Укрой надеждой на ночь

            У меня уходят все силы, чтобы не засмеяться в голос – растерянность Яны настолько искренняя и забавная, что губы так и норовят расползтись и выдать порцию звучного смеха, вибрирующего в груди на низком старте.                    Но тогда она сразу соберётся и найдёт, что ответить и как уколоть, а мне этого совершенно не хочется.                    Полку я нахожу прислоненной к той же стене, где сам её оставлял, и берусь за дело. Поворачиваюсь спиной к Яне, стоящей в проёме двери, чтобы не отвлекаться на вид её голой кожи, которой многовато для моей выдержки. Светлая, усыпанная мелкими, манящими мои пальцы веснушками. Теми самыми, которые у неё везде. Я никогда верующим не был, но если бы обращался к богу, то именно сейчас и с молитвой о терпении.                    Едва не попадаю себе по пальцам крышкой от ящика с шуроповертом, закрыв его слишком резко. Чувствую лопатками, что она не сводит с меня взгляда, и не ответить на него становится физически сложно. Отрезвляет только воспоминание нашей ночи в лесу: когда я напугал её своим видом. Я не знаю, как я выглядел в тот момент, но с точностью могу сказать, что мои чувства в тот момент затопили меня так сильно и жестко, словно я попал в барабан стиральной машинки, и меня болтало и крутило. Я был лишён ориентиров, кроме её лица так близко к моему. Её дыхание пахло зелёным чаем, а кожа – солнечным светом.                    Я стал таким сопливым, что, узнай об этом Слава, у него был бы ещё один повод меня чмырить, как в детстве, если бы он все ещё страдал этой херней.                    А я вместо обычной демонстрации среднего пальца врезал бы ему в торец. Я стал чересчур агрессивен, словно с того злосчастного пикника, когда я едва не убил пидора Колю, посмевшего открыть рот в сторону Янки, во мне проснулся вулкан, магма в котором кипит, бурлит и требует выхода, но никак его не находит и, сука, сжигает меня изнутри заживо.                    И если бы я был хоть немного адекватнее, после побоев Коли я бы как следует отхуячил Максима, заслужившего этого куда больше. И тут даже не в Яне вопрос, хоть мне и хочется показаться на минуту ебаным рыцарем, вступившимся за честь любимой.                    На самом деле все проще: такого отношения, какое он показывает Яне и, мне точно это известно, не только ей, не заслуживает никто.                    Разве что только такие же эгоистичные свиньи-потребители, как он сам.                    Но я едва соображал тогда и ушёл с Яной, заметив слезы на её щеках, ведомый мыслью увести её скорее, а себе обещал поговорить с Максом позже.                    В итоге вышло намного позже, чем я собирался, и к тому моменту я уже едва выносил его присутствие. И сложнее сказать, рядом с кем мне было труднее видеть его: с ней или с самим собой.                    Каждый раз после нашего с ним общения оставалось острое, режущее ощущение, что я предал себя ещё немного больше.                                        – Зачем ты это делаешь? Она видела тебя с другой девчонкой. Тебе нравится издеваться? Когда ты стал такой тварью, Макс? – выдаю в сердцах, хотя голос мой звучит ни на секунду не злым. Наоборот, ровным, взвешенным, даже с ноткой неискреннего любопытства.                    Я не горжусь этим.                    Не сейчас, когда он меньше всего этого заслужил.                    Макс неторопливо выдыхает дым вверх, прежде чем лениво ответить:                    – Тебе какое дело, что и с кем я делаю? Не все должны быть такими сраными моралистами, как ты.                    – Мораль это слишком широко. Мы говорим о таких простых вещах, как человеческое отношение.                    – Ты. Ты говоришь, – исправляет он. – Тебе от меня что надо? Воспитать меня решил? Яйца маловаты.                    – Тебя уже не воспитать, – отвечаю, с трудом не давая себе повестись на провокацию, чем вызываю заметную досаду Максима.                    Он знает меня настолько же хорошо, насколько я его, и сейчас мы оба – два подлеца, которые изо всех сил делают вид, что их все еще связывают тёплые чувства дружбы и детства и даже некое подобие уважения к общему прошлому.                    Нихуя.                    И я намеренно бью его по больному, так не вовремя вспомнив, какой разбитой выглядела Яна после каждого второго разговора с ним.                    И какой счастливой после каждого третьего.                    – Твои предки уже упустили все, что могли, – произношу медленно. Я знаю, что теперь он хочет втащить мне не меньше, тема родителей для него всегда была больной.                    Макс сжимает зубы, сплющивая фильтр зажатой сигареты.                    – Завали ебало, Яр.                     «А то что?» – хочется сказать мне. Дать ему повод сорваться первым, чтобы выглядеть снаружи хоть немного более адекватным, чем вижу себя изнутри. Потому что верх идиотизма оправдывать друга мозгами, пытаться его понять в один момент, а потом забывать про все и видеть, что его отношение к другим людям заслуживает пьедестала подлости и хорошей взбучки.                    И как же досадно, что ко мне Максим относится в разы лучше и спокойнее, чем к другим, тем самым лишая меня привилегии смешать его с дерьмом – буквально и фигурально.                    Я же говорю – излишне агрессивен. Хотя есть моменты, когда кажется, что недостаточно.                    – Ты в мою семью рыло не суй, да? – Макс выбрасывает сигарету под ноги и затаптывает. Сколько их Яна за ним подняла, за этой свинотой?                    – Ты чего добиваешься? Ты же видишь, как она относится к тебе. Зачем ранить?                    Я напоминаю себе сопливую тряпку. Но ничего не могу поделать с собой.                    – И как же я её ранил? – Макс морщится брезгливо. – Ты думаешь, что я тут злодей, обманул твою золотую Яну? – он откидывает голову назад и продолжает говорить с закрытыми глазами. – Я ей не лгал. Никогда и ни разу, ясно? Ничего не обещал. То, что ей что-то не нравится – не мой вопрос. Только знаешь что? – Макс открывает глаза. И смотрит на меня с ярким, злым выражением победителя. – Ей очень нравится все, что я с ней делаю. Ты знаешь, как она звучит? Какова она на вкус? – меня кажется ведёт в сторону от ярости. От ревности, в которой хочется удавиться насмерть. – А я знаю. Так что отвали и не лезь.             Он ударяет меня плечом, уходя. Я хватаю его за шкирку и со всей дури впечатываю в стену школы спиной. Он шипит от боли, а я от гнева.                    Ебаные кипящие чайники, каждый наполненный своим собственным кипятком причин, следствий, результатов и морали.                    Или её отсутствия.                    – Оставь её в покое, Макс.                    – Зачем, если она сама идёт ко мне каждый раз? Ты переоцениваешь вашу дружбу. Она уже выбрала меня. И будет продолжать это делать столько, сколько я захочу.                    – Это не так. Она не одна из твоих тупых куриц.                    – Согласен, она умнее. Именно поэтому так интересно наблюдать, какой послушной она может быть в правильных руках, – Макс хватает меня за запястья, и я грубо отпускаю его, лишь бы не касаться. Мне мерзко до того, что хочется искупаться в антисептике, а заодно залить себе в горло, чтобы наверняка.                    – Очень правильно заставлять другого человека страдать из-за тебя, – цежу я сквозь зубы.                    – Я ничего ее делать не заставлял. Это первое. И второе. Удобно, что у неё есть ты, чтобы вытереть её слезы, да? Ты мне спасибо должен сказать. Она ведь тебя даже не заметила тогда, на крыльце. Сразу был только я. Или скажешь, что я не прав?                    Мне хочется покрыть его матом. И я бы это сделал, будь в том хоть кроха смысла. Вместо этого я шумно втягиваю воздух через нос, взывая к своему благоразумию.                    Больно осознавать, что из нас двоих его подобием обладаю (или пытаюсь обладать) только я один.                    – Лучше было бы так, и она бы меня не знала, если бы это значило, что она не свяжется с тобой. А ты с её подругой, – добавляю горько. Максим напрягается, хмурится и поджимает губы, и я получаю подтверждение своих мыслей: он действительно делал все, чтобы скрыть от Яны свою связь с Кристиной.                    Только от меня – не получилось.                    Я не понимаю, откуда в мире столько подлости и грязи, и как мы в ней живём, становимся её частью и даже не морщимся.                    Потому что, как бы хреново и противно ни было, я – часть этой системы. Тварь, которая не нашла в себе сил сказать Яне, что ее подруга тоже сошлась с Максом и крутится перед ним, изображая из себя подружку. Промолчал, только бы не разбить ей сердце. А на самом деле лишь оттягиваю этот момент, наивно и тупо убеждая себя, что все это между ними прекратится раньше, чем правда всплывёт на поверхность синим гнилым трупом.                    И под «ними» я сам не знаю, кого имею ввиду.                    – Расслабься, Яр, – Макс хлопает меня по плечу и улыбается будто бы по-прежнему. Как близкому другу, от которого не может быть тайн. – Не лезь в чужие личные жизни, займись своей. Яну в покое оставь, она большая девочка.                                        Поговорили блядь. И я ни под какими пытками не сознаюсь, на кой хер мы все ещё делаем вид, что друзья. Потому что я не знаю.                    Я ухожу в свои мысли так глубоко, что сам не замечаю, как прикручиваю полку полностью, действуя больше на автомате. Яны не вижу в проёме, и становится одновременно легче, что она ушла, и холоднее без её молчаливого присутствия позади.                    – Я до последнего думала, что ты шутил, – раздается её удивлённый голос сбоку. Она устроилась на кровати по-турецки, при чем судя по всему давно. – Но нет, ты действительно это сделал.                    – Я обещал, – повторяю я и берусь складывать инструменты. Я вижу, что Яна встаёт и медленно пересекает комнату, даже не поднимая лица ей навстречу. Она смотрит на меня с благодарностью и светлой радостью. С доверием, которого я совершенно не заслужил и предаю прямо сейчас. Каждую минуту, пока она не знает правды, а я с ослиным упрямством продолжаю её скрывать.                    – Ян, не жди многого от Макса, – произношу я. И спешу поправиться: – Точнее, от вечеринки. Я сомневаюсь, что тебе там вынесут торт.                    – Я тоже об этом думала, – удивляет меня Яна не столько лёгким тоном и быстрым ответом, сколько непринужденной улыбкой. – Посмотрим. Но я не расстроюсь, что торта не будет. Ты, Дина и Крис мне уже устроили самый лучший праздник в жизни.                    Мои челюсти тут же сжимаются. Ярость вспыхивает и облизывает грудину изнутри жаром. Она так благодарна нам. Всем троим, двое из которых – гнусные предатели.                    – Ладно, собирайся, нам пора, – тороплюсь выйти из комнаты и сажусь на кухню за стол. Со всей силы тру лицо пальцами, надавливая на глаза. Мне до того тошно, что хочется оторвать от себя собственную кожу.                    Яна выходит спустя минут десять в платье, вроде не коротком, но я опять как идиот замечаю веснушки, бегущие по бедрам вверх. Хочу проследить по ним пальцами.                    Мысленно даю себе оплеуху, не пуская мысли дальше. Она меня заякорила этим своим везде и не знает об этом, а я даже не сопротивляюсь, идя ко дну.                    Ещё спустя минут десять она снова появляется на кухне, но теперь сделав что-то со своим лицом. Обычно бледного цвета глаза светятся зеленью ярко, как зажженные изнутри лампочки изумрудного стекла. Губы блестят. Я с силой отрываю от неё взгляд и практически убегаю в коридор.                    – Подожду внизу, – не даю ей шанса возразить и выхожу, на ходу схватив куртку и захлопнув за собой дверь.                    Мне хочется нырнуть в сугроб с головой. Наверняка в нем останется прожженный моим горячим телом силуэт, потому что я изнутри закипаю. И мне это чертовски не нравится. Я не уважаю тех, кто идёт на поводу своих эмоций, превращаясь в истеричек или, хуже, истериков. Поэтому я действительно беру в ладони свежевыпавший снег и тру им лицо до покалывания и отрезвления.                    Яна меня часто спрашивает, почему мне не холодно. И насколько тупым я буду выглядеть, если скажу, что каким-то образом я такой странно-горячий только рядом с ней, как подсоединенный к питанию аккумулятор.                    Только вот ей своего тепла не хватает, и она в противовес мне почти всегда холодная: что тонкие пальцы, что светлые щеки, что смешно краснеющий за считанные секунды нос.                    – Я тут! – Яна выходит, медленно и внимательно обходя особенно толстую наледь на нервном асфальте у подъезда. Озирается по сторонам, не подавая виду, что заметила мою ладонь, тут же обхватившую ее пальцы, однако сжимает их крепче.                    В такие моменты мне приходится брать себя за загривок и тыкать лицом в факт нашей с ней дружбы. Что это всего лишь дружба. Самое мучительное и в то же время замечательное, что произошло со мной в жизни.                    – А где байк?                    Я молча указываю на такси, моргающее аварийками метрах в пятнадцати от нас. Яна хмурится. Растерянная и разочарованная.                    – Ясно, – она становится грустной. У меня в голове что-то с хрустом ломается. Наверное, надежда понять её логику.                    – Не думал, что тебя расстроит возможность не морозить конечности на байке, – отвечаю я, ведя её к машине. Яна хитро щурится, и я уже знаю и даже предвкушаю, что сейчас она опять что-то ляпнет.                    – Может мне просто нравится обнимать тебя во время дороги, – мурлычет она. Сбивает с ритма сердце умело и легко.                    Мне кажется, что я должен чувствовать вину, что не говорю ей о своих куда более глубоких чувствах, чем дружба. Но вины нет, только внутренне ощущение правильности.                    – Ты можешь обнимать меня и тут, – улыбаюсь, открывая ей заднюю дверь, она юркает на сиденье, я сажусь с ней рядом.                    Пожалуй, если бы меня спросили, что из её внешности меня привлекает больше всего, я бы без раздумий сказал: веснушки и крошечный рост. Потому что как бы красивы ни были её бледные, глубокие, похожие на омуты глаза, яркие волосы или узкая талия, переходящая в мягкие изгибы бёдер, именно эти два пункта лишают меня рассудка.                    Она создана для того, чтобы получить поцелуи на каждую веснушку. И чтобы быть той, кого носят на руках.                    Это должен быть я. Мне можно ставить диагноз помешательства, наверное.                    – Яр, можно вопрос? – в какой-то момент спрашивает Яна. Кажется, мы едем уже довольно долго в молчании. Не дожидаясь ответа, она продолжает: – Вы с Максимом стали дальше друг от друга, – тихо говорит она, чем приковывает мой взгляд на мертво.                    На моем лице должна читаться досада, которую я очень стараюсь скрыть. Так же как факт, что наша дружба с Максимом уже напоминает какой-то изуродованный суррогат.                    На месте Яны я бы, наверное, чувствовал вину. Ведь если она заметила, что мы стали другими, то несомненно видит разницу: какими были вначале её прихода и какими стали после. Я пожимаю плечом, утыкаясь взглядом в мелькающие фонари за окном.                    – И?                    – Я могу знать причину? То есть... это из-за меня? Или нет? – в её голосе столько надежды под конец, что мне хочется закрыть рот и сохранять молчание до конца поездки. Как будто это магическим образом исправит то, что я оказался прав.                    Я качаю головой.                    – Не совсем так. Скорее ты помогла нам осознать, что мы стали очень разные со временем. Раньше мы были другими. Более... похожими.                    – Не верю, – отрезает Яна и подкрепляет резким движением подбородка из стороны в сторону. Мне должна быть приятна её вера в меня, однако получается наоборот: я ещё ярче вижу свои недостатки.                    – Дело твоё, я говорю, как есть. Я никогда не был таким, как он сейчас, а он – как я. Мы оба были где-то посередине. А потом случилось это, – я свожу указательные пальцы, только чтобы развести их по сторонам. Яна берет одну мою руку в две свои и сжимает в прохладный кокон.                    – Мне наплевать, какие вы были, Яр. Честно говоря, я не знаю, кто каким был и почему изменился. Я сужу по тому, что сейчас вижу. И тебе я советую делать так же, – твердо говорит она. Спустя пару моих вдохов уверенность слетает с неё, заменяясь тоской. – Конечно, тогда есть вероятность, что ты больше не станешь меня выносить, но это ведь жизнь, да?                    Я могу только притянуть её к себе за плечи и поцеловать в висок, не пускаясь в объяснения, что никуда от неё не денусь. Во-первых, жизнь действительно может повернуться абсолютно непредсказуемо, и как бы ни хотелось орать, что я сам строю вокруг обстоятельства и не подчиняюсь тому, с чем не согласен, реализм берет свое: иногда бывает то, с чем приходится считаться. И отсюда следует вторая причина: я не хочу давать обещание, исполнение которого не смогу гарантировать меньше, чем на сто процентов.                    Я бы и сам не хотел, чтобы со мной поступили подобным образом.                    – Какие у тебя... – начинается Яна, поднимая лицо с моего плеча. Её дыхание касается моего подбородка теплотой. Всего-то голову наклонить. Мои губы окажутся точно на её.                    В этот момент под завывания совести внутри, орущей о том, что её сердце уже занято не мной, у неё звонит телефон. Она достаёт его, и её брови ползут вверх. А мои – вниз, надвигаются на глаза, которые хочется закатить.                    – Привет, Максим, – произносит она, приложив трубку к уху. Её голос ниже и грубее, чем двумя секундами ранее. Я хорошо слышу Макса из динамика. Его улыбку. Самодовольство. Уверенность.                    Она уже выбрала меня. И будет продолжать это делать столько, сколько я захочу. Подлость.                    Ты знаешь, как она звучит?                    – Привет, красавица моя, – тянет Макс. Яна вздрагивает и шикает, и я не сразу понимаю, что прямо таки впился пальцами в её плечо, причиняя боль даже через куртку.                    – Что ты хотел?                    – Ты будешь?                    – Да, мы едем, – она кидает на меня взгляд широко распахнутых глаз, в темноте похожих на полупрозрачные драгоценные камни.                    – Яр? – уточняет Макс.                    – Да, – отвечает она неожиданно грубо. – Ты обещал мне поговорить с ним.                    – Зачем, если это сделала ты? – мне интересно, так же она злится, как я сейчас. Судя по сжатым в нить губам, да, если не больше. – Давай, жду тебя. Ты своих девочек позвала?                    – Динара не терпит тебя, она отказалась, – без обидняков говорит Яна. Слышу в трубке смех. – Кристина тоже отказалась, она пока болеет.                    На этот раз мне приходится убрать руку от неё, чтобы снова не причинить боль. Яна ежится, но никак не комментирует.                    – Давай, до встречи, – прощается Максим. Яна опускает трубку, молча глядя в окно. А я ненароком смотрю на её телефон, все еще не заблокированный, и вижу наше с ней фото на заставке.                    То же, которое я установил себе.                    Мне хочется выругаться, схватить её в охапку и утащить обратно домой.                    Я запрещаю себе об этом думать, не иду дальше в мысли, в центре которых пульсирует странное понятие дружбы в окружении множества вопросительных знаков. Потому что обязательно вылезет что-то вроде логичного вопроса: если она такая чувствительная в дружбе, то какова она в более близких отношениях?                    Если я туда нырну, то есть риск захлебнуться в слюне. Я никогда таким не был и теперь себя не узнаю. Одно дело уважать в целом девушку, но совсем иное – умирать от желания лечь ей под ноги, когда она решает пройтись по углям.                    – Ты что-то говорила, – напоминаю я. Яна поворачивает голову и хмурится.                    – Не... а, да! Как ты собираешься праздновать новый год?                    – С семьёй дома. А ты?                    – Я тоже. У нас с детства повелось, что новый год – всегда дома и в семье. На любые другие праздники можно куда угодно ехать, но новогодняя ночь – только так. Я хочу перемен, – тихо добавляет она и, заметив мой взгляд, опускает собственный на погасший телефон. – Я хотела бы когда-нибудь встретить новый год где-то ещё.                    – Ты не знаешь, почему Кристина не пошла? С Диной понятно, – говорю я, сам не знаю зачем. Яна прикусывает губу.                    – Я не уверена... Она сказала, что все еще не очень хорошо себя чувствует после простуды и хочет отлежаться перед концертом. Но мне кажется, что она стала меня избегать. Я понять не могу, может я её обидела чем-то и сама не заметила. Или Дина права, и она просто сильно устала. Или я просто напридумывала. Наверняка так и есть, – она пожимает плечами нервно, дергается сразу всем телом, как от озноба. – Посмотрим. Может, чуть позже все станет спокойнее.                    Я киваю отвлеченно. Значит, она выбрала тактику пряток и свела общение с Яной к минимуму. По мне это намного хуже, чем честность.                    Больно будет так или иначе, но если молчать, то боль будет сильнее и заживать будет дольше. И я уже не так уверен, что хочу продолжать молчать.                    – Ян... – начинаю я, машина останавливается точно в этот момент около одного из коттеджей в ряду таких же. Надо же, не заметил даже.                    – А? – она останавливается посередине открывания двери и оборачивается.                    Нереально красивая.                    – Да ладно, потом все. Пошли.                    – Ты хотел предложить укатить обратно? – смеётся она очень заразительно и привычным жестом берет меня за руку. – Однозначно нет. Мы хотя бы посмотрим, что тут происходит, и покушаем.                    Не то, чтобы я ожидал украшений коттеджа, но Максим мог бы хотя бы потрудиться и повесить на стену растяжку «с днем рождения», чтобы создать видимость повода для праздника. Но по сути это очередная попойка с грохочущей музыкой и той толпой, что мне хорошо знакома. К великому сожалению.                    Сначала нас не замечают, но потом кто-то орёт моё имя, и к нам подходят сразу человек пять, спеша пожать мне руку и сообщить, что прошло какое-то неадекватное количество лет и зим с последней встречи, а мой честный ответ:             – Моя воля, не виделись бы больше.             ...встречен раскатом одобрительного, разномастного ржача. Удивительно: больше года назад у меня отбило желание ходить к этому сброду, и я не соскучился ни по одному из них. В том числе девушкам, которые смотрят на меня, как на кусок мяса, и ждут отмашки начинать обед. А парни так же пялятся на Яну, чем вызывают моё желание увезти её отсюда немедленно.                    Но она же хотела, блин, поесть тут.                    Кажется что пока все трезвые. Или нет. Один уже очевидно начал дорожку по склону вниз, и Яна именно на него смотрит волком.                    – Ты чего? – спрашиваю, когда она делает такое движение, будто хочет прижаться к моему боку в поисках защиты, но вместо этого дергается в другую сторону и поднимает подбородок, демонстрируя презрение.                    – Он мне абсент дал в тот раз. Надо от него держаться подальше, а то мало ли...                    По-хорошему, если ей и надо держаться подальше от кого-то тут, то это от всех, мать их. Девочек, как обычно, меньше, чем парней – такой уж прикол у тусовок Макса.                    – Островский, давно не залетал! О, Яник, какой сюрприз, – выдаёт Артур, пожав мне руку, и окидывает её восхищенным взглядом. И не он один – как минимум половина парней не сводят с Яны пристальных взглядов. – Приятно тебя видеть! Не ожидал, что появишься, – брови Яны взлетают вверх, а в глазах я не вижу удивления. Только бесконечное разочарование. – Будешь сегодня танцевать? В тот раз зажгла так, что горело у всех.                    Если сейчас что-то и будет гореть помимо ярко покрасневших щек Яны, так это его лицо с приложенным к нему слишком длинным языком.                    – Лучше бы тебе замолчать, – произношу я достаточно любезный тоном, чтобы стало ясно: повторять не буду. Артур тут же отваливает, подняв руки вверх.                    – Понял, понял, не газуй.                    – Не ожидал, – тихо повторяет Яна, кривя губы. – Этого следовало ожидать от Максима, да? Кстати я его не вижу.                    Сам факт, что она его ищет, меня раздражает, и ещё больше, учитывая, что, судя по голодным взглядам, её готовы разорвать на части прямо у порога. Как она вообще выжила тут в прошлый раз и вышла невредимой? Неужели Макс постарался? Он априори должен быть первым, кто стоит рядом с ней и не отходит, не давая в обиду.                    Хотя у нас с ним последнее время понятие обидного слишком различается.                    – Ты многих знаешь тут, – говорит Яна. Я нехотя киваю.                    – Почти всех. Пара новых лиц, – только девушки, добавляю про себя. Парни все знакомы. Я никогда прежде не был так враждебно настроен, как сейчас. Словно пришёл на поле, где вот-вот развернутся настоящие боевые действия. По сути так и есть.                    Вон те четверо бойцов в ближайший час напьются в ноль и начнут шуметь, задирать друг друга и остальных. Пятеро рядом – укурятся до состояния, близкого к коме. Остальные будут набираться по мере движения стрелки на часах, при чем минутной, и через часа четыре вечер разгонится до той скорости, где одна только инерция от неё может прикончить всех участвующих этого невеселого кино.                    – Яр, – окликает меня Яна, – я ещё раз хочу сказать спасибо. Я помню, что твоя семья тут, и ты обещал им провести предновогодние каникулы вместе, и для меня твоё присутствие очень много значит. Правда. Я бы не пошла без тебя, – заканчивает она уже не так уверенно, съезжая в смущение и, кажется, стыд. Я целую её в висок, ловя себя на том, что стал делать это гораздо чаще, чем раньше.                    Использовать каждый шанс её коснуться.                    – Пожалуйста, бестия, – вызываю её широкую улыбку нарочно безотказным приёмом. Лицо Яны сначала преображается в радость, а потом напрягается и теряет краски, лишь только она смотрит за моё плечо.       Было бы странно, не появись он, но именно этого мне бы очень хотелось.                    – Привет, – здоровается Макс одновременно с моим поворотом. Он протягивает мне руку, и я всерьёз думаю её не принимать. Но Яна незаметно подталкивает меня в спину, и я жму ладонь.                    Я злюсь. Максу похуй – он смотрит только на Яну оценивающе, с откровенным одобрением. А она не сводит с него пытливого взгляда, заставляя меня невольно приглядываться к ней: я первый раз вижу, чтобы её глаза не теряли осознанность, пока она смотрит на Максима.                    – Норм добрались? – обращается он к ней, смотрит на меня, опять на неё. Яна пожимает плечом, не смягчая взгляда.                    – Нормально. Я думала, все будет у тебя дома.                    – Ты заслуживаешь большего.                    – Намного большего, – добавляю я, многозначительно глядя на Максима. Он делает вид, что не понимает, и дергает вверх одной бровью.                    – Ты не в духе. Случилось что?                    – Я надеюсь, вы не собираетесь ссориться? – тихо спрашивает Яна, оглядываясь. – На вас все смотрят. Где тут кухня?                    – Я покажу, – Максим галантным жестом приглашает Яну вперёд, а когда она выходит, кладёт руку на её поясницу. Я не вижу её лица со спины, и наверное так лучше. Потому что это более менее твёрдая гарантия, что и она не видит моего. Если не обернётся. Но она идёт с ним послушно, не говоря ни слова и не делая попытки стряхнуть его клешню.                    Я отхожу в туалет, умываюсь прохладной водой и тренирую в зеркале фирменное для этого сборища выражение лица под названием «высокомерное говно». Мне кажется, что это единственная гарантия того, что мою ревность и замашки свихнувшегося на Яне не увидит никто.                    Конечно, будь моя воля, я бы заявлял на неё свои права открыто, чтобы видели все. Но досада в том, что прав этих у меня нет.                    На кухне Яна стоит в окружении двух парней и двух девушек, и все кроме неё что-то пьют. Она приветливо улыбается и что-то говорит, живая и манящая, как огонёк, и её слушают, не прерывая. Она похожа на магнит, и не только для меня.                    Я должен ревновать, но сейчас, когда рядом с ней нет Максима, манящая природа Яны вызывает у меня только гордость за неё. Не торопясь обхожу весь дом, нахожу бильярд на нижнем этаже, шесть спален на втором. Четыре санузла по всему дому. Все совершенно неуютное и не обжитое – дом явно делался не под жилье, а потом таких вот арендаторов. Хотя зная Макса, тут и аренды нет и замешан какой-то знакомый, предоставивший свою территорию в обмен на рекламу. В конце концов имя Максима на слуху местных тусовщиков, и в подобных вопросах к нему прислушиваются.                    М-да. Не так я представлял себе своего лучшего друга десять лет назад.                    Куда ни пойду в доме – кто-то обязательно прилипает, поэтому прекращаю беготню и встаю в коридоре у дивана. Отсюда хорошо видно кухню, на которой Яна поглощает пиццу. Но её глаза беспокойно бегают вокруг.                    Понимаю в чем дело, только когда сталкиваюсь с ней взглядом: облегчение на её лице настолько прозрачно, что я невольно ощущаю себя её героем и в одну секунду чувствую сильнее: я тут действительно не напрасно, ей это важно.                    – Привет, Яр, – тянется сбоку мелодичный девичий голос. Я лениво поворачиваю голову.                    – Мы знакомы? – спрашиваю прохладно. Слишком хорошо знаю здешнюю публику, чтобы строить из себя любезного.                    Если я захотел бы взять эту девчонку, чьего имени даже не знаю, зато нахожусь под прицелом её заинтересованного взгляда, то не встретил бы ни малейшего сопротивления с её стороны и через десять минут уже мог бы делать с ней все, что захочу. И дело не во мне, каких-то моих качествах, возможно привлекательных для других. Дело только в ней. В таких, как она.                    От осознания этого едва не тошнит.                    Или от воспоминания того, что пару лет назад я именно так себя и вёл, вёлся, пользовался. Конченный ублюдок.                    – Нет, но я за этим и подошла, – девушка подходит ко мне ближе, опутывая резким парфюмом, как полиэтиленом. Её глаза густо, подведённые какими-то блёстками и длинными чёрными стрелками, жидко и вызывающе блестят. – Меня зовут Алина.                    – Алина, я только для друзей Яр, – говорю нехотя. Конечно это неправда, меня так называет каждый второй. Но обычно такой вираж неплохо сбивает спесь с излишне самоуверенных.                    Однако Алину пробить не просто: она тушуется лишь на долю секунды, спустя которую уже шире улыбается.                    – Значит я стану твоим другом, – она наклоняется ко мне ещё ближе. Грудью касается моей и тянется губами к моему уху. – Как на счёт минета, Ярослав?                    – Я не делаю минетов, извини, не ко мне, – отвечаю, стараясь держать морду кирпичом, а не сморщиться брезгливо. Алина хлопает глазами в непонятках, а потом заливается громким, вульгарным смехом. Мне кажется, что её платье вот-вот лопнет, натянутое на груди до предела.                    Неужели раньше я на это вёлся? Или девушки тогда были другие?                    – А ты смешной.                    Да уж. Уссаться.                    Я устало обвожу комнату взглядом. Чертовски хочется уйти. Если не отсюда, то хотя бы на свежий воздух. Яна все ещё на кухне, задумчиво принюхивается к стакану в руке. Заметив мой взгляд, она неуловимым движением головы зовет меня к себе. Или нет, а я вижу то, что хочу видеть. Так или иначе, я оставляю Алину с её коктейлем и ухожу в кухню. Яна тянет мне стакан.                    – Ты сможешь определить, что там?                    – Коньяк, – отвечаю, потянув носом. Яна вскидывает брови, я делаю то же самое. – Ты собираешься это пить?                    – Нет, я не хочу ничего, кроме сока. Мы просто играем, – она указывает на четверых вокруг и на кучу бутылок и стаканов на столе. – Надо угадать напиток по запаху. Я подумала, что это ром, – она снова нюхает коньяк. Потом даёт мне другой стакан со стола. – А этот?                    – Виски.                    – Этот? – суёт следующий.                    – Мартини.                    – Его я тоже угадала, – хвастается Яна. – У меня голова от всех этих запахов кружится.                    – От паров алкогольных она кружится у тебя, – исправляю я. – Пойдём на воздух?                    – Нет, там холодно. Вон окно открыто, пошли туда.                    Она выглядит уверенной и абсолютно спокойной. Я не удивлён, что с первой тусовки её все помнят: если она вала себя хотя бы приближенно к тому, что я наблюдаю сейчас, то равнодушных оставить на своём пути она просто не могла. Даже если бы хотела. Я иду за ней, когда сзади меня ловит за локоть когтистая рука, а вторая слегка царапает спину через футболку. Кажется знаю, кто это.                    – Я могу ещё чем-то тебе помочь? – спрашиваю в пол-оборота. Алина водит ногтями вверх-вниз по моей руке от запястья к локтю, наверное думая, что мне это должно доставлять удовольствие.                    – Пошути ещё, мне понравилось.                    – Производство по изготовлению юмора закрылось на ночь, – отвечаю, освобождая от неё руку. Её губы обиженно поджимаются.                    – Что ты такой недотрога? Не любишь тактильность?       На самом деле очень люблю. Но только с правильными людьми.                    – Не люблю.                    – Ладно, – сдаётся Алина и отступает. – Давай хотя бы выпьем за знакомство. Ты тот человек, о котором все знают, но никто не видел. Мне кажется, что я из-за них очень давно тебя знаю, – она обводит рукой пространство вокруг, намекая на присутствующих. Я беру предложенный стакан, чокаюсь с ней и ухожу в сторону окна, где должна быть Яна. Но её нет.                    Нахожу её в коридоре между гостиной и лестницей на второй этаж. Она стоит у стены, скрестив руки на груди и глядя на Максима напротив. Он спокоен, а вон она сердится. Разговор явно начался не две секунды назад и не клеится. И по-хорошему мне надо бы уйти.                    Но у меня сегодня нет настроения быть хорошим, поэтому я встаю за углом и прислушиваюсь, заранее готовясь к тому, что окончится это все паршиво. Для меня так точно.                    – Ну то есть тебе это кажется нормальным, да? – спрашивает Яна. Максим молчит. – Зачем я вообще здесь? Ты сказал, что хреново получилось с поздравлением, и ты хочешь все исправить. Так исправил? Люди даже не знают, по какому поводу они приглашены.                    – А ты хочешь, чтобы все тебе подарки принесли? – тянет Макс лениво.                    – Да не в подарках дело, а в отношении, Максим! Ты действительно не понимаешь? Мне не нужно ничего от незнакомых людей. Я тебя понять пытаюсь!                    Мне хочется засмеяться. Горько, громко, а потом выйти и поддержать её, сказав, что мне бы, блин, тоже не помешало попытаться понять своего друга.                    – Ну так если тебе не нужны их поздравления, в чем конфликт-то? – я прислушиваюсь к его голосу чуть внимательнее. Хоть он говорит четко, я знаю Макса достаточно хорошо, чтобы определить приличную степень опьянения.                    – Проблема – ты, ясно? Делаешь комплименты, потом игнорируешь. Показывать расположение, потом морозишь. Делаешь вид, что я для тебя не пустое место, а потом даже не отрицаешь, что спишь не только со мной! – Яна судя по звону в голосе плотно встала на рельсы эмоций, и смех Максима в ответ только хуже делает.                    Хотя куда хуже, я даже думать не могу, что она спит с ним, а слышать это что в первый раз и второй раз, что сейчас – больно на физическом уровне.                    – Это не смешно! Ты меня даже не поздравил нормально! – шумит Яна. Макс не отвечает.                    Я не слышу ничего больше, поэтому выглядываю. Я не вижу лица Яны – Максим что-то говорит ей на ухо, закрывая собой почти полностью, прижимая всем телом к стене.                    Его рука ложиться на её бедро. А моя дергается в судороге, все тело сводит яростью и ревностью.                    Я впервые злюсь на Яну. Потому что все время, пока покидаю коридор, гуляю по всему дому, выхожу на улицу и впервые за долгое время замерзаю там, мне хватает здравомыслия чтобы понять: то, что он делает с ней – она позволяет ему делать с собой. И даже зашкаливающей степени моего слепого обожания не хватает, чтобы убедить себя, что она презирает его настолько, что не позволит больше к себе приблизиться.                    Позволяет. Прямо сейчас, пока я стою на террасе, а они уже скорее всего сменили коридор на спальню. Подобные мысли без разгона вгоняют в ярость, и я сжимаю что-то в руке. Стакан, всунутый мне в ладонь Алиной, давно забытый и наполовину пустой. Видимо, значительную часть намешанной туда бурды я расплескал, пока носился по коттеджу, как безмозглая, лишенная собственной воли молекула.                    На стуле рядом валяется брошенная кем-то пачка сигарет и розовая зажигалка с блёстками. Я даже не сопротивляюсь: настолько раздавлен и зол, тупо не справляюсь с эмоциями, что первая затяжка выходит глубокой и долгой, будто не бросил эту вредную привычку больше года назад.                    Началось все так тупо, что даже сейчас я улыбаюсь с досадой, вспоминая тот летний день. Два подростка с излишком свободного времени и тестостерона и космическим резервом сил решили, что им мало быть на слуху всех своих знакомых и даже незнакомых, и решили добавить себе крутизны посредством сигарет. Мы не просто курили, мы соревновались между собой – кто сможет выкурить больше за раз и не закашляться.                    Обычно была ничья, но если кто-то выходил вперёд, то в большинстве случаев я. Тогда я считал, что побеждал, потому что охуенен и крут. Позже – потому что долбоеб.                    Как ни досадно, но к середине второй сигареты давление в груди действительно меня немного отпускает.                    Я замечаю Яну боковым зрением, и в груди что-то довольно урчит, прежде чем оборваться под тяжестью реальности, где она – не со мной.                    Честно, я не удивлюсь, если она воспользуется такой блестящей возможностью и вернёт мне моё же «Ты вроде спортсмен», ткнув носом в сигарету. Но она молчит, и мне кажется, думает, что я её не вижу. Поэтому я чуть поворачиваю голову, поддаваясь желанию увидеть её осуждение, и для него же затягиваюсь демонстративно глубоко, чтобы отравиться наверняка её неодобрением и своими двойными стандартами.                    Но она смотрит на меня так, как будто видит в первый раз. Широко распахнутыми глазами, в которых плещется что-то живое и яркое, как поселившаяся там русалка поднимает зелёные брызги сверкающим хвостом. Яна нервно облизывает губы неуловимым движением языка, и я неосознанно делаю так же, собирая горечь со своих.                    Я бы хотел, чтобы это сделала она, но, помимо очевидной глупости подобной мысли, её нелюбовь к курящим людям была ясна с самого начала.                    Так может не я один из нас двоих подвержен двойным стандартам? Она курила с ним столько раз, что я не сосчитаю при всем желании, которого даже и нет.                    Яна смотрит с моего рта на сигарету и обратно. Хочу найти в её лице негатив, чтобы мне хватило сил выбросить окурок, который я сжимаю пальцами неоправданно сильно, находя в нем успокоение. Но все становится куда сложнее, стоит ей изогнуть губы в едва заметной улыбке и сощурить потусторонне блестящие глаза.                    Она, кажется, любуется.                    И если мне так кажется, то я в самом деле уже списанный материал.                    – Ты куришь, – говорит Яна очень медленно, не замечая, что я с пристальностью учёного подцепляю каждую деталь её внешности. Причёска такая же аккуратная, как прежде, макияж не рамазан нигде.                    Только блеска на губах теперь нет, а сами они яркие, припухшие, вызывают у меня болезненную жажду и ярость.                    Друзья так себя не ведут, – произношу внутри своей головы. Яна медленно подходит, стук её каблуков глухо раздается по деревянном полу. Она хочет коснуться моего плеча, но резко отдергивает руку. Теперь моя очередь удивляться.                    – Ты чего?                    – Да ничего. Ты же просто... вроде не любишь тактильности, – тихо говорит Яна, на секунду опуская взгляд на стакан в моей руке. Я столбенею.                    – Ты надо мной издеваешься, да? – спрашиваю мягко, кидая окурок в стакан. Яна неуверенно кивает.                    – Отчасти. Ты из-за неё такой сердитый, или случилось что? – я лишь головой качаю. – Я последние минут пятнадцать тебя искала по всему дому. Только она смогла сказать, где ты, – она звонко стучит ноготком по стакану.                    – Решил проветриться. Где была? – Яна пытливо смотрит мне в лицо, прямо в глубину глаз, и пожимает плечом. Хочет что-то сказать, но молчит. Я тоже. Наконец, она тяжело вздыхает и теребит монетку на браслете, который она так и не сняла. Мой подарок.                    – Общалась с Максимом. Он... поздравлял, – она морщится и опускает лицо. Кажется, что расстроена, и мне самому становится тоскливо. Просто охренеть какая классная тусовка выходит. Смотрю на ряд одинаковых коттеджей напротив, стараясь не думать, как именно он её поздравлял.                    – Тебе тут нравится? Этого ожидала?                    – Нет, – отвечает она и добавляет подумав: – Нет. Я хочу танцевать. Ты пойдешь со мной?                    Честно сказать, я против, потому что прекрасно знаю из наших походов в клуб, как она танцует. Кроме того за ближайшей дверью по меньшей мере двадцать человек ждут этого момента.                    Но у Яны свои планы, она как искра – то сверкнула тут, то уже улетела в дом. Честно, я ожидаю, что увижу её уже пляшущей в одиночку посередине просторной гостиной, но она стоит сбоку, сжав себя руками, и смотрит вокруг исподлобья.                    – Мне не по себе, – признается она, когда я подхожу.                    – В тот раз, судя по всему, тебе было спокойнее.                    – В тот раз во мне был алкоголь и... – она спотыкается.                    – И что?                    – Ничего. Алкоголь. Много алкоголя, – отвечает она, а глаза предательски стреляют в сторону сидящего на диване Максима. Он тоже смотрит в нашу сторону и поднимает руку, подзывая.                    – Будете играть? – громко спрашивает он у нас.                    – Во что? – уточняет Яна, перекрикивая музыку. Макс поднимает карты.                    – Мафия.                    Яна неуверенно смотрит на меня с выражением и хочется и колется.                    – Можно, – я оглядываюсь вокруг. На двух диванах вокруг стола свободных мест нет. Две девушки, что участвуют, сидят на коленях парней. Макс зовёт к себе Яну, а я – свое терпение.                    – Яник, иди ко мне. Присаживайся.                    – Куда? – уточняет она, глядя на него с осторожностью. Макс чуть раздвигает ноги и хлопает себя по бедру. Он на сто процентов уверен, что она это сделает.                    И как бы паршиво ни было признаваться – я тоже. Особенно учитывая сцену, которую я наблюдал в коридоре.                    Однако Яна удивляет всех, когда отрицательно качает головой.                    – Можете подвинуться? Или... давай стулья возьмём? – предлагает она мне и встаёт так, чтобы её довольное лицо с кривой улыбкой видел только я один. Желание схватить ее в охапку и утащить отсюда возрастает в разы, но я лишь молча киваю.                    Не могу отказать себе в удовольствии посмотреть на Макса. Его спокойный вид меня не дурит: глаза прищурены и потемневшие, светятся гневом, ноздри раздуты. Я бы должен радоваться, но мне паршиво от ощущения, что Яна стала между нами кем-то вроде шахматной доски, на которой решается дальнейшая судьба всех фигур, а мы с Максом – два игрока. Каждый со своими целями.                    И ведь она всего лишь делает то, что ей хочется, без цели нас двоих между собой рассорить. Для Максима она разменная монета, мелочь без своих чувств, и за это он заслуживает как минимум быть отфигаченным до кровавых соплей. Мы с Яной садимся рядом перед столом, по сторонам от нас диваны. Специально или нет, но Яна садится подальше от Максима, и я очень хочу верить, что это не случайное совпадение. Максим видимо думает так же, потому что обращённый на меня взгляд может быть предназначен по меньшей мере заклятому врагу.                    А потом он смотрит на неё, улыбаясь широко, и она замирает, вся застывает на мгновенье, как парализованная.                    – Ян, вы можете поменяться местами? – вопросительную интонацию он добавляет разве что ради приличия, если вообще знает, что это такое. Яна отмирает, дергает плечами. Я вижу, что ей очень некомфортно под взглядами всех, теперь обращенными на неё.                    – Да, можем, думаю, – произносит она, взглянув на меня вопросительно. Теперь моя очередь плечами пожимать и делать вид, что мы все тут дураки и не понимаем, что происходит. Музыку выключают. Артур объявляется ведущим, раздает карты, поясняя, что играем без Дона и Маньяка, и город засыпает.                    – Просыпается мафия.                    Я чётко прислушиваюсь к звукам. Справа от меня два разрозненных шороха разными звуками, и я мысленно вычёркиваю из мафии сидящих там.                    – Выбор жертвы. Мафия стреляет. Убийство совершено. Мафия засыпает. Просыпается путана, – Артур надолго замолкает. Тишина стоит полная. Потом я слышу тихий, отрывистый вдох слева – там, где сидит Яна. Я напрягаюсь всем телом, борясь с желанием открыть глаза. Наконец ведущий продолжает. – С кем ты проводишь эту ночь? Принято. Путана засыпает. Просыпается доктор, – я открываю глаза. Артур криво улыбается, но не двигается, чтобы ненароком не выдать ничего посторонним шумом. А я первым делом смотрю налево. Рука довольного Максима (его глаза закрыты) лежит на коленке Яны (она свои глаза вообще зажмурила), а она сама сильно нахмурила брови и опустила вниз красное, как свёкла, лицо. Карту в руке сжала так, что та смялась. Я жалею, что не мафия, и пусть это была бы жёсткая паль – я бы сразу его вынес. – Кого лечит доктор? – с трудом оторвав глаза от Яны, напряжённой настолько, что ключицы сильно выступают острыми линиями, оглядываюсь. С первого раунда сложно что-то понять, и я пока успеваю заключить, что справа от меня не мафия, значит кто-то из мирных. Яна очевидно не путана, иначе бы не отреагировала так остро на касание Макса, так как видела бы его. Их обоих исключаю из перспективы вылечить, чтобы не спалиться, и лечу Лёшу, сидящего справа. Артур принимает кивком головы, но вдруг поднимает руки и показывает ими крест. Я мысленно выругиваюсь. Это значит, что путана выбрала меня и тем самым заблокировала. Напротив сидит Алина, и мне кажется, что её тупости вполне бы хватило на такое палево, и записываю её в путаны теперь и в игре, а не только в жизни.                    – Доктор засыпает. Просыпается шериф, – повисает долгая тишина. Напрягаю слух. Мне кажется, что прямо и левее слышу скрип обивки дивана о ткань. И снова тишина. – Шериф засыпает. Наступает утро. Просыпается весь город, – Артур делает драматичную паузу. – Увы, убивают, пуф, – он делает пальцами пистолет и указывает на Лёшу. Я мысленно чертыхаюсь, – Алексея. Последнее слово?                    Лёша кидает на стол «мирную» карту и поджимает губы.                    – Пусть будет она, – он машет рукой на Яну. Та в ответ поднимает брови. Руки Макса на её ноге уже нет. Алина пожирает меня через стол глазами, давая понять все, что нужно. Дура. Очевиднее быть просто нельзя. Такой глупой досталась такая стратегически важная карта, вот не повезло нам, мирным. В итоге в претенденты на мафию остаются двенадцать человек.                    Я смотрю на Максима. Его вычислить всегда труднее всех, но сейчас пространство между нами напоминает войну, искрит и накаляется, и в игре каждый несомненно попытается доказать, у кого яйца больше. Если он мафия, то захочет меня вынести, но не очевидно быстро. Значит, это будет третий или четвёртый выстрел. А судя по цепкому взгляду, который он кинул на палевно довольную Алину, не сводящую с меня глаз, то он тоже уже понял её роль.                    Так или иначе, после первого раунда я выстраиваю стратегию, которая полетит к черту, если я ошибусь. Но проверка дает свое. На вторую ночь я спасаю путану Алину, которую попытались застрелить, а на третью ночь использую право единственный раз за игру вылечить себя. И тоже не ошибаюсь – меня хотели убить. Четвёртая ночь приносит труп шерифа – я ошибся.                    – Макс мафия, – говорю уверенно на голосовании. К этому моменту потеряны два мирных, а мафия жива в полном составе.                                 – Личные счеты? – лениво тянет Макс. Яна нервно смотрит между нами с выражением растерянности на лице. Я криво улыбаюсь, демонстрируя загадочность. Других кандидатур нет, как будто я блин один в этой игре думаю головой. Все тупо соглашаются, и я жалею, что спас себя раунд назад.                    Макс действительно оказывается мафией. Он оставляет карту на столе и откидывается на спинку дивана, глядя на меня с обманчиво довольной улыбкой. А взглядом расчленяет меня на детали.                    В следующий раунд убивают Алину, а я, уже потерявший всяческий интерес к игре, каждый раз с закрытыми глазами слышу изменение в дыхании Яны и её возню.                    Мне не нужно долго думать, чтобы понять, что Макс распускает руки. Это и вижу открывая глаза в свою партию. Яна – очевидно мирный житель, вслепую и как можно тише пытается отвести от своих ног руку Максима, пока он трогает её бедро, глядя прямо на меня с кривой ухмылкой.                    Я качаю главой, а он строит дибила и вскидывает брови.                    – Убери, – произношу одними губами. Макс улыбается шире.                    – А то что? – отвечает так же. Яна пытается не двигаться вообще, только его пальцы от себя отлепляет (безуспешно), тряся головой из стороны в сторону.                    Это ебаное насилие.                    И терпеть этого я не собираюсь. Когда Артур объявляет день, я наклоняюсь к уху Яны.                    – Все нормально?                    – Да, да, – отвечает она сбивчиво, обманчиво быстро.                    – Можем местами поменяться, – предлагаю я. Яна распахивает глаза шире.                    – Так ты врач, – уверенно произносит она совсем тихо. Артур орёт нам:                    – Эй, что это за шляпа? Обоим замечание! Два и вылет.                    – Мы не игру обсуждали, – врёт Яна с обворожительной улыбкой и встаёт. Я двигаюсь на её место, а она садится на моё, благодарно улыбнувшись.                    Максим, кажется, краснеет. Или нет – трудно уловить, так как он быстро встаёт и покидает стол, показательно крутя в руке пустым стаканом.                    В следующий раунд убивают Яну, а потом я нарочно подставляюсь и тоже вылетаю за ней следом. Мы вместе уходим на кухню. По дороге у меня звонит телефон.                    – Я скоро, – говорю и целую её в висок. Это происходит на автомате и привычно естественно, как и её мягкая улыбка в ответ. Звонит брат.                    – Да, – выдыхаю, выходя из дома на холод. Это быстрей, чем искать тихую комнату.                    – Привет, бро, – говорит Слава. – Ты когда домой?                    – Пара часов, и ты уже плачешь без меня?                    – Совсем наоборот. Хочу понять, сколько ещё счастливых часов без твоей задницы дома у меня есть, – отвечает он точно тем же тоном, что и я, и мы оба смеёмся. – Если серьёзно, то мне надо заниматься, а Регинка с меня не слазит.                    – Ну, извини, она такая последний год, если не больше. Потерпи.                    – Что мне с ней делать?                    – Терпи, говорю, глухомань. Пусть рядом сидит. Она мешать не будет. А еще лучше учись вместе с ней, читай ей вслух, она будет в восторге.                    – Она не поймёт ничего из моей программы, – обескураженно отвечает Слава. Я закатываю глаза.                    – Слав, не тупи, пожалуйста. Я знаю, ты можешь.                    – Она своего Гуся везде таскает с собой, – говорит он недоверчиво. Я с трудом удерживаю смех из уважения к коту.                    – Лося, а не гуся. Да, это тоже нормально. Ты совсем что-ли забыл, какая у нас сестра?                    – Скорее отвык, – отвечает Слава с тяжёлым вздохом. – У вас всегда с ней так?                    – Да, почти всегда.                    – Как ты не ебнулся еще...                    – А вот это не факт, – смеюсь я. Сейчас на холоде и с телефоном в руке мне легче и лучше, чем за весь вечер на этой тусовке.                    – Тоже верно. Ты не надумал рассказать?                    – О чем? – включаю дурака.                    – О Максе. Почему я до сих пор не услышал, что он будет встречать новый год в кругу нашей семьи? Обычно заранее предупреждаешь. Каждый год. Не то что бы была необходимость, но тем не менее, – добавляет Слава.                    Просыпается желание снова взять в рот сигарету, и я даже оглядываюсь. К счастью или нет, но на столе и стульях ничего подходящего не лежит.                    Традиция совместного праздника новогодней ночи умерла мучительной, но быстро смертью примерно месяц назад, когда я впервые признался самому себе: больше я этого человека близко не подпущу к своей семье. На один страшный момент представил, что моя маленькая сестра столкнётся с таким дерьмом, не ценящим ничего живого и хорошего, использующим людей, как вещи, и сразу отшибло все эти сопливые сантименты из оперы традиции встречать новый год вместе как настоящим лучшим друзьям.                    У него по сути своей семьи нет, он стал частью моей.                    И своими же руками сделал все, чтобы я её от него оградил.                    – Его не будет, – отвечаю ровно в достаточной степени, чтобы кто-то другой не уловил ничего лишнего.                    Но Слава – не кто-то, и он долго молчит, давая понять, что скрыть от него ничего не получится.                    – Что произошло?                    – Ничего, Слав, не лезь.                    – Я не собираюсь лезть, Яр, это твой друг...                    – О как ты запел.                    – Он был и остаётся твоим другом даже вопреки тому, что я считаю его дерьмом, Яр, это твой выбор, – устало произносит брат, вызывая у меня невеселую улыбку. – Это твои друзья, я не полезу в чужой огород со своим уставом.                    – Ну вот и не лезь. Макса не будет больше. Нечего ему делать у нас дома.                    Слава опять долго молчит, и я тоже. Это приятно. Успокаивает. Слава всегда умел это делать – заставлял чувствовать твёрдую землю под ногами. Уверенность. Одно из множества качеств, которое он перенял у нашего деда.                    – Я рад, что ты поумнел, – наконец озвучивает брат, одним веселым тоном разряжая обстановку. Я смеюсь, сдерживая желание сказать ему спасибо.                    Хотя бы за то, что он мне показал того, на кого я хотел бы быть похожим, каких-то пару лет назад. За то, что все годы моей дружбы с Максимом он никогда не отрекался от меня и моих подростковых психов, при этом не стеснялся говорить мне, что мой лучший друг долбоеб. И я тоже – долбоеб.                    Тогда я не верил. А сейчас не пойму, куда я смотрел и какими ушами слушал, что эта истина дошла до меня только недавно.                    – Сложная у нас сестра, – подводит черту Слава, возвращаясь к началу.                    – Разве?                    – Да. Мы были не такими.                    – Имей совесть. Мы хоть и не были с тобой самыми близкими по общению, но и одинокими никогда не были, у нас хотя бы были мы чтобы посраться. А на неё посмотри. Она кота взяла с улицы!                    – При чем тут одиночество? Жалко просто зверя ее мягкой детской душе. Она же ребёнок.                    – Ну вот видишь, ты сам это понимаешь. Так что попейте чай вместе. Она будет в восторге. Потом спать пойдёт, а ты учись хоть до утра.                    – Так и сделаю. Давай.                    Я задумчиво смотрю на экран, пока он не выключается на тайм-аут автоматически. И ловлю себя на странном желании познакомить Славу с Яной.                    Как-то так получилось, что она теперь входит в круг самых дорогих мне людей помимо брата и сестры, и мне хочется, чтобы они друг друга знали. Так было бы правильно.                    Думать об этом уютно, тепло. Кажется, что при любой мысли о ней я превращаюсь в облако сахарной ваты, пронизанной насквозь лучами солнца. Это звучит просто мерзко, но ощущения внутри до того приятные, что пусть так – пусть вата.                    Хотя бы внутри себя, но я не боюсь в этом признаться честно. Я считаю, что я этой честности заслуживаю, как и мои чувства к Яне. Наверное, ей было бы неприятно это слушать. Такой нежной девушке нужен настоящий мужчина, за которым она сможет позволить себе спрятаться, а не слушать всякую чепуху.                    И я мог бы для неё таким стать, куда больше, чем сейчас, позволь она это мне, а не ищи в Максиме то, чего в нем отродясь не было.                    А с другой стороны – спасибо уже за то, что она мне даёт даже в качестве друга. Её доверие ко мне поражает, заставляет чувствовать себя... не героем в сияющих подштанниках, нет. Спокойствие. Уверенность. И чёткое ощущение, что именно так – правильно и хочется. Причем и мне, и, я очень хочу в это верить, ей тоже.                    Дав себе время насладиться тишиной и одиночеством, возвращаюсь в дом и отправляюсь на поиски единственного человека, до которого есть дело в этой мусорке.                    Яну нахожу на кухне в одиночестве, что меня удивляет. Она стоит у стола, откинув голову назад и прикрыв глаза. На лице выражение блаженства. Не того, которым хочется любоваться. А от вида которого в голове срывает пломбу с кнопки об объявлении тревоги.                    Яна распахивает глаза заранее, мне еще пол кухни пересечь. И первое, что привлекает внимание – это её неправдоподобно тёмные глаза. Не полупрозрачные с всплесками мягкого зеленого блеска, а по-настоящему чёрные. Огромные, расширенные до предела зрачки.                    Второе – стакан в руке.                    Третье – восковой цвет кожи, будто прозрачной, особенно выделенный на фоне ярких волос.                    – Ярослав, – тянет Яна, улыбаясь мне счастливо и светло. Моргает медленно, словно засыпает. – Ты долго.                    Я выругиваюсь про себя. И злиться бы на неё надо, что успела набраться, пока меня не было. Однако винить могу лишь себя – ушёл, бросил, получи теперь.                    – Это тебе, кстати, – она суёт мне в руку стакан, нагретый её ладонью. Наши пальцы соприкасаются, её обычно прохладная кожа пылает. – Тебе передали. Но я глотнула. Извини, – добавляет она и с виноватым видом принимается обтирать стеклянный край стакана взятой бог знает откуда салфеткой.                    Как будто следы её губ на моем стакане – реально самая большая наша неприятность сейчас.                    – Кто передал?                    – Алина, кажется. Или Полина, я не помню. Весь вечер около тебя вьется, как пчела, – она морщится, трет виски. – Я ужасно устала.                    Не надо быть гением, чтобы понять, что произошло. Первым делом мне нужна эта сучка, чтобы понять всю глубину катастрофы.                    – Пойдём, – обнимаю Яну за плечи и веду за собой. Она опирается на меня всем своим маленьким телом, голову кладёт на грудь и смотрит вокруг с сонным видом.                    – Куда? Домой?                    – Да, домой, – нахожу Алину в гостиной. Одного её взгляда, панически прыгнувшего с Яны на меня и обратно, становится ясно, что она натворила. И все пошло не по плану. Лучше бы это дерьмо действительно выпил я. Только вот я бы и близко не трогал что-то из рук этой девки. И она не так тупа, если поняла это и использовала Яну, из рук которой я и отраву возьму. Видимо, наше с ней доверие уже не секрет. Алина подходит к нам, повинуясь моему жесту. Она уже не та уверенная в себе девушка, что предлагает отсосать любому. Сейчас ей страшно до усрачки.                    – Что ты насыпала в стакан? – я сам не знаю, откуда во мне столько выдержки и силы держать голос ровным, хоть и опасно низким. Изнутри меня колотит и трясёт от гнева, как в эпилептическом припадке. Алина кусает губы и молчит. – Я повторять не буду. Что и сколько?                    – Я... не знаю, – тихо отвечает Алина, широко раскрыв напуганные глаза. – Белый порошок. Он дал, – она без заминки указывает на Артура.                    – Приведи его. Без разговоров, – добавляю, когда она нервно смотрит по сторонам. Видимо, что-то во мне пугает её, и она действительно подводит ко мне Артура. Тот оценивает ситуацию мгновенно и находит её необычайно смешной. Особенно лежащую на моей груди Яну.                    – Шальная пуля. Че, промахнулась? – спрашивает он у Алины. Я не хватаю его за грудки и не встряхиваю только из-за прильнувшей ко мне Яны.                    – Что ты ей дал? – рычу я тихо.                    – Кетамин, – отвечает Артур без заминки.                    – Блядь, люди, что с вами не так, – выжимаю из себя через сжавшееся ненавистью ко всем ним горло. Отличное средство, чтобы погрузить человека в полусонное состояние, оставить в сознании, но свести к минимуму сопротивление и погрузить человека в эдакую нирвану. Видимо Алина добавила щедрую дозу, рассчитывая на мой конский вес, и хрупкую Яну унесло с пары глотков и каких-то десяти минут.                    Гнев вихрится в груди, бьёт в живот спазмом, заставляя все тело сжаться в пружину, поднимается в голову ядовитыми парами и застилает глаза пеленой. Понимаю только, что вырываю стакан из рук Яны, которая абсолютно нихрена не воспринимает ситуацию и хочет сделать ещё глоток, и швыряю в стену. Звон слышен даже через вновь включенную музыку.                    – Желаю вам попасться так же, люди, – выделю последнее слово тоном, каким даю понять, что там должно быть по меньшей мере «мрази». На меня все смотрят в шоке, но как же мне наплевать.                    – Пошли на воздух, – тяну Яну за собой. Она послушно кивает, только теперь собирая брови на переносице.                    – Ты чего злишься? Кто звонил? – она говорит очень медленно, сонно.                    – Брат.                    – И что сказал, что ты такой бешеный?                                 – Слава ни при чем. Ты зачем это дерьмо пила?                    – Почему дерьмо? Вкусно, – она растерянно моргает, глядя на меня снизу вверх. – Я впервые вижу тебя таким злым.                    – А я тебя под наркотой, – отвечаю сквозь зубы. Яна хмурится, долго молчит, касается своих висков и морщится. Соображает, уже хорошо. Я очень хочу на неё не злиться, понимаю ведь, что не виновата, но меня все это так бесит, что я не могу блин не злиться. Не знаю: на неё, на себя, на этих мудаков или на всех сразу.                    И больше всего на Максима. Пригласил блядь день рождения отпраздновать. И где он сейчас, когда Яна по уши в дерьме почти оказалась? Организатор хуев.                    – А, так вот в чем дело... Это было для тебя, да? – спрашивает она. Я киваю. – Ну значит, так даже лучше, – тихо произносит она. У меня появляется желание её встряхнуть, но вместо этого я вывожу её на улицу и обнимаю.                    – И что тут лучше?                    – Что ты не пострадал, Яр, – отвечает она. Смотреть на неё не нужно, чтобы понять, что она завела глаза наверх. – Лучше уж я, – она вдруг утыкается носом мне в грудь и вдыхает. Как будто нюхает. Насколько я конченный, что в этот момент позволяю себе улыбнуться? – Обожаю твой запах, – бормочет она тихо. Обнимает меня вроде бы крепче, но руки и ноги едва её слушаются, и она почти что на мне висит. Я достаю телефон и открываю приложение такси.             Машин нет. Несколько минут, пока мы молчим, заказ висит в поиске водителя.                    – Я хочу спать, очень сильно. Мне сейчас нельзя засыпать? – спрашивает Яна невнятно мне в грудь. Я зарываюсь носом в её макушку.       – Можно. Тебе надо проспаться, и все станет нормально. Главное не быть одной, эта херня... она... делает тебя слабее, – заканчиваю тактично. Яна хмыкает.                    – Да уж я заметила. Язык тяжёлый, как камень. И все тело. В голове какая-то каша, как будто вата. Зачем люди вообще это употребляют? Это не особенно приятно.                    – Это для кайфа. только если доза правильная, Янк, а у тебя – передоз, – тихо отвечаю я. Меня с одной стороны душит яростью, а с другой схватило такой всепоглощающей нежностью, что я не могу вытащить своего носа из её волос. Такси не едет ещё десять минут, а Яну начинает вырубать. Все это время мы молча стоим в обнимку. Моя спина повернута к дому, и поэтому не вижу, что в окно за нами с недоброй усмешкой наблюдает мой лучший друг и её парень.                    – Ян, я думаю, что тебе придётся лечь тут, – говорю нехотя, в который раз проверив телефон. Её послушный кивок меня не удивляет. Я не знаю точно, на что списать её послушность: на доверие ко мне или действие порошка, но очень хочется верить, что первое.                    – Как скажешь, – отвечает она, медленно открывая жутко-чёрные глаза, и первая идёт в дом. Пытается отцепиться от меня и шагает на слабых ногах. Сама топает очень медленно и неуверенно, не видя, что я в шаге от неё за спиной готов её ловить. На нас смотрят абсолютно все, и я отвечаю им таким взглядом, что все сразу вспоминают, что очень сильно заняты.                    Найти свободную комнату отказывается труднее, чем я думал, и когда мы натыкаемся на третью парочку, оккупировавшую спальню, терпение моё лопается.                    – Вышли отсюда нахуй.                    Я как-то говорил Яне, что Слава производит впечатление везде, куда бы ни пришёл, его слушаются, ему хотят угодить. Я ему завидовал когда-то, но никогда в себе подобной черты не замечал. Однако в какие-то моменты действительно бывает так, что мне достаточно сказать что-то, не прикладывая усилий, чтобы это было исполнено. Как и теперь – два полураздетых человека вылетают пулей из комнаты, не тратя время на одевание, только хватают на бегу брошенные лишь бы как шмотки.                    Яна садится на кровать с облегчённым вздохом.                    – В голове шумит, – делится она. Как будто я провожу над ней эксперимент, и она докладывает обо всех изменениях в состоянии. – И пить хочу.                    Мысленно ругаю себя, что не подумал об этом сразу. Знаю ведь, какую херню тут используют, и как она действует. Годы идут, средства не меняются.                    Пора признать, что изменился тут только я. А Яне тут вообще появляться было нельзя изначально.                    – Ты со мной полежишь? – спрашивает она, вытягивая меня из мыслительного процесса добывания ей воды, чтобы при этом не оставлять её одну. Она уже легла поперёк кровати на спину, оставив ноги внизу.                    – Да. Сейчас вернусь, – говорю и выхожу в коридор, плотно прикрыв за собой дверь. Тут никого. На лестнице встречаю Макса.                    Гнев облизывает мои внутренности, плавит их и жарит меня на собственных эмоциях, как гребаный шашлык. Раздумьям места нем, контролю тоже, поэтому я грубо впечатываю его в стену спиной, схватив за футболку. Максим реагирует быстро, учитывая его состояние, и грубо отталкивает меня.                    И я наконец вижу всю его ярость, не прикрытую маской высокомерного, всеми любимого засранца. Он скалится, сжимая зубы.                    – Руки от меня убрал!                    – А ты свои от неё, – рычу в ответ, тяжело дыша. – Доволен собой? Не удивлюсь, если это был твой план.                    – Мой план что? Напоить её? Яр, она мне и без этого даст...                    Я не успеваю его ударить, вовремя вспомнив, что Яна ждёт меня и воду. И если секундой раньше у меня мелькнула робкая мысль воззвать к совести Максима и попросить его минуту посторожить Яну, то теперь я не хочу его подпускать к ней ближе, чем на расстояние сотни световых лет.                    Он уже не поменяется. И это осознавать чертовски больно. Как и то, что она сознательно спуталась с этим дерьмом, а он её использует в угоду своим амбициям и непомерному эго.                    Я отталкиваю его в стену и иду в кухню. Максим ждёт меня на том же месте и смиряет стакан с водой в моей руке злым взглядом.                    – Отойди, – говорю тихо, когда он встаёт посередине ступеньки, не давая пройти.                    – Зачем, Яр? Тебе вообще какое дело, что с ней происходит, а? Че ты за неё вписываешься, когда не просят?                    – Меня не надо просить быть человеком, Макс. Отойди, а, по-хорошему прошу.                    – Ой, смотри, а ты и по-плохому умеешь? Ты же тряпка, посмотри на себя, – Макс морщится. Мне не обидно на его слова, наоборот – плевать. Я пытаюсь найти в нем признаки моего друга детства, и не вижу ни одного. Человек передо мной падает все ниже и ниже, и мне кажется, что если я сорвусь на свои эмоции, то улечу в бездну за ним следом. Стану таким же, как он.                    – Отойди, я говорю, Макс. Вообще не до тебя сейчас, – на меня валится смертельная усталость. Не от него, не от вечера, а от моей бестолковой надежды увидеть в Максиме когда-то близкого мне человека. Он запрокидывает голову и смеётся.                    – А до кого? До неё? Сам-то небось воспользу...                    Лужа от стакана на полу разливается одновременно со звоном стекла и моей выдержки и ударом в лицо Максиму. Я блядь готов его убить, и не сразу осознаю, что просто повалил его на пол и за четыре быстрых удара расхуячил ему рожу, сам того не заметив.                    Останавливает меня продолжать только одно: он слишком пьян, чтобы ответить чем-то более сильным, чем нелепый удар в живот, которого я толком не чувствую. Будь он в состоянии, дал бы мне хороший отпор. В конце концов, когда-то мы вместе занимались смешанными единоборствами. Только он давно бросил, а вот я – нет.                    Оставляю его тяжело подниматься. Кто-то из парней подбегает и орет, что я ебнулся, а ему помогают подняться. Макс их отталкивает.                    – Пошли вы нахуй, – рычит он, вытирая лицо тыльной стороной ладони. Выглядит он жутко, и в любой другой ситуации я бы почувствовал вину.                    – Пользуешься только ты. Свинья, – кидаю и беру за ворот ближайшего, кто оказывается рядом. Это оказывается, кажется, Андрей. Я вообще теряюсь в том, что когда-то там хотел быть помягче и вообще не похожим на Макса. – Слушай меня сюда и запоминай. Найди бутылку воды. Закрытую. Не распечатанную. Принеси в комнату наверху, третья дверь справа. Не принесёшь, я приду спросить почему, усек?                    Андрей нервно сглатывает, посмотрев на Максима, на мой все еще сжатый кулак, кивает и шустро трусит в кухню.                    Я ухожу наверх, думая, что хуже уже просто некуда нахуй. А такие мысли, как известно, имеют тенденцию тут же оказываться неправдой. Дверь в комнату приоткрыта, а из-за неё разадется слабый вопль бесконечно родного голоса.                    Артура я сразу узнаю со спины – он навалился на Яну всем телом. Она такая маленькая, что её не видно за ним, только слышно, как она скулит что-то невнятное вроде «хватит, хватит!», и слабо дергает ногами и руками под ним.                    Меня ломает.                    Я оттаскиваю его. Вроде просто и быстро, но он фактически отлетает в стену и с воплем сползает по ней вниз, как куча гнилого тряпья. В дверях появляется Макс, перемазанный кровью. Я ожидаю, что он посмеёмся, скажет подлость, но взгляд Максима приобретает острую осмысленность, пока он пристально смотрит на Яну на кровати. Она слабо пытается сесть, не замечая, что лямки платья спущены с дрожащих плеч, а юбка задрана до самого верха бёдер. Её лицо опущено и скрыто растрепанными рыжими волнами.                    И каким бы слабым Макс ни был сейчас, он хватает Артура за шкирку, тащит вон из комнаты и, судя по грохоту, спускает его с лестницы, аккурат как я захлопываю дверь и сажусь перед ней на колени.                    По её щекам текут слезы, а лицо перекошено ужасом, все ее тело трясёт крупно, заметно даже если не касаться.                    – Прости, я больше не уйду, – говорю я, хотя мои слова не намного лучше и нужнее, чем предлагать бинт тому, кому минутой раньше оторвало руку.                    – Я в порядке, – голос Яны трясётся так же, как она сама. – Он только пришёл вроде, я... уснула уже. Теперь проснулась, а он тут. Сил нет совсем, – скулит Яна, вжимаясь в меня всем телом, и хлюпает носом.                    – Ложись. Я буду тут, – добавляю я, заметив, что она сжалась всем телом и подняла на меня огромные заплаканные глаза с гигантским зрачками. – Обещаю тебе.                    – Зачем они так? – спрашивает Яна нечетко. Она вцепляется в мою руку настолько, как ей позволяют остатки её ослабленного тела, и мне приходится лечь рядом. Как-то так получается, что Яна крутится до тех пор, пока не укладывается ко мне спиной, вжимаясь в мою грудь лопатками.                    А я думаю, что они поступили с ней вдвойне жестоко, потому что она не находится в полубессознательном состоянии. Все видит, слышит и понимает, но не может даже оттолкнуть как следует.                    Я не знаю, что может быть хуже этого.                    И я не нахожу в себе сил сказать ей в ответ, что так сложились обстоятельства. Потому что даже вопреки моему желанию выгораживать её до последнего я не могу отказаться от своей жизненной позиции: все, что происходит с каждым человеком, это результат его собственных действий.                    – Тебе не нужно было приезжать сюда, Ян, – отвечаю я туманно. Крепче обнимаю её поперек живота, вжимаю в себя спиной крепче, словно хочу слиться с ней, кладу свою щеку на её голову. Мне ещё и ногами её обхватить хочется. Опутать виноградной лозой и никуда не отпускать, никому не отдавать. Особенно сейчас, когда вина перед ней выжирает меня изнутри огромными неровными кусками.                    – Я только рада, что ты согласился тоже прийти, – тихо говорит Яна, слабо ворочаясь. Вжимается в меня нижней частью тела и глубоко, медленно вдыхает. Я сцепляю зубы. Сейчас не время давать волю своим мыслям и реакциям. В этом помогает здравая оценка: если бы не я, она бы вообще в таком состоянии не оказалась.                    – Спи, я не уйду, – целую её в висок. Яна кивает и закрывает глаза. По её вискам и щекам рамазан макияж.                    – Я хочу пить, – произносит она едва слышно. По моим меркам не проходит и минуты, когда она погружается в глубокий сон. Её тело расслабляется. Рука, до этого сцепленная на моей ладони у неё на животе, окончательно расслабляется и падает на покрывало.                    Я целую её, как одержимый, по волосам, щеке, уху. Я не знаю, как мне извиняться перед ней за то, что произошло. Что сказать ей утром и как не убить блядь всех, кто собрался в этом адском месте. Снизу доносится громкая музыка. Наверное, она играла все время, но осталась у меня за кадром.                    Дверь сзади открывается. Внутри меня все собирается по команде, и я оборачиваюсь. Андрей тянет бутылку с водой. Я молча киваю на стол, он ставит её и тихо уходит.                    Мне надо не заснуть. Хотя это не будет трудным – я нахожусь в состоянии снятого с предохранителя оружия, какой уж там сон. Глаз не закрою, пока не увезу Яну отсюда. Я не хочу думать о Максиме. Флер ситуации выветривается, его героизм теперь выглядит иначе.                    Он ведь не любит, когда трогают его игрушки.                    Если бы она была счастлива с ним, была с ним в безопасности, я бы наверное смог заставить себя остаться в стороне и вообще не лезть к ним. Однако то, что я вижу ввергает меня в отчаяние.                    Мы с ней оба в полном дерьме.                    И именно из-за этого она сейчас так близко ко мне, как никогда.                    Незаметно для себя погружаюсь в её запах, звук дыхания, мягкое движение живота под ладонью и воспоминания наших моментов. На крыльце школы я лишь мельком посмотрел на неё, но потом... Первый взгляд в классе. Одна секунда, которой хватило, чтобы перевернуть мой мир, встряхнуть и поменять все местами. Вроде я тот же, друзья и жизнь – те же.                    Один человек новый. И все стало иначе. Вместо обычной вежливости к другим – желание защищать всего одного человека до последней капли крови. Вместо жизни по накатанной – куча мыслей о том, каким мне надо стать, каким хочу стать, чего добиться, чтобы быть её достойным. Наверное со списком моих грешков вряд ли есть смысл тянутся к Яне. Тусовок этих я посещал столько, что не посчитать, и не один раз видел, как девушки и парни пили ту же дрянь (и другую дрянь), под которой сейчас спит Яна. И употреблял сам.                    Кому-то такое состояние дерьма видимо доставляет какое-то извращенное удовольствие. И я был в их числе. Напивался в туман, укуривался до неадеквата и вёлся на симпатичную мордашку на все согласных девчонок. Мне это нравилось, и как бы ни хотелось сейчас плеваться и притворяться, что не хотелось мне быть частью Содома и Гоморры, или что влияние дурное – нихрена подобного делать не позволит внутренняя честность, вылезшая во мне неизвестно когда и зачем.                    Я был не меньшим говнюком, чем каждый на первом этаже этого дома. Хотя все же справедливости ради: подсыпать отраву тому, кто мне понравился, или не понравился, я бы не стал даже два и три года назад.                    В то время я даже не мог допустить мысли, что поход в магазин, примерка новогодних масок и колпаков или покатушки на байке за черту города могут быть куда интереснее и веселее, чем подобная попойка. Или что чтение учебника истории засыпающей на твоей груди девушке может стать одним из тех воспоминаний, что поселяется сразу по всему телу теплотой и каждый раз будет разогревать его, как батарейка.                    И я весь состою из этих батареек благодаря Яне так же, как она сама из улыбок, веснушек и бесконечной проницательности во взгляде.                    Кстати о веснушках. Они есть даже у нее на ушах, украшенных чёрными сережками-гвоздиками.                    Везде же, блин.                    И как назло именно в этот момент происходит сразу две вещи. Мой телефон стучит уведомлением, а Яна ворочается и крутит бёдрами, сильнее упираясь в меня попой и спиной. Если бы она сейчас проснулась, мне бы срочно пришлось придумывать объяснение своему практически мгновенному стояку.                    Я осторожно увеличиваю расстояние между её круглой попой и моим вставшим членом, открываю телефон.                    Такси.                    Неужели нахуй.                    Мне хочется заржать в голос от идиотизма ситуации. Впрочем, что угодно будет лучше, чем тут. Яна все равно ближайшие несколько часов будет спать, как убитая. Недолго думая, встаю, открываю дверь, беру её на руки, захватив и бутылку, и выношу из комнаты. Вспоминаю, что у неё с собой была крошечная сумка с телефоном и ключами. Видимо, удача все же решила повернуться к нам лицом – сумочка висит на крючке у выхода, подвешенная за цепочку. Очень хочу надеяться, что это ее сумка, а не чья-то похожая.                    – Вы уходите? – звенит сзади девичий голос, от которого мои зубы сами собой сжимаются.                    – Представь себе.                    – Погоди, – просит Алина. Когда я не останавливаюсь, она оббегает и встаёт спереди. Смотрит на бессознательную Яну с сожалением, которому я не верю ни на секунду. – Прости меня, пожалуйста.                    – Нет, – отрезаю, обходя её. – Дай мне вон ту сумку.                    Меньше всего хочется выяснять что-то. Только уехать отсюда самому, убрать отсюда Яну и забыть про все это, как страшный сон.                    И по сути есть чему радоваться. С ней не случилось ничего страшного, она цела и здорова, просто спит. Однако облегчить тяжесть в груди подобные мысли не помогают. И будет чудом, если она сможет найти в себе сил простить меня.                    Яна спит всю дорогу ко мне домой, а я удерживаюсь от комментария, что я её не похитил – водитель кидает на меня многозначительные взгляды в зеркало заднего вида.                    – Яр? – стелется шёпот мне на плечо, сливается с шумом мотора и шорохом покрышек по снежному асфальту. Яна с трудом поднимает веки. Смотрит на меня своими чужими чёрными глазами, закрывает и опять засыпает. Только прижимается к моему боку крепче, а потом сползает и в итоге ложится головой мне на бедра. Я сам закидываю её ноги на сиденье.                    Босые ноги.                    Черт возьми, туфли. На ней были туфли.                    Вечер, полный потерь. Я просрал друга и веру в людей, а она – сознание и туфли.                    Спустя минут тридцать такси останавливается у ворот дома моих родителей. Я уже представляю их реакцию, если они поймают меня с бессознательной девушкой на руках на пороге.                    Однако мне везёт. Я встречаю только Славу, который как раз выходит с кухни, уткнувшись в телефон и поднося ко рту печенье.                    С ним на полпути ко рту он и застывает, когда я ухитряюсь открыть дверь, при этом не уронив Яну. Хоть она и лёгкая, набирать коды и крутить ключами в замке с девушкой на руках жутко неудобно.                    – Какого хуя...                    – Потом, – перебиваю, закрывая дверь ногой. Слава с беспокойством на лице смотрит с меня на Яну и обратно. И кивает, собирается, становится обычным собой.                    – Ок. Помочь чем?                    – Все спят?                    – Да, уже давно. А завтра утром уезжают, – добавляет Слава и снижает голос, потому что мы подходим к спальням родителей и сестры.                    – Куда? – спрашиваю скорее из приличия. На самом деле мне все равно. Слава морщится.                    – Маме резко захотелось купить новых украшений для дома. Наша мишура в этом году ей не подходит.                    – Очередное обострение, – комментирую я и прохожу в свою комнату через любезно открытую Славой дверь. Он внимательно наблюдает, как я кладу Яну на кровать, без сомнений замечает очевидную осторожность моих движений. И как я убираю пряди волос с её лица. Прямо таки слышу, как жужжат в его голове шестерёнки.                    – Это что-то новое, – провозглашает брат, так и стоя на пороге. Я морщусь.                    – Если ты хочешь канифолить мне мозг, тогда зайди сюда и закрой дверь.                    – А я не помешаю свиданию-то? – спрашивает Слава вполне серьёзно. Только благодаря тому, что я его хорошо знаю, удаётся понять, что это подколка. Тем не менее он без лишних слов закрывает за собой дверь и опирается на неё же спиной. – Проблемы? Она хоть жива, или ты труп притащил, чтобы своего долбодруга прикрыть?                    – Слав, ты тупой? – спрашиваю я устало, садясь на кровать около ног Яны, и тру лицо руками. – И не друг он мне. Больше нет.                    – Да я уж понял. Тебя так перекосоебило, – Слава невесело улыбается, глядя на меня с пониманием. Потом кивает за мою спину. – Кто это?                    – Яна.                    – Исчерпывающе, – отзывается он, когда имя так и остаётся единственным сказанным и повисает в тишине.                    – Одноклассница. Подруга.                    – Девушка?                    – Нет, парень. Твою мать, Слав.                    – Твоя девушка? – он делает акцент, не реагируя на мой гнев.                    – Нет. Это другое.                    – Другое. Ладно, я сделаю вид, что что-то понял из всего этого.                    – У неё был день рождения. Макс решил её поздравить.                    – Чем? Утюгом по голове? Все-все, извини, – он поднимает руки ладонями вперёд, увидев конкретный маршрут в моих глазах. – Продолжай.                    – Устроил вечеринку. Какая-то девка решила дать мне кетамин, а Яна это дело выпила.                    – Зачем? – не врубается Слава.                    – Чтобы остановить безудержное веселье! Ты меня уже раздражаешь. Она не специально.                    – Может и тебе стоило хлебнуть, псих? Эта херня же успокаивает...                    – Слушай, Святослав...                    – Ой, нет, даже не начинай, – морщится он. – Юмор в сторону. Помощь нужна?                    – Да, свали отсюда. Иди пошути где-то ещё. Клоун.                    – Красивая, – вдруг говорит брат, рассматривая лицо Яны в полумраке. Я вскидываю голову, смутно ощущая, что это уже не юмор. И мне это не нравится. – А с руками что? Я буду хуевым братом если выскажу надежду, что ты всёк своему другу?                    – Ты и без этого будешь хуевым братом, – против воли улыбаюсь, и он отвечает тем же. – Да, ему.                    – Давно пора.                    – А что же ты этого не сделал?                    – Тогда я бы получил от тебя. А я не хочу связываться с тобой, ты меня размажешь.                    Киваю, оборачиваясь к Яне. Она крепко спит, приоткрыв рот и положив руки около лица, наполовину его прикрыв. И она действительно красива даже сейчас.                    – Все, Слав, давай, доброй ночи. А ты чего не спишь до сих пор? – вспоминаю, что время уже приличное. Слава пожимает плечами и откусывает так и не доеденную печеньку.                    – Кино смотрел.                    – Надеюсь, Регина с тобой не смотрела твоё «кино».                    – Ты за кого меня принимаешь, псих, – Слава громко смеётся. Яна вздрагивает и принимается крутиться на кровати.                    А я думаю, что моё желание познакомить этих двоих сбылось через конкретную такую задницу.                    – Ты будешь тут спать? – спрашивает Слава.                    – А ты хочешь уступить мне свою кровать? Польщен.                    – Разбежался. Я имею ввиду диван в гостиной. Заодно и мама сразу с утра тебе допрос сможет устроить. Не отходя от кассы.                    – Не перспектива, а мечта. Я разберусь. Иди, все...                    – Заебал? – снимает он с моего языка. Я хмыкаю, про себя думая, что мне по-настоящему повезло с братом. – Доброй ночи.                    Когда он уходит, я ещё минут пять смотрю, как Яна спит, а потом встаю у окна. Спала ли она так же с Максом? Наверняка, только с куда меньшим количеством одежды и реального сна.                    – Какой же я идиот, – говорю сам себе вслух. Оставляю Яну, чтобы принести стакан с водой на утро, а потом ложусь рядом с ней. Яна снова крутится, а я улыбаюсь, потому что уже знаю, что спит она очень беспокойно. Не смешно мне становится в тот момент, как она забрасывает поперёк меня руку и ногу и фактически ложится на меня половиной тела. Платье поднимается до самого верха бедра, а грудь плотно прижимается к моей.                    Наверное я должен как порядочный человек отодвинуться как можно осторожней, проложить между нами расстояние и действительно воспользоваться диваном в гостиной. Однако я решаю нарушить все порядки, поддаться соблазну и обнять её за талию, положить ладонь на поясницу, а вторую на бедро, прижать к себе ещё крепче, только чтобы услышать её длинный, размеренный вдох.                    Она наверное меня за это возненавидит. Хоть один из нас признает себе, что так делать нельзя. Потому что я – не могу. Ощущение её, доверчиво лежащий у меня на груди, перекрывает всяческие муки совести, стук морали в голове и напоминание, что приличные люди так не поступают, как делаю сейчас я.                    Засыпаю я с носом в её волосах, руками на ноге и спине, и улыбкой на лице.                    А просыпаюсь, потому что кто-то меня тормошит за футболку.                    – Яр! Ярослав, ау! – открываю сонные глаза и без подготовки ныряю в два зелёных омута прямо над моим лицом. Яна снова трясёт меня с испуганным видом. – Проснись!                    Она оборачивается, из-за чего её волосы полностью укрывают моё лицо.                    – Мам, да оставь, спит он! – кричит вне всяких сомнений Слава. Взлохмаченная Яна спрыгивает с кровати и зачем-то прижимается спиной к стене за дверью, глядя на меня огромными глазами. Пока я соображаю, пытаясь подумать хоть о чем-то кроме того, насколько она прекрасна с утра, в дверь стучат. А потом раздается мамин ласковый голос:                    – Ярослав, сыночка, ты проснулся?