бога?

      Вода очень плавно касалась жёстких стоп Руслана, окутывала своей прохладой, вызывая неприятное холодное чувство, режа и укалывая. Ветер дул северный, до боли пронизывающий, из-за чего бурный поток реки двигался ещё быстрее, размашистее и раскрепощённее. Волосы шатена трепались туда-сюда, липли у висков и лезли в глаза, щекоча веки.        Небо было совершенно серым. Тучи плотно закрыли своими газовыми телами солнце, из-за чего ни один лучик не мог ласкать траву своими руками.        В деревне было оживлённо. Колокол на церкви истерично бил утром, петухи орали во всю глотку, а сладостное ворчание людей за окном и вовсе грело душу.        Но не сегодня.        С утра кареглазый был прикован своим взглядом к измученному Рыжему. Он рассматривал его щёки, которые вчера были полностью покрыты кровью, вгрызался зрачками в пузо с гигантским шрамом, который будет затягиваться ещё очень долго.        Сам знак антихриста давно уже являлся здешним оберегом, если конечно во внимание не брать основной сигил. Самый простой перевёрнутый крест часто красовался на книгах, на иконах, на одежде. И темноволосый как-то по-странному умилялся этому символу. Но не тогда, когда он плотной коркой засел на теле его любимого, будто напоминая о каждом событии, до их некоего «венчания».        Что уж говорить о самом обряде на крови, который туманно поглаживал извилины мозга металлическим запахом.        И это измученное лицо, такое бледнеющее на глазах, будто молящее о помощи.        Даня всем своим телом кричал: «Добей меня! Убей!». Такое уже было. Но милосердия на него хватит всегда.       Слова Хригорова запомнились ещё больше. Такие лязгающие, очень неприятные, хлыставшие по спине слова, которые прилетали в Данилу, как дротики. Илью хотелось придушить собственными руками. Но сквозь этот пожар, сквозь тёмную дымку, клубящуюся куда-то ввысь, поле разделилось на две части: на одной стоял «Бог», а на другой — священник.        Что-то в этот момент бледного до чёртиков испугало. Он отшатнулся и не вступил ни на одну из сторон. Молча наблюдал, заворожённо так, то за дерзостью Кашина, то за спокойствием старика.        И, кажется, Руслан всё-таки пошёл по тропе зеленоглазого: бежал за ним с водкой и тряпками, долго и усердно останавливал кровавые ручьи, пачкал себя в этой сукровице, заключая их «союз» навечно. Но что-то изнутри грызло.        Бледнолицый уселся на берег небольшой речушки. Его ноги касались ледяной воды, чертили в этих всплесках какие-то очертания рисунков.       В отражении воды, которая на миг могла замереть, если вдруг порывы ветра успокаивались, превращаясь в лёгенькие дуновения, юноша не видел себя.        Его лицо размывалось, было нечётким и искажённым до неузнаваемости. Он знал, что перед ним сидит он самый, знал, что он делает и думает, но каждая попытка сосредоточиться на своей человеческой внешности не оканчивалась успехом.        Кажется, что всё уже давно было позади: Даня и Руслан наконец-то вместе, обряд на крови совершён, не давая им так легко друг от друга избавиться, чувства давным-давно влиты в головы друг друга, рассказывая все проблемы.        Но какая-то тяжесть грузом тащилась за кареглазым.       Он давно везёт это бремя с собой. И раньше ему казалось, что он сбросит его и оставит где-то в тёмном углу после того, как уладит всё с рыжеволосым.        Но ничего не поменялось. Теперь его голова забита голубыми глазками, такими родными, но как же сложно с собой совладать и соображать в любые моменты, когда он смотрит на него. Хочется бесконечно вжиматься и целовать, при этом говорить какие-то странные фразы, что первое в голову придёт. Хочется слышать его робкое дыхание, такое щемящее, когда они просто сцепились в эту хватку нежную и не отпускают друг друга.        Тушенцов хочет подушечками пальцев проводить по каждому сантиметру тела, ощущая под собой дрожь от этой заботы.        И эта улыбка, какая радостная… Её подчеркнули веснушки, которые появились здесь, будто кляксы от краски, на которую случайно чихнул художник.        Даня никогда не был рад, если темноволосый целовал его слишком часто и много: он страдал и не желал прогибаться под этими чувствами. Но Руслан тащил его за патлы и пытался избавить от этого страха.        «А что я делаю не так?»        Это напоминало сношение кошек или слипшихся собак зимой. Такой странный животный контакт, где одному существу некомфортно и неуютно.        Бледный ко многому принуждал. Давил на Рыжего своими спокойными, но при этом очень серьёзными словами, которые как бычьи цепни присасывались к животному-хозяину, бесконечно размножаясь и пожирая организм изнутри.        Сколько бы Руслан не пытался изменить себя, он понимал, что зашёл в тёмный тупик, где нет ни голубых глаз, ни родных рук, ни собственного сознания.        Он завязал на своей шее петлю, которая связана с верёвкой на горле у любимого. Он пытается тянуть её, старается выбраться из этой зависимости, удушая веснушчатого.        Этот замкнутый круг, в который они попали, так неприятно щекотал сознание, давая понять, что половина из отношений выстроена на агрессии, ненависти к другим и бесконечной грызке животных.        Руслан нахмурился, поджал к себе ноги и наклонился грудью к коленям.        Тушенцов рассматривал пейзажи вокруг, но везде его встречал силуэт зеленоглазого парнишки, который так сильно истерзал маленького ребёнка внутри.        Научился ли он любить?        — Привет! — Послышался тоненький голосок позади. — Ты чего тут один?        Шатен поднял голову, обернулся. Сзади стояла Елиза. Её голубые глаза мерцали, как будто на них падал особенный блик, руки она спрятала за спину, зацепив их в замок. Её русые волосы, а если точнее, то неровные передние пряди, туда-сюда качаются на ветру.        Его неудачная жена улыбалась и с каким-то теплом и сочувствием осматривала его измученный вид, осторожно присаживаясь рядом.        Парень поприветствовал её лёгким кивком, потому что сказать что-то жаба душила, но её голова тут же живо задвигалась в любопытном такте, пытаясь выявить настроение соседа.        — А где Даня? — Вдруг спрашивает она, вспоминая вчерашний день. — Это правда он устроил вчера?        Утром кареглазый проводил веснушчатого к Хригорову на некий «диалог». Он сильно нервничал и переживал, ведь знал нрав старика: он не цацкается и действует жёстко, несправедливо порой.        Именно это и завело шатена к речке, чтобы посидеть в одиночестве, обдумать все свои действия.        Обдумать их будущее.        — Даня? Даня с Хригоровым. Разговаривают насчёт вчерашнего, наверное.        — Ты будто в облаках витаешь! — Подмечает Лиза, недовольно хлопая своими глазками.        — Так и есть.        Разговор был до ужаса сухим. Лизавета пыталась сказать ещё что-то, пыталась привлечь к себе внимание, но Руслану было не до неё.        Юбка её платья утонула в грязном песке. На щеках то появлялся, то исчезал какой-то грязно-розовый румянец. Она убирала свои пряди волос за ухо и так же всматривалась в водные потоки, пытаясь понять парня.        Она аккуратно взяла палочку, которая лежала неподалёку, и, словно маленький ребёнок, с потешным выражением лица начала вырисовывать на мокром сером песке разные узоры, которые только могли прийти в голову. Её рука немного подрагивала, но как умилённо двигалась, в каком-то определённом ритме. Под нос она что-то напевала, мычала. А её ключицы остро вырисовывались на теле, ибо она сгорбила свою спину.        Эта детская невинность так привлекла кареглазого, что он вышел из своих раздумий и принялся рассматривать непонятные линии на импровизированном холсте.        Его глаза бегали по всему периметру, а девушка, заметив это, осторожно нависла на его плечо, обнимая руку.        Она оставила палку воткнутой в песок, руки её были нечистыми, а спокойные вздохи напоминали сопение маленького зверька.        Тушенцов погладил её макушку, из-за чего миниатюрные плечики приподнялись, а глаза её сощурились в очень хитром выражении лица.        Она смотрела точно в глаза шатену, то открывая, то закрывая свои большие глаза, как это делают обычно кошки. Но вдруг она странно вздохнула и разочарованно слепила две губы в одну тонкую полоску.        Она резко оторвалась от его руки и отползла на изначальное место, Руслан, соответственно, отвернулся от неё, больше не интересуясь ребячьей милостью.        — А ты правда не любишь?       Такой тихий вопрос. Но полный жизни. Когда-то Руслан спрашивал об этом же Данилу. Искал в нём эти чувства, пытаясь поместить себя в его тело, чтобы утопать в тепле или задыхаться в странном, но особенном запахе.        — Не люблю.        Руслан снова переводит свой взгляд на Лизу и осторожно кладёт свою руку ей на плечо.       — А ты?        Елизавета этого вопроса точно не ожидала. Её глаза немного намокли, брови нахмурились, а лицо залилось краснотой. Она обхватила свои тонкие ножки с разбитыми коленками, юбкой старалась полностью закрыть низ, как это делают обычно все барышни в деревне. Кроме Тамары.        — Люблю. Но я не хочу. Я люблю тебя так странно… Я не хочу, мне так это не нравится, но я делаю это неосознанно… — Признаётся Елиза, закрывая свои глаза ладонями.        Она не плакала, не всхлипывала, но очень смущалась своему откровению.        Тушенцова это очень удивляло. Красивая, очень энергичная, жизнерадостная, но при этом заносчивая девчонка сейчас упала в какое-то болото, полюбив мужчину на десять лет старше, который никак и никогда с ней не общался. Он не понимал почему она его полюбила. Он осторожно гладил её лопатки, из-за чего она сжималась сильнее, а по её рукам бежали мурашки.        Сама суть всей этой детской влюблённости не поддавалась в голове Тушенцова никакому объяснению. Он смотрел на воду, рассматривал свои руки, которые всё ещё были перепачканы невидимой кровью Дани. И всё это складывалась в неоднозначную картину. Неприятную. И очень щемящую.        Она резко подняла свои глаза, немного покрасневшие. Её ресницы красиво склеились, а румянец играл не так часто и много.        Голубизна. Такая же как у Дани. Эта небесная голубизна её глаз, такая искренняя, чистая.        Как у Дани.        Он видел в ней его и будто желал сейчас же разорвать и сожрать. Он заливался животными слюнями, дышал тяжелее.       Это не его Даня, не тот образ, который он желает зацеловать и заобнимать, но очень похожий, такой изящный.        Шатен рычал. Он рычал как настоящий зверь, скалился, смотрел на неё голодными глазами, держал будто за холку, как щенка. Она пугливо сторонилась, но темноволосый накинулся на неё, будто волк напал на грациозную лань, собираясь порвать её тело на кусочки, напиваясь кровью.        Руслан навалился на её тело, убрал с лица русые пряди и повертел головой, как любопытный щенок.        Девушка только ёжилась, неприятно вжималась в сырую землю и пыталась защитить себя руками, бегая глазами по любому просвету, где не было лица Тушенцова.        Она молчала. Лишь странно тихо вздыхала, боялась взглянуть на этого «хищника», который будто обнюхивал её горло и удерживал под собой.        Если бы заяц притворился мёртвым, то волк всё равно унёс бы его, чтобы не умереть от голода.        И сейчас, рассматривая своими карими глазами её испуганное личико, темноволосый вовсе не чувствовал, что ему стоит остановиться.        Он бесцеремонно положил свою руку на щёку, повёл ладонью от неё по всему телу, останавливаясь на одной из грудей, выворачивая весь пик отвращения до небывалой величины.       Теперь она дёргалась и вырывалась, шевелила тоненькими ручками, стараясь отпихнуть громадное существо с себя. Но её сил просто не хватало. Она попала в эту ловушку, из которой было невозможно выбраться.        А Тушенцов с какой-то похотью поглядывал на неё. И скучал.        Он по-настоящему скучал по рыжим волосам, в которые мог точно также зарыться руками и потрогать мягкую кожу. И эти большие руки поглаживали его скулы, а язык медленными движениями облизывал шею.        Бледный наклонился к её плечу, немного спустил рукав платья, пока она старалась от него отвязаться и выбраться.        Он укусил.        Вгрызся в хрупкую оболочку, глаза сжав. Она билась, кричала, пыталась выбраться и на этот раз начала плакать, понимая, что все эти движения — не просто любовный порыв, которого и не должно быть, ведь он ответил отрицанием.        Но он грыз и насыщался.       — Не надо! Отпусти! Отпусти!        Он сильнее сжимал челюсти, будто готовился к тому, что сейчас оторвёт её кусок своими зубищами. По её предплечью стекали капельки слюней. Такие волчьи слюни.        Он оторвался от неё, оставив на плече глубокую вмятину по форме каждого клыка. Эта отметина мерцала на её теле, а он как-то безумно смотрел на её открытые от ужаса глаза.        И вдруг так жестоко обхватил её шею, так больно рукой вжал голову в землю и провёл ею с щеки до талии.        — Скажи, я зверь?        Она молчала. Она просто плакала.        А Руслан странно отстранился.        Все мысли смешались в один гигантский комок, который придавил своим весом Руслана.        Он искренне не понимал себя. Он не мог объяснить своих действий.       Зачем он сейчас держит Лизу и лапает её? Почему по первой просьбе не отпускает?        Эта бесконечная возня внутри огромным узлом переплела тело со всех сторон и сжала намертво. Руслан будто не мог дышать, он боялся, он скалился и рычал, как будто подавился. Холод морозной метелью прокатился под кожей.        Тушенцов никогда так далеко в своей собственной голове не бывал. Он не прислушивался к своим словам, но сейчас всё выкрутилось окончательно.        Он себя потерял. Да что уж там, он и не находил себя.        Он всё ещё тот самый маленький ребёнок.        Старик кричит ему, пощёчину давая: «Сними с неё это!»       И перед ним сейчас лежит тело матери. Из её брюха, распоротого топором, вываливаются внутренности, название которых Руслан тогда не знал. Она лежала с пустыми глазами этим вечером, когда он в последний раз услышал её голос.        Хригоров ударил по спине рукоятью топора и еле слышно прошептал всего лишь три слова: «Тебе не выжить.»        Маленькие ручки, как змеиные головы, подползли к материнским плечам и аккуратно стянули тонкие лямки бюстгальтера белого цвета. Он растянул их вдоль тела, вытаскивая руки, и потянул нижнее бельё вниз. Оно держалось крепко, застёгнуто сзади, но, приложив всевозможные усилия, ему удалось обнажить грудь матери.        Он тогда взглянул на старика. Точнее, он не был похож на старика. Его лицо запомнилось навсегда. С такой ехидной ухмылкой, наблюдает за этим страданием «раба», перекладывая топор из одной руки в другую.        А Руслан выплакал все слёзы. Все, которые только могли быть у восьмилетнего мальчишки за все годы жизни. Он снял с неё всю одежду и теперь видел матушку нагой. Её рёбра не торчали, но их можно было пальцем пересчитать. Тазовые косточки немного выпирали.        Руслан чувствовал лишь отвращение. Отвращение к себе, к матери, ко всем, кто был вокруг.       Единственный родной человек, который у него был, медленно исчезал в туманном сознании, не показываясь ни во снах, ни просто в голове. Её лицо расплылось, как будто его искромсали тем топором. Оно плавилось, как когда-то тогда в огне. Её будто раздробили, ничего не осталось. Никакой фотографии, какие Руслан видел в альбомах дома. Он и альбомы не помнит. Ничего не помнит.       Спустя столько времени он снова нашёл родного человека. И его он помнит.         Он боится забыть любую проведённую вместе минуту. Готов трогать его тело бесконечно.        Вспоминает тот порыв похоти, когда мученик опёрся руками о деревянный пол и держал себя на весу, пытаясь сквозь боль двинуться дальше. Его худое тело, такое красивое, не похожее ни на что, эти глаза, наполненные слезами мук, слегка искривлённый позвоночник, изгрызенные в кровь губы, рыжие патлы, мягкие ягодицы, впалая кожа на бёдрах и туловище, двигающееся вверх-вниз со стонами и всхлипами.        Это не было приятным процессом. Это был страстный и очень горький опыт, от которого Руслан порой испытывал стыд. Но это было его.        Его тело, его глаза, его позвоночник, его губы, его патлы, его ягодицы, его бёдра, его туловище.       Это его Даня. Его, только его, его-его-его!        И в голове его Даня был не похож ни на одного человека. Он был совсем другим. Был родным, был искренним, тем, с кем Руслану хотелось находиться бесконечно. Он вспоминал их поцелуи, эти слезливые разговоры и режущую ножом сердце ревность.        Он не хотел делиться с кем-нибудь своим Даней. Он жадно стиснул свои зубы, завистливо затрясся и, вымещая всю свою злость, как гигантский волк припал к чужим губам.        Он притягивал девушку к себе и очень злобно кусал мягкие ткани, царапал руками её спину и чувствовал на лице русые локоны. Он не мог дышать, но продолжал проводить языком вдоль чужих зубов, стараясь соприкоснуться с ней больше и дольше. Его жрала зависть, разрывая на маленькие кусочки, как какой-нибудь редкий, диковинный фрукт. Он стонал в её уста, проговаривая имя Дани, так протяжно, мыча, набирал воздух, повторяя за ней, и снова тянул на себя, присасываясь, как маленькая и приставучая пиявка. Он издевался в первую очередь над ней, облизывая неизвестную кожу и все ранки на ней. А ведь губы Данилы стали настолько родными, что он мог перечислить любимые места Рыжего, которые он всегда разгрызал до крови. Кропотливая работа двух мастеров — так можно было назвать создание отношений Руслана и Дани. И каждый их поцелуй был кирпичиком к чему-то хорошему.        Но всегда ураган злости Кашина или обиды Руслана разрушали их творение.        Он оторвался от Лизаветы, а она обнимала его за плечи и очень боялась последующих действий. Её дыхание никак не могло успокоиться. Невинность и страх смешались в одних глазах, напоминая взгляд оленёнка, который не сможет отбиться, ведь нет рогов.        Тушенцов вытер свои губы и наклонился к её уху, неся бессвязный, сумасшедший бред.        — Ты не он. Я не люблю тебя. Я люблю его. Но твои глаза так похожи. Ты так похожа.        — Его?        — Его.        Лиза ошарашено ахает, пытается вновь отползти, корча лицо в брезгливой мордашке.        Вес юноши не даёт ей сделать этого в полной мере, ибо он зажал её ноги. Руслан кидает взгляд на низ юбки, щурится и поправляет её задранный кусок. Он вновь наклоняется к её лицу и, грозно выдыхая из носа весь углекислый газ, больше не хочет стыдиться о сказанном. Он ведь любит.        — Я его, да, его люблю. Люблю мужчину, люблю! Люблю и он меня любит… Любит ведь? Любит?        Он вдруг задумывается. Задумывается о чужих чувствах. А любят ли его в ответ также, как любит он? А ради него готовы на всё? Что чувствует Даня?        — Я совершил с ним обряд на крови, я его люблю…        Обряд на крови… Сквозь пелену всех мечтаний Руслан доходит до того, что сделал это насильно. Он не спрашивал Данилу, не думал даже о его состоянии в тот момент. Он знал, что на его щеках сейчас находится чужая кровь. Это был лишь повод.        Взять рог. Резануть по ладони. Размазать сукровицу. Обмазать чужие щёки.        Заставить быть вместе навсегда.        Он откачнулся. Это и послужило спасением для девушки.        Она улизнула из его хватки и поправляя рукава, полностью своё платьице, пятится.        — Да как можно любить мужика мужику?! Это ведь запрещено! Это никак не лепится, какая здесь любовь?!        — Скажи, а ты меня любишь?       — Люблю, но я разочарована твоим признанием!       — А за что ты меня любишь?        — Я.. Я не знаю…        — И его я люблю по такой же причине.        Попав в глубокие дебри, из которых уже никак не выбраться, кареглазый медленно превращается в мохнатого, такого зубастого, очень голодного волка. Это не он барашек среди стаи волков. Это все вокруг маленькие барашки или ягнята, рядом с которыми бегает волк в овечьей шкуре.        Он звереет.        Он больше не может себя сдерживать. Он ненавидит этих людей. Они отобрали у него всё.        И сейчас пытаются вновь это сделать. Пытаются отобрать их любовь, показать, что это неправильно, пытаются растоптать все эти чувства. То, от чего так долго страдал Кашин, переходит медленной пеленой на других. Давно перешло. И от всего, что есть вокруг, зеленоглазый почти избавился. Он теперь совершенно другой. Изменился. Похорошел.        Но Руслан ни на шаг не стал лучше.        Он изменялся в худшую сторону. Он с каждым днём становился ещё больше безумным, ломаясь от волчьей души внутри. Он полностью сожрал любимого человека и готов убить за него. Это его мясо.        Его.        Шатен кидается на девушку неожиданно, с рычанием, хватается за её волосы и тянет за собой. Он ударяет её головой об ствол дерева пару раз лбом, скалится и рвёт красивые русые локоны. Он не чувствует ни Бога, ни каких-нибудь чёртиков. Он просто кричит и царапает, кусает, бьёт.        Он швыряет хрупкую Лизавету в другую сторону, из-за чего она падает на четвереньки. Затем и вовсе сползает на живот.        Он бьёт её ногой по спине, трясётся от гнева и слышит эти всхлипы.        — Я хочу ему потакать. Всячески потакать. Только молю, молю его, пусть даст мне волю, блять, простит мои укусы…       Только вот даже сейчас он кусается. Теперь даже физически. Кусает того, кто слабее.        Он стал тем самым хищником, который забавы ради убивает. Играется с плотью и оставляет мёртвое тело посреди леса догнивать.        Он стал Хригоровым.        Он бьёт за иное мнение, готов убить за что-то, что ему просто не нравится. Но он ненавидит. Он бьёт её в немом вопле, пару раз ещё ударяет об землю головой, трясёт её и щёлкает зубами. Скулит, вопит. Ему страшно, ведь он стал тем, кого так долго презирал.        Останавливаясь, он наконец-то осознал, что не научился любить.        Сколько бы он не просил Кашина об этой любви, он ничего не понял. Нежности не хватит. То, что он делает сейчас, полностью противоречит всему. Насилие, которое липким, но очень сладким соком фрукта расползлось по его душе, сейчас течёт в жилах. Это всё было когда-то у Рыжего.        Он любит. Он знает, что его любят. Но не понимает за что его любят.       Он осознаёт, что если не остановится, то убьёт. Он не рассчитывает силы, из-за чего Елиза в ужасе падает на землю с кровью, текущей из носа, напоминающей вяжущий горло гранатовый сок, с гигантской шишкой на лбу и несколькими царапинками-ранками вокруг.        Он отпрыгивает, смотрит на свои грязные руки и на девушку.        Она старательно встаёт, поникшим взглядом прожирая землю. Она дотрагивается рукой до лица, смотрит на пальцы, на которых появились красные пятнышки крови и, с ужасом рассмотрев место преступления, устало отступает назад.       — Ты зверь.        — Если ты кому-то расскажешь, то я тебя убью! — Манипулирует юноша, понимая, как сейчас похож на священника. Его руки трясутся. Они грязные. Они навеки в крови. Он не отмоет их.        Она тихо кивает, испуганно трогает ствол дерева рядом и убегает.        Руслан облокачивается на ствол дерева и скатывается по нему вниз.        Эта любовь, эта гладкая любовь завела его сюда. Он изменился до неузнаваемости, но не научился любить. Он не научился ничего толковому.        — Научи меня любить, научи, научи… — Шепчет Тушенцов в сумасшедшем бреду, всё ещё слыша всхлипы влюблённой.        Он истерзал её и запугал.        Он зверь.        И он не умеет любить.        Он снова всматривается в его отражение в воде.        Он видел себя искажённого, потому что его изначальное нутро настолько сильно испоганено, что он просто себя не видит.        Его лицо плывёт туда-сюда маленькими волнушками. Карие глаза выглядят, как засохшие сгустки крови.        Это всё шатен. Настоящий. Противный и мерзкий. Не умеющий любить, похожий на самого отвратительного человека в этой деревне. Он стал таким. Он привёл себя к этому.        Его зовут Руслан.