Дилемма свободы

      Лучше бы его глаз не открывался после того, как он очнулся. Тогда не было бы жалкой попытки открыть второй. И только осознание провала заставило нахлынуть все недавние события. И только это заставило появиться щипание в глазах и носу.       Что он с ним сделал? Шото никогда не грешил, чтобы сейчас судьба распоряжалась с ним так. Он вообще, даже если из религиозной семьи, в бога не верит, но сейчас только его и остается умолять прекратить его пытки. Шото жмурит глаз сильнее, а потом приходит осознание, что он вообще не чувствует левый глаз.       Он его не чувствует. Ладонь поднимается на уровень лица и начинает легко обследовать кожу. Шото очень страшно. Он не чувствует привычную гладкость, он не чувствует тепла, просто подобие грубой коры дерева.       Дыхание сбивается, ему становится тяжело двигать руками, они дрожат на уровне предплечья и с гулким стуком падают на пол. Из правого глаза текут слезы, из левого — ничего. И снова, чертово добивание. Он ослеп на всю жизнь. Он будет ходить таким уродом остаток своих жалких дней, а потом убьет себя, потому что после этого похищения зажить заново Тодороки не сможет.       Руки возвращаются после пятиминутного перерыва на слезы к обследованию глаза. Половина лица, не считая губ и подбородка с половиной щеки, находятся в корке крови. Тодороки не думает, что Бакуго обрабатывал этот ожог или что-то с ним делал вообще. Создал, теперь будет любоваться, как художник своей картиной.       А Шото будет с этим жить. Проходить мимо зеркала, видеть ожог и вспоминать, как и где, а тем более, кем он был оставлен. Паника накатывает словно цунами, захлестывает, и вот он уже корчится на полу от страха и боли. Тело даже не болит, и глаз с кожей в месте ожога ничего не чувствует, Шото просто больно в душе.       Он правда никогда не грешил. Да, бывали мелкие делишки, но он же полицейский, он эти грехи останавливал и не раз. А теперь лежит кочкой и просто плачет. Не обследует помещение, как обычно, не думает о выходах отсюда, он не думает о говнюке-блондине, он просто плачет.       Позорище. Слабый. Никчемный.       Никому он не сдался. Теперь он такой урод, что все слова про модельные агенства растворяются со скоростью света. Он уже видит, как отвратителен в чужих глаз, как все от него отворачиваются.       Резко Шото, превозмогая боль в спине, которая вдруг появилась из ниоткуда, начинает трогать ожог смелее. Ему все равно. Он нащупывает примерное расположение века и тянет за обгоревшие ресницы.       Глаз открывается. И Шото видит. Ну, он чувствует, что видит. Держа веко открытым, он осматривается и привыкает.       Он может видеть. Уже не все потеряно. Но он все еще пожизненный урод.       Дверь открывается. Шото вертит головой в ее сторону, и, черт, он видит свет левым глазом. Это радует, что Шото даже улыбается. На него искоса смотрят яркие рубины и неодобрительно лыбятся в ответ.       — Такой счастливый, нашелся оптимист. — на пол падает тарелка с… картошкой. — Жри.       Шото резко понимает, кто перед ним, и отодвигается назад. Он больше ему не доверяет. На два метра не приблизится. Этот урод его искалечил и оставил с ожогом на пол лица. Это не прощается.       — Ты что, страх потерял? Жри, я сказал. Иначе голодать будешь. — Кацуки не двигается с места. Стоит на месте, руки на груди скрестил, смотрит в упор на сидящего в углу Шото.       Пинает тарелку прямо к его ногам. Шото наклоняется и снова ест ртом без рук. Конечно, попробовать руками можно было, но теперь Шото боится за свою жизнь. Рисковать не стоит.       Кацуки едва усмехается. Слышится смешок, а после того, как Тодороки доест свои картошины, Кацуки подходит ближе. Шото тут же пихает тарелку дальше от себя и почти попадает по ногам Кацуки. Бакуго еще раз усмехается и поднимает тарелку. Пожимает плечами и выходит. Закрывает дверь, и Шото снова в темноте.       Снова один. И снова наедине с удушающим чувством, что дальше будет хуже.

***

      Шото не знал, сколько времени прошло. Он научился открывать левое веко самостоятельно, без помощи рук. Стал привыкать к тому, что ничего не чувствует в районе ожога. Стал привыкать к тому, что теперь его жизнь точно не будет прежней. Если раньше он мог скрыть следы побоев, мог забыть все унижения, то ожог, что он будет наблюдать ежедневно в зеркале, если вообще выберется отсюда, будет ему напоминанием.       Напоминанием того, что он пережил. Если вообще переживет.       Дверь опять скрипит. Бакуго, почему бы тебе не смазать ставни? Так сможешь к жертве незаметно прокрадываться. Кацуки же стоит там снова с миской еды. И снова картошка.       — Добрый день. Жри. — тарелка опять падает, одна картошка выпадает из нее. Кацуки сказал день, может быть, его кормят раз в сутки днем? Это поможет хоть чуть-чуть ориентироваться во времени.       Шото пододвигает рукой ее к себе поближе, а картошку оставляет валяться. Две картошки съедаются таким же образом, что и предыдущие приемы пищи. Тодороки косится на третью картофилину — она лежит в опасной близости к Бакуго.       Кацуки резко поднимает ногу и опускает ее на эту картошку. Та раздавливается и брызгает в радусе метра от блондина.       — Не стал есть — не надо. Голодай. — Бакуго идет к Шото, тот отползает дальше. Боится.       Бакуго наклоняется к тарелке. Смотрит пристально на Тодороки. Делает дерг в его сторону, дерг делает Шото назад в стену. Тодороки не контролирует от страха суженные глаза и готовую руку к обороне. Кацуки смеется в голос, забирает миску и, посмеиваясь, выходит из комнаты. Дверь запирается, и только после этого Шото выдыхает.       Он ушел. С его уходом пришло чувство одиночества. Снова. Опять. Он так с ума сойдет.

***

      Шото спал промежутками. Просыпался, снова пытался провалиться в сон, но это была полудрема скорее, чем полноценное высыпание. Шото от этого сильнее устал, чем от всего остального. Кацуки не приходил к нему играть, общаться, он вообще не появлялся в этом подвале. Шото уже раздумывал, почему. Может, у него свои дела, может, это такое наказание, может, просто забывает, что у него человек в заложниках в подвале голодает и мучается.       Шото мучал себя огромным количеством мыслей, что уже и забыл, что находится в реальности. Он придумал кучу исходов любых событий, но не учел, что все это может приключиться в реальности и вряд ли он сможет совершить все те фантазии здесь.       Дверь скрипит. Шото оборачивается и тут же вспоминает урода, о котором и были все его мысли в одиночестве. Ни одной хорошей, к слову.       — Забыл о тебе, сорян. — вранье. — На, ешь. — в миске три картошки. Шото повторяет все те же дейсвия, что и в прошлые разы.       Когда он доедает, его начинает мучить вопрос. Шото не боится его задать, хотя кому он врет, он до жути боится человека, стоящего перед ним.       — Почему ты… ничего не делаешь? — Тодороки не узнает свой голос. Хриплый, надрывный, он похож на человека, у которого все хуево и лучше не станет никогда. Тодороки давно ничего не говорил, так что связки застыли и тоже «скрипят», как и дверь в его темницу.       — Надо. — опять это противное слово «надо». Тодороки ненавидит неопределенность. Но приходится терпеть. Бакуго ждет с минуту, вдруг Шото задаст еще вопрос, но его нет, так что он забирает тарелку, подтолкнутую к нему, и уходит.       Он снова уходит. Снова ничего не делает. И Шото это настораживает.

***

      Сухие встречи кормежки проходят мучительно редко и случайно. Тодороки теряется во времени, пускай у него и был ориентир, он не знает, сколько он уже просто ест и ничего не делает. Эта комната пропахла его ссаньем, что скопилось в углу, пропахло едва заметным запахом постоянно появляющейся здесь картошки, комната пропитана злобой и одиночеством. Любой, кто сюда зайдет, поймет, что здесь все хреново и выбраться отсюда является действием невозможным.       Шото устает. Он ничего не делает, но его мозг устает от однообразности. В какие-то сильные психологические моменты Тодороки даже просит Бога какого-то разнообразия. Он, может, и пожалеет, но всяко лучше присутствие кого-то рядом, чем просто тупое одиночество. Кажется, он начинает понимать верующих.       Тодороки устал. И он не знает, как пустоту в этой комнате заполнить. Он, в чистой рубахе и шортах, он, практически всегда сытый, сейчас едва ли должен жаловаться на что-то.       Но он жалуется. Кажется, он так не теряет самого себя. Кажется, если он будет делать ничего, тогда он потеряет и себя.

***

      Зря он просил Бога разнообразия. Очень зря.       Шото снова не хочет задумываться, сколько прошло времени. Его мозги кипят только от этого слова, потому что теперь время для него — что-то несоизмеримо нудное, долгое, противное и ненужное. Наверное, теперь ему не нужны любые часы в доме.       Кормежек, а по-другому это посещение зоопарка Шото не назовет, прошло много. Но сегодня что-то изменилось.       Кацуки снова заходит. Шото уже как пять кормежек окреп и мог спокойно двигаться. Почти. И поэтому он был прикреплен к стене наручниками. Вероятно, Бакуго это провернул, пока Шото спал; его сон стал мучительным: долгий и крепкий, либо маленький с перерывами и как будто на поверхности сознания.       Кацуки молча бросил миску. Шото подвинул ее к себе поближе, все еще опасаясь приближаться к блондину. Взгляд упал на еду.       Там было четыре картошки. Тодороки поднял взгляд на Кацуки с непонимаем в глазах. Мол, почему четыре? Всегда три давал.       — В мешке осталось четыре, решил за раз скормить. — в голосе чувствовалась незаинтересованность.       За ней скрывалось очередное вранье. Бакуго еще не устал ему врать? Почему не сказать прямо, что что-то будет? Шото не маленький мальчик, догадается и так, но теперь будет сидеть в невидении. Говнюк, будто так и задумывал.       Прием пищи проходит точно также. Вся еда проглатывается, и вдруг на полу оказывается миска с водой. Он достаточно долго не пил какую-либо жидкость, так что сейчас она очень кстати. Но Тодороки не сильно ей доверяет. Как и носильщику еды.       — Обычная вода, успокойся. — Кацуки встает с корточек и снова остается в дверном проеме. Шото мысленно благодарит Кацуки, что он не подходит ближе. Мозг Шото понимает, что сейчас он может дать какой-никакой отпор, а тело не слушается и будто овладевает пультом управления в голове в моменты их близости.       Шото косится с минуту на Бакуго, а потом пьет. И вправду, это обычная вода.       Пока он лакает воду с миски, что-то вибрирует в кармане Бакуго. Это… телефон? Да. Ему кто-то звонит. Шото начинает лакать тише, незаметно прислушиваясь к чужому разговору.       — Я внизу, сейчас поднимусь. — Бакуго отвечает собеседнику в трубке и оставляет дверь открытой.       Так и манит выйти. Но Шото прикован к стене. Он, естественно, предпринимал попытки освободиться, но все было без толку. Как Шото был прикован, так и остался. Глаза подпривыкли к тусклому освещению коридора снаружи. Шото дождался, когда Кацуки полностью уйдет, и наконец начал пить воду с помощью рук. Поднял миску и опрокинул ее. Боже, как давно он не пил, и пил просто как человек допивает остатки бульона.       Желудок предательски начал урчать при одном воспоминании бульона. Вся еда, что он пробовал в своей жизни, вдруг начала воспоминаниями приходить в голову и мучать организм пленного. Черт, он уже задрался жрать одну картошку. Он хочет нормальной еды. Но ее не будет. Явно не с Кацуки. Явно не с «хозяином».       Шото слышит смех двух мужчин, спускающихся к нему. Тело интуитивно напрягается и ползет в самый угол. Миска оказывается брошенной посреди темницы.       — Вот, смотри. Обещал показать. — Бакуго рукой махает на сжавшегося от неизвестно чего Шото. Неизвестность пугает больше обычных действий.       — Хиленький, но бодрый. — с пренебрежением в голосе отвечает красноволосый незнакомец. Вроде хороший на вид, а сквозь голос слышна нотка отвращения.       — Вас оставить? — Бакуго делает шаг назад и разводит руками. Они, видимо, в хороших отношениях, потому что так легко с Бакуго вряд ли кто-то общается.       — Как хочешь. — пожимает плечами в ответ парень и проходит внутрь темницы. Шото нечего бояться незнакомца, но страх оседает на языке. Кацуки остается стоять у дверного косяка, скрестив руки на груди.       Скорее, Шото боится провиниться перед Бакуго, сказать при нем что-то не то или что похуже, грубить начать. Его дух почти не сломан, всего лишь триггер на одного человека.       — Ну и что это? — незнакомый человек берет его за подбородок и вертит чужую голову. Рассматривает уже несвежий ожог. Шото молчит, не знает, риторический вопрос, или надо отвечать. Если да, то что? — Ну и чего молчим?       — Это Бакуго когда-то оставил. — без тени лжи отвечает Шото. Слово когда-то звучит, как эхо в пустоте; он совсем не знает, сколько дней прошло.       — Бакуго молодчина. Ты уродец теперь такой. — у блодина, на которого мельком смотрит Тодороки, дергается бровь, но тот молчит. — Вот знаешь, кто я?       Какие-то у него странные вопросы. Шото не любит отвечать на них, если от этого зависит его сохранность жизни.       — Нет, — чуть выждав, отвечает Шото. Тодороки знать не знает человека перед собой, даже смутных образов нет.       — А Серо знаешь? — голос чужака становится низким и грубым, в артериях кровь стынет и прекращает движение. Да, он знает Серо, но как же сложно теперь говорить хоть что-то после случившегося.       — Да.       — Нет! — в лицо Шото прилетает сильный удар. Шото шипит, но больше звуков не издает. Кровь идет из уголка рта, но Тодороки с усилием возвращает взгляд обратно. Раз разговаривать, то нормально. — Ты его нихрена не знаешь! — красноволосый резко бьет ему под дых. Глаза закатываются на пару мгновений от неожиданности, но вскоре возвращают зрительный контакт.       Этот тоже плохой. Этот тоже бьет. У этого тоже свои тараканы в голове.       — Я ходил с ним на одну секцию. — незнакомец встает и отходит на шаг назад, будто брезгуя нахождением рядом с пленным. — Борьба. Побеждал его, мы с ним друзья были. Он мне признался, что геем был, и я принял его! — в живот прилетает чужая нога, и Шото сплевывает кровь. Тело плавно съезжает и падает на пол, скрючиваясь от каждого последующего удара, — Я первый это узнал! Я думал, шанс есть! А он мне говорит, — серая чистая одежда на животе начинает пропитываться алой кровью, — «Хочу Тодороки признаться, одноклассник мой»! — Шото кряхтит и харкается после каждого больно удара. Мужчина не ограничивается животом, избивая ногой что есть мочи ноги и грудь. — Я думал, что никто не достоин Серо, кроме меня! А он! Тебя любил! — Тодороки задыхался, прикрывал слабыми руками грудь, чтобы не так больно было, — Все уши прожжужал тогда, а я молчал! — палец на руке больно хрустнул. — А ты его отшил! Он, блядь, УМЕР! — красноволосый начинает плакать и бьет сильнее. Шото не сомневается, что силушки у него хоть отбавляй, — Поэтому сдохнешь и ты! Я был бы рад! — ступня, вся в сужой крови, бьет по подбородку, и голова пленного ударяется о стену позади.       Голова резко кружится, позади чувствуется что-то теплое, но Шото не хочет думать сейчас вообще. Ни о Серо, ни об этом человеке, ни о Бакуго, ни о том, что довело его до такой жизни.       Бакуго быстро подходит к другу и хватает его за запястья, оттаскивая. На его лице нечитаемая для Шото эмоция, глаза мылятся и все двоится. Шото не старается разобрать чужие лица, ему лишь бы себя в норму вернуть.       — Киришима, успокойся! Он живым хозяину нужен! — нервный голос Бакуго пытается что-то скрыть. Шото плохо разбирает контекст, но, кажется, избиение закончилось. А это важнее всего остального.       Киришима, как назвал его Бакуго, был другом Серо. Да, Серо умер, но не Шото в этом виноват! Он тоже страдал, ему тоже было больно от смерти друга! Но чувств не было, не врать же ему в лицо? Кто знал, что Ханта будет отчаянным придурком и покончит с собой? Никто!       — Отпусти! Я ему морду начищу, пусть мучается, как мучался Серо! — Киришима пытается вырываться, но, видимо, Кацуки сильнее.       Шото сплевывает комья крови, загнанно дыша. Не дай бог Киришима что-то сломал ему в груди. Но дышать очень сложно.       — Он не виноват в смерти Серо! Я дал тебе выпустить пар, а не убивать его! — Шото не верит своим ушам и списывает то, что услышал, на галлюцинацию. Бакуго его защищает? Да ни в жизни.       — Ладно, ты прав, — остывает Киришима и больше не вырывается из цепких рук друга. Он встает рядом и смотрит на валяющегося полицейского. Одежда снова в крови, грязная, под головой Шото образовывается лужица крови, все тело дрожит и сжимается, пытается отползти дальше от угрозы, но за спиной стена.       — Отлично. Выпустил пар? — Бакуго отпускает одно запястье, но правое все еще в руках Бакуго.       — Да, спасибо. Надеюсь, — Киришима поворачивается к Шото и плюет на его лицо, — Никогда больше не увидимся.       Парни разворачиваются и почти уходят, как резко Киришима оборачивается, Кацуки не успевает среагировать, а в руках Киришимы обнаруживается пистолет. Еще секунда, курок спущен, но рука стреляющего дергается из-за Бакуго и пуля попадает в бедро Шото. Бакуго орет на друга, Шото кричит от боли и снова слезы накатываются на глаза, застилая обзор, куда-то поодаль падает пистолет, но Шото не до него.       Бедро жутко болит, кажется, сейчас разорвется, вся нога пульсирует от боли, а внутри чувствуется металл, холодный, как лед. Кацуки заводит руки Киришимы за спину, выталкивает из темницы, подхватывает пистолет и идет разбираться.       За дверью начинается словесная потасовка, слышится хлопок подщечины и скулеж. Шото становится жарко, плохо и страшно.       Он не хотел так веселиться.       Дух покидает тело, Шото и рад, потому что чувствовать пулю в бедре — это хуже любой пытки.