Дилемма свободы

      Голова безумно болела, хотя Шото понял, что пора бы привыкнуть к этой назойливой тупой боли. Она его поджидает после каждого пробуждения, скоро станет долгожданным братом после армии или что-то в этом роде.       — Проверенные? Тогда давай…       Шото слышит где-то в двух комнатах отсюда разговор Бакуго с кем-то. Непонятно, вероятно, по телефону говорит, потому что второго голоса Тодороки не слышит. Надо прислушаться.       — …так, веселюсь. Хозяин себе… нашел, вот думаю… делать. — Шото не слышит весь диалог, мигрени в голове мешают пульсацией. Или это громкий кровоток? Сердце стучит как бешенное, и нет, оно не вырвется из груди, оно просто мешает и создает внутренний гам.       — Тоже хочешь?.. отдать в следующем… Успеваешь…       Что они хотят с ним сделать? Отдать тому уроду, который и заказал похищение? И так понятно. А «успеваешь» что значит?       — Ты побольше… сдался ты мне… к нему? Долгое молчание Бакуго, вероятно, настородит не только Шото, но и собеседника в трубке.       — Да нихуя, затнись. — эту фразу Кацуки произнес достаточно громко, чтобы Шото полностью ее разобрал.       — Уебись по дороге, я занят.       Тодороки слышит характерные гудки, вещающие о завершении диалога. Парень уже почти полностью пришел в себя, потому теперь слышит стук подошвы ботинок, направляющийся к нему.       Сердцебиение учащается, кровь стынет в венах, а голова болит сильнее. Животный, внутренний страх овладевает на пару секунд телом Шото, что ему не свойственно.       — О, так ты уже проснулся. — Кацуки открывает дверь полностью и смотрит на висящего Тодороки.       Кстати, он только сейчас понял, в какой позе находится. Его руки и ноги скреплены и раздвинуты, будто он звезда. На теле висят отстатки одежды, потому что полноценным комплектом назвать его обноски нельзя. На коленях и животе в нижней части виднеются сплошные царапины, которые, какого-то хрена, только теперь начинают болеть.       — Ты это, звиняй, я клок волос твоих случайно оторвал. — Кацуки копошится в кармане и достает оттуда клок его белых и красных волос. Шото становится страшно, но мозг тут же успокаивает тело: он не ел и не мылся неизвестно сколько, логично, что у него начнут выпадать волосы. Оторванный клок лишь свидетельствует о том, что его тянули за волосы.       — На вопросы отвечать не буду, отвечать сегодня будешь ты.       Шото молчит. Вопросов куча, но Бакуго сказал — Бакуго сделал.       — Сегодня мы с тобой повеселимся и поиграем в викторину. Но для начала, — Кацуки подходит к какому-то столу и берет бутылку с непонятной жидкостью и шприц. — Нужно тебе вот дать это.       — Что это? — первый вопрос, и Кацуки тут же подлетает к нему и чем-то сильно бьет по животу. Тодороки корячится от боли; это был прут с колючками. Кажется, какие-то иглы остались у него в животе.       — Сказал же, что твоих вопросов сегодня не будет. — гримаса Бакуго тут же изменяется на злую, а потом меняется на обычную недовольную.       Кацуки откупоривает бутылку, выливает себе в рот приличное количество содержимого, а после хватает Тодороки за подбородок, давит, чтобы тот открыл рот, и вливает в него рот в рот эту жидкость. Шото поперхивается, но какую-то часть все же глотает. Добрая половина выливается на пол по подбородку и груди, намочив при этом его лохмотья.       — Это был афродизиак, — Кацуки сплевывает остатки в лицо Шото, от чего тот жмурится, — Чтобы тебе было весело и приятно.       — Ты совсем… — Тодороки кашляет, черт, он никогда его не пил, он не знает, что это вообще такое, кроме его понятия.       — А теперь напряги руку. — Шото наоборот ее расслабляет, назло похитителю.       Кацуки снова становится недовольным, резко хватает Шото за предплечье и сильно сжимает, так, что остаются следы и становится больно. Вены на руках вздуваются и Бакуго колит что-то в нее из шприца. Неприятное ощущение разливается паралельно жидкости в венах.       — Это был наркотик, который нужно было вводить внутривенно. Особая разработка для любителей по-острее.       — Ты что!.. — Тодороки становится плохо, ох уж это самовнушение.       — А пока он подействует, — Кацуки игнорирует возмущение Шото, — мы с тобой поговорим об одной из тем, которые я обсуждал со своим хозяином. Знаешь же, — Кацуки идет к столу и оставляет там бутылку и пустой шприц, — что косметику, медикаменты, да и в приципе любые вещи проверяют на животных, что убедиться, что они пригодны для использования? — Шото молчит, ему становится плохо. Кацуки это злит и он снова бьет из ниоткуда взявшимся прутом по паху. Шото кричит от боли, а потом хрипит: «Да…», — Молодец. И я считаю, что нужно не убивать животных, а брать для тестирования людей, которые находятся в тюрьме на пожизненном. Ествественно, вся процедура проворачивается добровольно и без принуждения. А толку от тех людей? Так они смогут скоротать свою жизнь и подзаработать семье на свободе. Либо в благотворительность вложиться.       Шото стало так плохо, что он открыл рот и вытащил язык. Перед глазами все троилось, а хождения Бакуго влево-вправо его укачивали. Афродизиак начинал действовать; последний удар был таким болючим, словно все тело Шото — оголенный нерв, хотя из оголенности тут только само тело.       — Я верно думаю? — опять вопрос, Шото уже более внятно, но с болью в голосе отвечает: «Да». — Отлично, научился. Если у меня будет власть, я сделаю это в первую очередь. Животных люблю сильно. Ты мне скажи, начало действовать?       Кацуки подходит к Тодороки и проводит рукой по скуле и кадыку, нажимая. Тодороки мычит и пытается отстраниться от этого, а что-то внизу нервно дергается.       Нет. Оно не… Разве мог встать он на… На что, собственно?       Нет, не мог, прекрати, Бакуго, перестань.       Удар прутом режет кожу на груди и жжет, будто он очень горячий.       — Видимо, да. Итак, начнем. У тебя уже привстал, так давай принесем тебе удовольствие. — Кацуки резко сжимает его пах, Тодороки от неожиданности вскрикивает. Больно и приятно, черт, это ужас.       — Смотри, что есть. — Кацуки отходит и берет в руки… Ножку стула, которую когда-то отломал Тодороки. Что он собирается ею делать? — Что это, Шото?       — Ножка стула… — пыхтит Тодороки. Он не может нормально вдохнуть, его будто кто-то душит.       — Правильно. Знаешь, где она у тебя окажется?       Тодороки молчит. По законам жанра, она окажется там, место которое Тодороки называть не хочет. Это противно, в это не хочется верить, и вообще.       Удар следует незамедлительно. Лодыжки жжет, будто их обдали горячей водой. Шото стонет от боли, вытягивая шею. Подальше от хлыста. От Бакуго. Дальше отсюда. Забыть…       — Плохой. Еще раз. — запястья рук начинают болеть, потому что в них бьют колючками так же, как и по ногам. Тело само дергается, Шото опускает голову, не в силах ее держать.       — Почему молчишь?! — Бакуго бесится. Он псих? Он шизофреник? Он тронутый на голову?       Хлыст с колючками впивается в шею, Бакуго обматывает ее два раза и начинает тянуть. Шото истошно хрипит, выдавливая из себя подобие «Я скажу». Кацуки отпускает шею, после чего Тодороки громко кашляет. Шея кровоточит в пяти местах, струйки крови текут по плечам и соединяются в ложбине груди.       — В заднице… — еле как произносит Шото, почти плача, но еще сдерживая слезы.       — Угадал. И ради слов столько страданий? Поберег бы себя для действия. — ударов не следует. Тодороки выдыхает и тут же напрягается: Бакуго заходит за спину.       — Стой, куда…       По пояснице проносится удар колючек, царапая и ее.       — Выполнять то, что ты сказал. Может, скажи ты «рот», я бы сунул его в твой рот.       Черт, он сам себя погубил. Подумал о наихудшем и сказал свою смерть. Между тем, резинка остатков штанов спускается на бедра, следом и ободранные боксеры.       Шото становится страшно. Он ни с кем не трахался, его никто не трахал, так от чего же сейчас ему быть спокойным? В него запихнут инородный предмет, до кучи еще и грязный. А если он заболеет и сдохнет из-за этого?       К аналу что-то прикладывают. Шершавая и горячая рука прикладываяется к пояснице и чуть давит. Почему-то Шото чувствует заботу. Намек на нее.       У его задницы вовсе не деревянный предмет, однако очертания реально ножки стула. Он что, чем-то обернул ее? Если так, то очень славно, если презервативом или еще чем-то.       — Девственник? — Кацуки спрашивает из-за спины такой вопрос, на который снова Тодороки стесняется отвечать. Через пять секунд собственного молчания, в комнате раздается точно что вопль боли, потому что ножку стула реально насильно и резко пихают в дырку. И давят так сильно, что внутренности рвет.       Ножку толкают дальше, а Шото снова начинает задыхаться. Это ужасно больно, а ему пиздец как страшно, лишь бы там ничего не порвалось.       Но как только Кацуки полностью сует ножку, оставляя торчать небольшой хвостик, где находятся разломанные щепки дерева, что-то там рвется. Рвется и сверху, Шото рвет на пол бело-прозрачной жидкостью, пачкая выступивший член и рубашку. Из анала начинает течь кровь, смазывая теплотой стенки.       Слезы вырываются из глаз Шото, реками текут по щекам и губам. Он часто дышит, пытаясь успокоиться и перебороть боль внизу, но внизу все рвет.       Надо было отвечать.       — Девственник? — Бакуго спрашивает во второй раз тот же вопрос. Если Шото не ответит, ему вторую засунут?       — Да… — хнычет он сквозь рыдания.       — Сразу бы так. — в его голосе чувсвуется доля наслаждения и угрозы.       Под задницей Шото образовывается лужа крови, а ножка стула, чтобы не выпасть, подпирается каким-то предметом, который Шото так и не узнает.       — Вытащи, пожалуйста… — Тодороки даже говорить больно, не то что пошевелиться или еще.       — Нет. — Кацуки стал… Мягче? По голосу слышно. Шото не знает, у него плохо получается думать, но он чувствует эту… Жалость и некое сочувствие. Что ему не свойственно.       Шото ничего не видит. Ему хуево, все плывет перед глазами из-за слез, наркотиков, а внизу где-то в животе ему становится вдруг…       Нет! Ни за что! Не приятно!       — Тебе нравится? Чувствовать, что в тебя вставили ножку стула? Она видна, кстати. — Кацуки подходит к Шото и тыкает его в живот. Выше пупка видно выпуклость, очертания которой очень похожи на то, что в нем сейчас находится.       У Тодороки начинается самая настоящая истерика. Слезы текут по щекам и не могут перестать, дыхание сбитое, он стонет от того, что ему, блять, приятно.       — Тихо, мы еще даже не начали играть с тобой. — Кацуки берет рукой Шото за скулу и поврачивает голову. — Ты гей?       — Нет!       У него нервный срыв. Шото больше не может терпеть. Это все — просто ужас.       — По тебе не скажешь. Яойрозу тебя бросила, изменила с подругой, — боль от воспоминаний присоединяется к этому карнавалу нескончаемого ужаса, — Ты потерял веру в женщин и уделил внимание Серо, а он был литромантиком и убил себя ради тебя.       — Прекрати… — Шото шмыгает носом. Слезы закончились. Блевота и кровь под ним смешались в одно целое неприятное и вонючее месиво.       — Думаю, после этого ты вообще перестанешь любить. Если выживешь вообще. — на лице Бакуго расцветает ужасная улыбка.       И он явно не только про сегодняшнюю пытку.

***

      — И-и-и… Все! — Бакуго сильно бьет по спине заложника.       Все тело усыпано шрамами, где-то застряли настоящие ключки, на спине расцветает красная надпись с кровоподтеками «Шото» каллиграфическим подчерком. Кацуки откладывает нож в сторону, любуется своим творением и возвращается к столу.       Сил у Шото не осталось совсем. Парень без чувств просто висит и чувствует, как по его щекам, по засохшим струйкам воды текут новые. Он почти не дышит, едва только вдыхает. Шея исполосована ранами от удушья, на пятой точке куча отпечатков чужих лажоней. А в боку оторван кусок кожи. Бакуго смилостливился и решил не трогать второй бок, чтобы «было симметрично».       — Ладно, на сегодня все. Мне понравилось. — парень снимает грязную в крови футболку, — А тебе?       Шото молчит. Бакуго смотрит на него десять секунд, а потом разворачвается спиной.       — Я тебя тут оставлю, потом вернусь. — Бакуго не разворачивается и уходит, закрывая дверь. Свет выключается и комната погружается в темноту.       Это был чертов пиздец. Шото не думал, что выживет после этого. Ножка стула все также покоится у него в анале, но к ней Шото уже привык.       Он ничего не может сделать. А если бы и мог, то не сделал бы. Все бесполезно. Нет, он будет вырываться, но не сейчас. Сейчас он хочет отдохнуть.       Пусть больше задница не болит, пусть больше не болит спина, туловище, руки, голова, его член, пусть все у него не болит и он не будет ничего чувствовать.       Пожалуйста.       То ли Шото засыпает, то ли больше не может находиться в сознании, но в такой позе он закрывает глаза окончательно.