Дилемма свободы

      Даже думать не надо, чтобы понять — когда Шото очнулся, у него очень сильно болело все тело, а не просто голова. В особенности — спина, а привычная всем голова занимала второе место. Шото не знал, где находится. Твердый пол под руками и коленями говорил о том, что он все еще в заложниках.       Тодороки попытался подняться на две ноги, однако долго он не простоял: колени подвели его, предательски хрустнули и Шото вновь очутился на коленях. Ад и то легче, чем это. Он, конечно, утрирует и ошибается, но драматизм в таких ситуациях никто не отменял.       Боль становилась привычной и уходила на задний план. Больше всего Шото волновало то, где он находится. Перебираясь на четвереньках, иного способа, увы и ах, не было, он обыскал всю комнату, но ничего не нашел. Ровным счетом ничего. Даже двери. Либо он плохо искал, либо та небольшая трещина и была дверным проемом без ручки изнутри.       Тодороки ее уже не найдет. Оно и не надо. Сейчас главное прийти в себя, составить хотя бы минимальный план дальнейших действий, и… Ждать.       Шото ничего не сделает в этой темнице, если ее не откроют. Открыть ее можно лишь снаружи, изнутри Тодороки не нашел никаких ручек или сильных выпуклостей, напоминающих дверь.       Глаза привыкли в темноте, он это понял, когда увидел камни в стенах, но не более того. Комната и вправду была пуста. До боли пуста, одинока и смертна.       Итак, он беспомощен, сейчас никак не даст физический отпор, так что, в любом случае, ему придется слушаться Бакуго. Это сильно удручает. Слушаться вообще не хотелось. Ему остается грызть ногти, вызывая очередное чувство боли, потому что есть Шото хочет нестерпимо.       Вдруг парень слышит щелкание затвора. Дверь приоткрывается слева от него и в дверном проеме стоит, конечно же, Бакуго. В руках две миски, пахнет чем-то отвратительным, приходит на ум мысль: лучше Шото поголодает.       — Очнулся таки. — Кацуки машет ему и проходит внутрь. Дверь оставляет открытой.       Умный попался, Шото и вправду не в силах сейчас сбежать; он еле как поднимает туловище и через боль садится на пятки задницей. Блондин тем временем подходит к нему ближе и садится на корточки.       — Ты давно не ел, на. — об пол стукается собачья миска. Внутри — картошка. Просто картошка, почищенная, сваренная, голая картошка. Без приправ, без соусов, четыре обычные картошины.       Шото молча косится на Кацуки. Кажется, если начнет говорить, связки лопнут, а Бакуго еще и вмажет за лишние словечки.       — Ничего не подсыпал, не бойся. Ты же реально подохнешь без еды.       Шото приходится ему довериться, поэтому он берет картошину рукой. Резко по ладони прилетает сильный удар, от чего Шото вскрикивает. Все тело напряжено, как перетянутая струна в гитаре, а после их вчерашней игры все нервные окончания расшатаны до предела.       — Не руками. Ртом.       Приказ звучит как приговор. Шото убирает руки за спину, не касаясь ее, потому что та болит от любого воздействия, будь то прямое или косвенное. Медленно и болезненно опускает голову. Делает первый укус, совершенно не думая о том, как он сейчас выглядит перед похитителем.       Ладно, он думает об этом, а это нихрена не помогает справиться с чувством унижения.       — Живее! — Кацуки хватает Шото за волосы и тычет носом в миску. Тодороки им ударяется, и, кажется, теперь у картошки есть полноценный кетчуп. На вкус, правда, металл, но тоже приправа.       Шото сдерживает слезы от неудобной позы и жует активнее. Хочется пить, очень сильно. Вторая миска маняще стоит рядом, и в ней бултыхается жидкость. Проблема в том, что воняет как раз она. Тодороки доедает картошку и сопротивляется руке Бакуго. Он отпускает.       — А теперь пей.       В миске явно не вода. Это не назовешь компотом, молоком, кефиром… Очень странный йогурт грязно-розового цвета. От него несет чем-то стухшим, комья чего-то противного и неизвестного вообще не очень подогревают аппетит, зато отлично дополняют картину того, что Шото пить не собирается.       — Что это?       — Пей. — грубо отвечает Кацуки. — Либо насильно залью.       — Оно пахнет… — отнекивается Шото, но Бакуго бьет его по спине, и изо рта Тодороки вырывается крик. Гандон, знает же, куда бить.       — Пей.       Шото долго ломается. Бакуго пододвигает миску и ему снова приходится наклониться. Он окунает кончик носа в эту мерзкую жидкость и начинает языком это лакать. Сразу же у него начинает рвотный рефлекс, но рубины Кацуки так зло смотрят на него, что Тодороки решает не играть с ним. Кажется, именно глаза Бакуго при желании будут стрелять лазерами и прожигать дыры во всем, что только ему понадобится.       Еще травм он пока не хочет. Тодороки их в прицнипе не хочет, но этого ведь не избежать? Шото допивает всю эту смесь, слегка кашляя и отстраняясь от миски. Рука Кацуки начинает гладить голову и спутывать волосы на ней, будто он какой-то пес.       — Молодец. — он встает и забирает миски. Шото смотрит ему вслед. Сейчас не время для бунта, ему нужно немного окрепнуть, иначе его огреют мама не горюй.       — Кстати, — Кацуки почти выходит, и вдруг оборачивается, — Там была твоя вчерашняя блевота и кровь. — Шото едва дышит, понимая, что его заставили выпить. — Скоро зайду за тобой, жди и не отрубайся.       Бакуго выходит и запирает темницу на скважину. Шото тянет блевать, но пока он сдерживает рвотный рефлекс. Он не думает об этом, сосредотачивается на мерном стуке ботинок Бакуго о пол, потихоньку удаляющийся. Когда звук совсем стихает, Тодороки подползает к двери, напротив которой он сидел, и его начинает снова рвать. Теперь непереваренные ошметки картошки и белая жидкость украшают вход. Бакуго вряд ли заметит это при входе, тут темновато, а мстить Тодороки будет.       Шото отползает к противоположной стене и вытирает глаза от начинающихся слез после блевания. Нужно думать о том, где он, а не о том, какой он бедный и несчастный.       Ему ужасно плохо здесь, он, кажется, скоро заболеет, хотя на мороз тут нельзя пожаловаться; темница, на удивление, весьма теплая. Это наводит на мысли, что он в каком-то подвале с отоплением. Ну, просто вариант. Да и стук ботинок при уходе Кацуки под конец изменился, значит, пол поменяли. Это была лестница, и скорее всего, деревянная.       Мало ему восстановиться, ему еще придется подниматься наверх. Если это дом, а не бункер специально под него, тогда все намного хуже. Или лучше. В доме будет где спрятаться. Да, если это дом, то это может и обрадовать Тодороки.       Если он вообще сбежит отсюда.       Бакуго сказал ему не вырубаться, но вырубиться хочется. Сознание долго не продерживается в нем, а лучшая отдушина и спасение от постоянного потока боли — его потеря. Тем более, напакостить еще сильнее говнюку с блондинистыми волосами хочется неимоверно.       Но долго его забвение не продлится. Спустя каких-то десять минут дверь открывается. Бакуго топает к отрубившемуся Шото, уже слегка разозленный невыполнением приказа. Вдруг его нога оказывается в чем-то противном и вязком, от чего хочется отпрыгнуть и начать брезговать, как девчонка.       Черт, он встал в блевоту. И нетрудно догадаться, чью.       Пробуждение Шото будет не самым красочным: Кацуки подойдет к нему, схватит за волосы и сильно вмажет по стене виском. Не убьет, он знает нужную силу, зато Шото очнется и тут же начнет стонать от боли.       — Это за то, что отрубился. — начинает пояснять со всей злобой в голосе Бакуго.       — Бак… — его волосы отпускают, а в лицо тыкают подошвой в блевоте Тодороки. Пока несильно.       — Слизывай, придурок.       Нет, Шото не опустится до такого. Слизывать свою блевоту с подошвы похитителя — то еще извращение. На его протест Бакуго давит ногой и припечатывает многострадальную голову Тодороки к полу. Давит, и, кажется, нос хрустит под давлением ботинка. Тодороки неприятно затылком ощущать камень, а носом чуять и чувствовать блевоту.       — Я сказал: слизывай! — агрессия в голосе распространяется по воздуху. Тодороки приходится высунуть язык и начать лизать чужую подошву. Куски картошки проглатываются, а жидкость размазывается по щекам, лбу и подбородку Шото.       Пиздец, он никогда так не унижался.       — Будешь еще специально блевать на пол — я тебя грохну сразу же.       И Шото снова верит ему. В это трудно не поверить.       Кацуки убирает ботинок и Шото начинает нормально дышать через рот; нос сломан и кровоточит. Вся блевота высыхает на лице, оставаясь коркой, будто защищая лицо от чего-то. От чего только?       — Руки. — Бакуго зол на него.       Тодороки протягивает две руки, которые заводят за спину и скрепляют наручниками. Его куда-то поведут? Было бы хорошо. Вдруг на глаза опускается что-то мягкое и толстое, похожее на повязку.       — Пошли.       Кацуки слишком зол на него. Это к добру не приведет. Они выходят куда-то, куда Шото не понимает. Идут прямо полминуты, после Кацуки говорит: «Винтовая лестница». Тодороки начинает шагать выше, поднимаясь на этаж вверх. Ничего не видно, но Шото видит, что тут есть свет. Руки сжимает грубая ладонь Бакуго, направляя, куда Тодороки нужно идти. Через минуту их совместного путешествия они входят в какое-то помещение с холодным полом. Дверь закрывается, а Бакуго сдергивает одной рукой повязку на глазах Шото.       Глаза слепит яркостью помещения, от чего по глазам сильно бьет и Тодороки жмурится что есть мочи. Он так давно не видел просто обычную комнату. Через минуту, в которой они просто стоят, Шото различает очертания ванны. И это почему-то вызывает в Шото счастье. Они в каком-то доме, вероятно, в доме Кацуки, но, может быть, и на съемном участке. А может, у Бакуго несколько таких домов.       Ладно, он пока немногое знает о своем похитителе, но уже достаточно, чтобы начать готовить план побега.       — Смотри, какой ты урод. — тело Шото переворачивают к зеркалу во весь рост, и Тодороки видит себя.       Ему снова хочется блевать. В отражении еле как стоит на своих двух истощенный парень, на котором уже нет одежды, так, полоски со швами и нитки, торчащие отовсюду, на голове полный бардак, белых волос не видно, красные стали коричневыми, на груди расцветают раны и синие синяки, на щеке за коркой блевоты виднеется желтое пятно, не хватает зеленого внизу, чтобы был светофор. Ноги дрожат, на бедрах остались следы своей же кончи, ногти отросшие, все в грязи, а пальцы на руках погрызаны до мяса с кровью.       Его рвет, но Бакуго успевает направить его голову в раковину. Шото сам себе противен, как вообще можно было за несколько дней превратиться в это уродство.       — Красавчик с красивой мордашкой, да? Хозяин бы тебя еще два раза трахнул бы, если бы увидел таким жалким. — Кацуки держит его за волосы, пока Шото довыплевывает остатки рвоты, — Но я не хозяин и мучал тебя не он.       И Тодороки впервые рад. Рад, что сейчас не у этого «хозяина», а у Бакуго. Но Кацуки говорил, что отдаст его ему. И это пугает сильнее любых триллеров.       — Залезай в ванну. — фраза звучит намного мягче, чем все предыдущие. Шото не смеет ослушаться, потому что понимает, к чему все идет.       Его сейчас вымоют, как бы это стыдно не звучало, а Кацуки становится более снисходительным с ним. Нельзя подвести себя и напортачить, как с ножкой стула и блевотой недавно. Он же сам себе роет яму и испытывает сам себя. Тодороки умеет учиться на ошибках. Но совсем недолго. Доброты к похитителю и прощения пока не прибавилось ни на долю.       Бакуго снимает с него все нитки и линии ткани, оставляя сидеть в остатках трусов. Включает лейку, настраивает теплую воду, начиная мыть сидящего Шото, как ребенка. Шото слегка сгорбился, облокотился на колени, руки-то за спиной, принимает эти полузаботливые и полубрезгливые движения. Вода выключается, Бакуго открывает шампунь и намыливает волосы Шото.       Почему он это делает? Его задержка здесь кончилась так быстро? Его готовят к чему-то? К «хозяину»?!       — Зачем ты, — в рот затекает пена, поэтому Шото выплевывает ее и продолжает, — это делаешь?       — Надо. — уклончиво отвечает Бакуго. Шото не спорит, не давит, ему не надо проблем себе на задницу. Она и так настрадалась.       Мытье головы подходит к концу. Кацуки намыливает мочалку и резко проводит по спине. Шото сдерживает крик боли, лишь шипит. Раны от надписи не до конца зажили, дают о себе знать. Бакуго теми же резкими движениями начинает тереть спину, а после просит отпрянуть от колен и выпрямиться. Сам Шото не помоется, поэтому приходится подчиниться. Блондин вымывает все места, от чего Тодороки слегка краснеет, хотя куда дальше.       Вода, горячее, чем в прошлый раз, снова льется из лейки, Бакуго вымывает шампунь из волос, гель для душа с запахом персика уходит с тела. Остается размякшей только блевота на лице. Бакуго приказывает Шото встать, и полицейский слышит в голосе блондина какой-то подвох. Тодороки встает, его вытирают, он выбирается на кафель.       Бакуго наклоняет его голову к раковине, придерживая ее, чтобы Шото смотрел на себя через зеркало над умывальником. Тодороки становится не по себе. Инстинкт самосохранения твердит сбегать отсюда как можно быстрее.       Ситуация накаляется, Бакуго берет в руки полотенце, смачивает его в горячей воде и водит им по лицу пленного. Оно начинает краснеть, потому что в ванной становится жарко и душно.       — Я тут подумал, — Бакуго крепко держит Шото, придавливая к раковине. Где его доброта, что была минуту назад? Он отворачивается и что-то позади них щелкает. Это оказывается электрический чайник. — У тебя очень красивое личико.       Молчание. Сердце Тодороки загнанно бьется через раз, а плохое предчувствие бьет максимальную тревогу. Комплимент со стороны Кацуки ситуацию ухудшает, потому что так он показывает неприязнь к Шото. Если он принял, что Тодороки лучше него хоть в чем-то, сейчас будет изменение этой вещи.       — Мне хозяин оставил шрам на лбу своим любимым ножиком и сказал: «Теперь ты можешь делать все, что тебе хочется». — начал рассказывать какую-то странную историю Кацуки, — Так что я выполняю его приказ.       Через секунду по левой стороне лица Шото чувствует кипяток. Он не может сдерживать крик и орет, будто его режут, но сейчас этот ор оправдан. Шото плачет и кричит, зовет на помощь и просит Бакуго остановиться, дергает руками и пытается вырваться, но его будто приковали к этой раковине.       — Теперь твое лицо не так красиво, посмотри сам. — Бакуго поднимает голову Шото за подбородок, и здоровым глазом Шото все видит. Он зажмуривается. Бакуго водит чайником чуть влево, чуть вправо, задевает часть волос, капает на щеку.       Кацуки злится, потому что, даже рыдая, как девчонка, даже с ожогом на половину лица, Шото остается непомерно красив и особенен. Это вымораживает, бесит, сильно раздражает, Кацуки усиливает все движения: вжимает Шото в раковину, сильно сжимает подобородок, обильнее льет кипяток.       Левый глаз закрывается, Шото параноидально думает, что он ослеп, и боль от шока, наконец, заставляет его потерять сознание во который раз. Дальше он уже ничего не чувствует. Хочется исчезнуть из этого места, а теперь лучше улететь с планеты и сдохнуть в открытом космосе. Там, где его никто не увидит, такого жалкого и беспомощного.