Укрой надеждой на ночь

      – Блин. Ян, не высовывайся, – прошу я, подходя к двери и стирая с лица дымку сна. Яна напугано кивает, сильнее вжимаясь спиной в стену. – Привет, мам, – здороваюсь, выглядывая. Мамина улыбка увядает, когда она оценивает по достоинству мой внешний вид.              – Ты спал в верхней одежде?              – Да, я очень устал.              – Не сомневаюсь. Как прошёл праздник?              – Блестяще, – стараюсь не закатить глаза. Лет с четырнадцати, как Макс устроил свою первую тусню, я на утро слышу один и тот же вопрос от мамы. Признаться, уже поднадоело. Мама кивает и целует меня в щеку.              – Мы поехали в магазин, до вечера.              – Вы все вместе едете?              – Нет, Слава... – Мама растерянно смотрит по сторонам, – вот только что куда-то ушёл.              – А сколько время вообще?              – Около десяти. Все, соня-засоня, до вечера.              – А ты чего заходила-то? – спрашиваю уже в спину.              – А? – мама оборачивается удивлённо. – Доброго утра пожелать. Проводишь? Регинка в машине уже.              – Я до порога. Сейчас догоню, – отвечаю, прекрасно зная, что если сестра меня увидит, то захочет остаться дома.              Яна встречается со мной взглядом и неловко улыбается, стоит мне закрыть дверь.              – Доброе утро, – произносит она, нервно дергая плечами.              – Доброе. Ты как себя чувствуешь? – мне трудно сдержать улыбку при виде Яны у меня в комнате.              – Нормально. Пить только хочу и голова тяжёлая, – отвечает она. Смотрит на меня осторожно. – Я у тебя дома.       – Наблюдательная, – я ей подмигиваю, чтобы хоть как-то отвлечься от нестерпимого желания ею любоваться. – Я скоро вернусь. Вода у кровати.              Отправив семью, забегаю в ванную, быстро умываюсь и возвращаюсь в спальню. Яна сидит на кровати с пустым стаканом в руке.              Увидев меня, она поднимает лукавый взгляд. И тянет:              – Со-оня.              – Ян, – предупреждаю я, качая головой. Сдерживаю улыбку.              – Со-ня, – повторяет она отрывисто. В её глазах блестят смешинки.              – Ян, – повторяю строже. Яна встаёт, не сводя с меня взгляда, осторожно ставит пустой стакан на тумбу у кровати. Широко улыбается и вскрикивает:              – Сонька!              Я срываюсь с места в тот же момент. Яна с визгом бежит прочь и оббегает кровать, оставаясь для меня недосягаемой.              – Соня-засоня! – кричит Яна с непозволительно довольным собой видом и хохочет. Я же сдерживаюсь, и это мне на руку – она так занята весельем, что пропускает момент, как я прыгаю через кровать и тащу её на себя. Она визжит и вырывается, но в итоге оказывается сверху меня. Она часто дышит, лежа всем телом на мне. Лицо прямо над моим, её яркие волосы укрывают нас от внешнего мира яркой завесой. Счастливая до предела и вполне довольная своей выходкой.              Но не настолько, как я, если честно.              – Привет, – она расплывается в ещё более широкой улыбке. А я сжимаю на её пояснице руки. Не помню, как положил их туда, но именно сейчас кажется – там им самое место.              – Ещё раз, – отвечаю я. – Рад, что ты бодрая.              – Сама не знаю, что нашло, – она краснеет и щурит вновь светлые глаза. Я знаю, что она сделает, и заранее ухмыляюсь. – Соня. Это так трогательно.              – Не то слово, – бормочу, ощущая однозначно реакцию на её близость, и мягко спихиваю её с себя. Яна садится по-турецки. – Нам надо поговорить. На счёт вчера.              Яна грустнеет.              – Ты хочешь услышать, что я признаю, что ты был прав, и мне нужно было держаться от всего этого подальше? Да, хорошо, ты был прав.              – Отрадно слышать, но я не про это, – отзываюсь, надо сказать, с легким удивлением.              – А про что тогда?              – Я думал, у тебя будут вопросы.              – Я частично помню сама, – она хмурится, глядя в сторону. – Алину, напиток, парень этот, потом... – она опускает глаза и берет мою левую руку в свою. Касается слегка разбитых костяшек. – Максим пришёл в крови. Потом... не помню. Что было потом? Как мы приехали? Я была не в себе?              – Ты спала. Приехали на такси. Вела себя хорошо, – улыбаюсь криво, с провокацией. Своего добиваюсь – Яна расслабляется.              – Хорошо. Спасибо тебе, Яр. Если бы не ты...              – ...Этого бы не было вообще, – перебиваю я. Яна хмурится.              – Не факт. Может мне хватило бы глупости выпить что-то другое. А за что ты его ударил? – спрашивает она, поглаживая высохшие раны на моей руке. А потом поднимает её и прижимается к костяшкам сначала теплыми губами, потом лбом.              Меня пробивает на крупные мурашки по всему телу. Волосы на руках встают дыбом, как у злого Атласа, а сердце стучит непривычно сильно – до боли.              – За что? – повторяет Яна, когда я напрочь выпадаю из мира и забываю про ее вопрос.              – За тебя, – ограничиваюсь максимально простой правдой. Пожимаю плечами. Яна видимо думает, что я пытаюсь отнять руку, потому что прижимается лбом сильнее. Становится больно, но руку отнимать не хочется даже так.              – Мне очень жаль. Что у вас все... не очень хорошо.              – У нас все хуево, Ян, – исправляю я, кривя губы. Мне не весело, но и лгать ей не хочется.              – Мне жаль.              – А мне нет. Ты голодна?.. – Яна кивает, смотрит на мой стол и вскидывает брови. Пока я думаю, должно ли мне быть стыдно за беспорядок на нем, Яна подходит и поднимает мою зеркалку.              – Ты фотографируешь?              – Да, – киваю неловко. Яна включает его и направляет объектив на меня. Я как сидел, так и сижу, ожидая, когда она наиграется. И делаю вид, как будто у меня не расползается до сих пор щекотка в том месте, которого коснулись ее губы. – Так что на счёт завтрака?              – Ага, – она направляет объектив на себя и теперь щелкается сама, скорчив смешное лицо. – Да, завтрак. А чего ещё я о тебе не знаю? Скрытые таланты? Резьба по дереву? Чтение будущего по картам? Танцы живота? – добавляет она, криво улыбаясь.              – Вальс и танго. Я по классике, – признаюсь нехотя. Яна недоверчиво щурится поверх фотоаппарата. – Правда. На танго мы с Максом вместе ходили. И на единоборства.              Держу мину кирпичом, а сам цепко наблюдаю за её реакцией на упоминание Макса. Яна кажется не реагирует никак. Кладёт фотик на место и присаживается в реверансе.              – Я тоже вальс умею. А вот танго нет. Ладно, что ещё? Ты боишься грозы. А ещё?              – А ты?              – Муравьёв, – отвечает она, подумав. – Тех, что с крыльями.              – Почему? Они же не кусаются.              – Не знаю. Просто с детства один их вид меня ввергает в панику. Поэтому середина лета для меня – время ужасов. Их там больше всего. Знаешь, я однажды возвращалась домой, шла от автобуса, – она садится на угол кровати, глядя в одну точку в стене своими поразительными почти прозрачными глазами. – Мне было лет четырнадцать. Я не знаю, что там был за период жуткий, но эти муравьи летали во всех направлениях. Их было так много, что они врезались в меня на ходу. Садились на одежду, волосы. Это... было... я бежала, чтобы быстрей дома оказаться. Но их так много было, и я... не знаю почему, я рыдала. Бежала и рыдала. Я была в таком ужасе, ты не представляешь. Меня трясло, мне было мерзко и страшно. Мне казалось, что они везде, их слишком много, эти крылья, лапки. Когда я добежала домой, то уселась около входной двери, дрожала и рыдала. Напугала родителей. Они чего только не подумали... А я пыталась объяснить, честно пыталась, но ничего не получилось. Только плакать. – Она фокусируется на мне. И нервно дергает плечами. – Вот такая история. Так что? Чего ещё ты боишься?              – Неиспользованных шансов. Не люблю жалеть о том, чего мог бы попробовать, но не сделал этого.              – Ещё?              – Дураков, – улыбаюсь я. – Опасные люди. Вроде ничего плохого не хотят, даже хорошего хотят, а выходит все так, что лучше бы не лезли.              – А ты ведь как-то говорил, что любишь спагетти всякие, типа итальянскую кухню. Да? – киваю, не в силах вспомнить, когда я это ей сказал. – А лазанью любишь?              – Да.              – А как ты относишься к... скажем, к пожарам?              – Напрямую он относится, – раздается от двери. Яна высоко взвизгивает и подскакивает. Меня же выкрутасы моего здорового брата с детством в жопе уже не удивляют.              – Если ты пришёл рассказать про тот случай, то лучше уйди нахрен, – прошу я. Яна выглядит заинтересованной. – Ян, это Святослав...              – Слава, – исправляет он.              – Это Яна, моя...              – Да, я наслышан, – перебивает брат и расслабленно опирается плечом на косяк двери. – Он в детстве поджог бабушкину баню. Ух ору было.              – А как так вышло? – интересуется Яна, смотря на нас по очереди. Слава поднимает брови, глядя на меня. Его губы дергаются, не пуская наружу улыбку.              – Расскажи, дама просит.              – Пожалуйста, – улыбается мне Яна. Само рыжее взлохмаченное очарование.              – Нечего рассказывать. Мне стало интересно, воспламенится ли спирт... – брови Яны взлетают вверх, и она издаёт звук между чихом и хрюком. Тут же прикрывает рот рукой.              – Извини! – выдавливает она, трясясь всем своим маленьким телом. Ее лицо стремительно краснеет.              – Я даже продолжать не буду, – машу на них обоих рукой. Безнадежно. – Ты что вообще тут делаешь, Слав?              – Забыл кое-что, пришлось вернуться. Голову!              – Голову! – кричу я одновременно с ним. После чего отбиваем друг другу пять, и он уходит, кинув Яне прощание радость знакомства.              – Что... это было? – интересуется она, все еще улыбаясь.              – Местный прикол. Нас обоим так часто отвечали эту фразу, если мы говорили, что что-то забыли, что это стало уже нашим личным мемом. Не обращай внимания. Это глупость.              – Вовсе нет. Это замечательно, – Яна первая выходит их комнаты, одергивая платье. – Такие моменты сильно сближают. Будет классно, если что-то такое у вас будет и с сестрой.              – Я могу дать тебе сменку, футболку или платье мамино, – предлагаю, спускаясь за ней следом. Яна трясёт своей гривой.              – Не нужно, я все равно сейчас домой поеду. Расчёска есть?              – Да. В ванной за зеркалом вроде лежит. Ты куда? Ванная там.              – Я помню, – отвечает она, с деловым видом проходит на кухню и достает аптечку. – Руки помой под тёплой водой, пожалуйста.              – Так заживёт. Хватит ерундой заниматься, – сержусь я. И вовсе не потому что она сказала, что собирается сейчас же уехать. Яна молча берет мои руки и принимается их обрабатывать. Как бы мне ни были приятны её прикосновения, я действительно считаю бредом обтирать болячки с засохшей кровью.              – Значит, помолчи и дай мне, пожалуйста, позаниматься ерундой, – бурчит Яна. И ведь не спорит, засранка. Могу только улыбнуться и послушно сесть на стул. – Ну вот, – закончив, она снова целует мои костяшки, а потом тянется к лицу ватой, пока я реанимирую сердце, не привыкшее к подобным жестами с её стороны. Оно просто упрямо отказывается верить, что это – по дружбе.              – А там что? – хмуро спрашиваю, пока она стирает что-то на моей щеке. Не помню, чтобы Максим меня задел там.              – Там твоё замечательное лицо, испачканное кровью, – отвечает она отвлеченно, чуть заторможенно, внимательно следя за собственными движениями. В какой-то момент мы встречаемся глазами.              – Ты очень... – начинаю я. Яна вопросительно смотрит. Я качаю головой. – Бодрая. Я рад.              – Бодрая, – повторяет она хитро. – Ты точно это хотел сказать?              – Нет.              – Я так и думала, – она тихо смеётся. Проникновенно. До самых костей. – Ты кем мечтал стать в детстве? Я врачом. Детским, правда, – она поднимает повыше ватку. Я улыбаюсь криво.              – Тебе бы пошёл халатик, – ляпаю совершенно искренне. Яна распахивает глаза шире, открывает рот и часто-часто моргает. Только сейчас замечаю, какие у неё закрученные на кончиках ресницы. А веснушки на фоне румянца становятся почти что незаметными.              А меня блин заводит вид её растерянности.              – Это... звучит очень пошло, Яр, – выдавливает Яна, теперь уже заставляя меня смущаться. Потому что в моей голове сейчас такое кино, которому там вообще не место.              – Не только звучит. Неважно, – встаю и сам убираю аптечку, нарочно вставая к ней спиной. – Завтрак. Останешься?              – Нет, я поеду.              – Я тебя не повезу, пока не позавтракаю, – отвечаю я быстро. Сзади тишина долго тянется, заставляя любопытство повернуть мою голову. Яна смотрит на меня с улыбкой в одних только глазах. Там снова резвится русалка.              – Ладно, – Яна кивает с видом поразительно мирным. Она вообще такой спокойный человек, каких я мало встречал. И при этом живая, как искра. Как-то так хитро в ней все это сочетается, что заставляет иногда присматриваться, иногда прислушиваться, и любоваться – всегда.              – Супер, – я выставляю на стол оставленные мамой сырники. – А ты к чему спрашивала про лазанью?              – Из любопытства. Ну и я умею делать. Так что? Кем ты хотел в детстве стать?              – Если имеется ввиду то детство, когда все хотят полететь в космос, то в тот период я думал выучиться на археолога.              – Да ладно? Хотел искать кости динозавров?              – Нет, конкретно я хотел искать клады, – мы вместе смеёмся. – А потом, когда уже голова включилась, я заинтересовался компами, как это все работает, и как-то поехало все в ту сторону.              – И до сих пор не изменилось, – Яна кивает, заглядывая мне через плечо в холодильник. Ничего не увидев за мной, она наклоняется и выглядывает из под моей руки, похожая, в самом деле, на остроносую лису. – Есть сметана?              – Да, вон на дверце по твою правую щеку.              Яна поднимает лицо и принюхивается ко мне, смешно дергая носом. Я ржу в голос.              – Тебе надо в душ, Яр.              – Господи, Яна, – меня просто пополам сгибает от смеха, и я едва не врезаю ей локтем в нос. Благо, она успевает отскочить, ещё и с поразительной ловкостью прихватывает на ходу сметану. Пока она берется накрывать, я действительно иду в душ.              Посередине завтрака уютную тишину разрезает звук её телефона, едва слышный из моей комнаты, куда я кинул её сумку. Яна долго не возвращается. Во мне все требует пойти и послушать, и я лишь усилием воли заставляю себя сидеть и жевать, глядя в окно.              И не потому что я не её парень. Даже если бы я был им, то подслушивать за стенами – подло по моим меркам. Наверное, Максим бы не постеснялся. Или ещё какой-нибудь долбоеб, помешанный либо на себе, либо на своей женщине. Ну или тип, до черта неуверенный в себе.              А я даже при помешательстве на Яне не хочу лезть туда, куда меня не пускали.              Яна возвращается с напряжением на лице, словно светлой улыбки пять минут назад там не было вовсе.              – Случилось что-то?              Яна хмурится, о чем-то думая, пока садится напротив и постукивает ногтями по экрану своего телефона.              – Слушай, а Максим ревнивый?              У меня кусок едва не застревает в горле, словно я жру расколотый на неровные части камень.              – Понятия не имею, меня он никогда не ревновал. Чем вызван вопрос?              – Ну вот он позвонил спросить, как я, но при этом создалось впечатление, что ему важнее понять не как я, а где я.              – Ты сказала?              – Нет, какое ему дело, – отмахивается она, глядя на меня растерянно. – Я просто не понимаю его мотивов. Зачем это?              – Слушай, Ян, я понимаю, что ты хочешь понять происходящее в его голове. Но я не буду отвечать на твой вопрос, ладно?              – Почему? – она, взявшись за сырник, теперь опускает его обратно в тарелку, глядя на меня разочарованно.              – Потому что я не хочу, чтобы моё мнение как-то повлияло на твоё отношение к нему. Ты как-то сказала, что вы сами разберётесь, это все ваше дело, ну вот я и не буду лезть.              – А что, ты можешь сказать что-то, что сильно поменяет моё отношение?              – Возможно. Я не знаю, сколько ты о нем знаешь, кем его считаешь.              – О, ну тут все очень просто. Я считаю его свиньёй, – делится Яна непринужденно, снова берясь за еду. У меня от неожиданности теперь реально кусок не в то горло попадает. Яна подскакивает и, вместо того, чтобы по спине стучать, она по ней мягко водит ладонью. – Через нос дыши, быстрее полегчает.              – Свинья? – переспрашиваю, придя в себя. Яна все ещё стоит рядом, смотрит с беспокойством. Но после моих слов смущается, прячется за волосами и спешит сесть на место.              – Да. Извини, он твой друг. Давай не будем.              – Нет, давай будем, я хочу тоже понять тебя, – настаиваю я, чем ввергаю её в лёгкий ступор. Киваю на снова забытую еду. – Кушай. Почему ты его так называешь?              – А ты будешь его защищать? – хмурится Яна воинственно. – У меня свое мнение сложилось, и я сомневаюсь, что ты его сможешь поменять.              – Я и не собираюсь ничего менять, Ян. Просто понять хочу. Зачем встречаться с тем, кто... свинья. И что это значит по-твоему?              – Что ведёт себя по-свински, Яр, ну ты же не тупой. И не слепой, – тянет Яна страдальческим тоном. – И кто тебе сказал, что мы встречаемся?              – Ты.              – Я? – она указывает на себя сырником, изумленно глядя мне в лицо. – Нет, я не могла такое сказать.              – Ты сказала, что спите. Разве не одно и то же? – выталкиваю из себя насильно, слова жгут и пекут язык, как кислота.              – Вообще нет, как оказалось, – она грустнеет. – А ты? Встречался со всеми, с кем спал? Вот уж сомневаюсь.              – Нет, я – нет. Но я и не девушка, Ян. У вас все иначе, нет?              – Как?              – Ну у вас все завязано на чувствах вроде. Есть конечно те, кто спит со всеми подряд ради развлечения. Но мне показалось, что ты как раз из тех, кто на чувствах, – говорю и сам слышу неуверенность в голосе. Яна задумчиво жуёт, долго. Очень долго.              – Ну, допустим. И что? Мы с Максимом не встречались. Ведь чтобы был такой статус, это надо как-то обсудить двум людям. А со мной никто ничего не обсуждал.              – Почему?              – Не знаю. Он не предлагал это обсудить.              – А ты почему не предлагала?              – Эм... Потому что я девушка?.. Я и так сама сделала шаг ему навстречу. Шаг важный. Было бы странно сделать ещё один, не дождавшись хоть одного подтверждения, что я ему важна. Так что, он ревнив?              – Нет. Он собственник, – решаюсь я на откровенность. Вряд ли мое мнение может испортить то, что сам Макс уже обосрал по полной.              – А это не одно и то же?              – Нет. Ревнуют, как правило, тех, кто дорог. Хотя не всегда, но это нюансы. А собственник это кто?              – Кто чем-то владеет?              – Владеет. Чем-то. Именно так, – у меня пропадает аппетит. У Яны же наоборот просыпается, и теперь ест она, а я только смотрю на нее.              – Так вот оно! Вот что ты тогда имел ввиду? Когда говорил, что у всех его девушек общее только то, что они были с ним недолго. Он не встречался никогда ни с кем?              – Серьёзно – нет, насколько мне известно.              – А ты?              – Я пытался пару раз. Не получилось, – отвечаю честно. Яна пытливо смотрит на меня, кивает и решает не лезть, за что я ей благодарен.              Было бы странно объяснять, что в обеих попытках мне всегда не хватало того чувства, когда одно его наличие перекрывает все остальное.              – Он спросил, как ты себя чувствуешь, не ходил ли к врачу. Он тебе сдачи дал, да?              – Нет, он промахнулся. Не переживай.              – А ещё уточнил про концерт. Ты же придёшь?              – Естественно.              – Мне понравился твой брат. – Я не знаю, что с моим лицом, когда я смотрю на неё, но Яна стремительно бледнеет. – Я не в том смысле! Вы забавные вместе. И кстати похожи. Приходите в клуб вдвоём. Будет весело, я думаю.              При мысли о её группе сразу же в голову лезет эта Кристина, и настроение улетает в трубу. Надо ли сказать Яне? Или теперь нет смысла, потому что она явно уже начала процесс вычёркивания Максима из своей иерархии близких людей?              – Ты что, ревнуешь? – вклинивается Яна в поток. Я непонимающе вскидываю брови. – Шучу. Ты просто стал мрачный.              – Нет. Все нормально. На концерте буду, Славу приглашу. Но он вряд ли придёт.              – А чего у вас дом не украшен? До нового года остались считанные дни.              – Этим в основном занимается мама, остальным это как-то все неинтересно. Но чтобы украшать, она каждый год выбирает новую цветовую гамму и приобретает новые украшения в соответствии с предпочтениями. Вот сегодня они поехали покупать это барахло.              – Не барахло! – возмущается Яна. Так живо, что даже волосы теперь выглядят ярче. И веснушки тоже, как подсвеченные. – Это важная атрибутика для почитания и благодарности ушедшего года, а так же для качественного приветствия нового! Для этого важны и цвета, и символика!              – Для нового года важно настроение. А не тряпки.              – «Тряпки», а так же мишура и прочее «барахло» как раз помогают создать нужное настроение... – кипит Яна. Я улыбаюсь, наблюдая за ее вспышкой. Она это замечает, прерывается и с подозрением меня осматривает. – Ты меня разводишь.              – Нет.              – Да точно. Смеёшься.              – Нет. Клянусь, нет. Я думаю о том, что тебя нельзя сводить с моей матерью.              – Можешь смеяться, сколько влезет, - говорит она гордо. – Я каждый год в новогоднюю ночь надеваю одежду тех цветов, какие благоприятны по покровителю года.              – А кто покровитель?              – Животные. Тигр, лошадь... Вот теперь точно смеёшься.              – Сейчас ладно, да, – смеюсь я. Яна недовольно заводит глаза к потолку.              – Я там по-моему испачкала твою постель макияжем. И футболку. Это уже третья.              – Я сам постираю, не забирай. А то скоро не останется сменки в шкафу.              – Я все верну, – смеётся Яна и забирает грязную посуду. Когда она кладёт все в мойку и тянется к смесителю, я мягко оттаскиваю её в сторону. – Что ты делаешь? Я помыть хочу.              – Я догадался. Не нужно, я сам, – говорю я, вовремя заметив, что она не протестует против моей руки на талии, и не считаю нужным ее убрать. Яна открывает рот, готовая спорить. – Ян, это мой дом. Я сам. Ты мыла у себя сама, – добавляю, надеясь, что она не вспомнит, что вообще-то это наглая ложь.              – Но...              – Но вот когда мы будем жить вместе, тогда отдельно этот пункт обсудим, – вылетает из меня. Господи, ну что за идиот?              И Яна, смотрящая на меня огромными глазами, обжигает искрами изумления и растерянности в них и убеждает меня в мысли, что я сейчас ляпнул то, что забыть ни у меня, ни у неё не получится. В скором времени уж точно.              А потом она вдруг улыбается своей личной, фирменной улыбкой, от которой в груди становится тяжело. Приятно тяжело. Хочется схватить её в охапку, обнять как можно крепче и не отпускать.              – Мне кажется, мы бы отлично смогли жить вместе, на самом деле, – она улыбается теперь уже не только взглядом, но и губами. – Смотри, как мы друг друга понимаем. И не ругаемся. Мечта же?              – Никогда не задумывался, – вру с достаточно неубедительным видом, чтобы Яна фыркнула и закатила глаза.              – Ты не соня, ты вруша. Подбросишь меня до дома?              – А твой отец кстати нормально, не ругался, что ты на тусовку пошла? – спрашиваю уже на выходе из дома.              – Я сказала, что у Дины, так что все хорошо. А дом вам надо обязательно украсить. Ты тоже участвуй, это же так весело. И настроение создаёт праздничное.              В этот раз дорога до её дома совсем иная. Говоря про дорогу я имею ввиду не слой снега и льда на асфальте, а свои ощущения. Прежде я блокировал их полностью, нарочно уводя внимание от рук Яны вокруг себя к вибрации байка и руля, ко всему вокруг, лишь бы не думать о ней.              А сегодня я позволяю себе плюнуть на то, что она – дружит, и откровенно наслаждаюсь её телом, прижатым к моему. Грудью к спине, ладонями к животу, локтями к рёбрам, бёдрами – к моим.              Счастье в прикуску с горечью ем крупными порциями все двадцать минут до её дома, а потом ещё одну самую большую глотаю, когда Яна вручает мне шлем и размашисто целует в щеку, взъерошенная, счастливая и до безобразия красивая даже с покрасневшим на морозе носом.              – До встречи на концерте, Яр.              – Тебя довести туда?              – Что ты, нет конечно. Я поеду раньше, сначала репетиция, потом подготовка. Кристина там какие-то образы придумала, надо будет накраситься как-то по-особому.              – Понял. На связи тогда, если что. А, слушай, – я ловлю её за руку, не давая убежать. – А с Кристиной твоей все хорошо? Ты говорила, что у вас трудности. Как сейчас? – спрашиваю осторожно.              Яна грустнеет, плечи под пухлой жёлтой курткой опускаются, и это единственный ответ, который мне нужен.              – Никак. Она все ещё морозит. Надеюсь, мы поговорим перед концертом, там она не сможет меня избегать. Трудно играть, когда такое настроение в группе. Парни тоже заметили, что с ней творятся странности. Я-то думала, что это я ее обидела чем-то, но она так со всеми себя ведет. Даже с Динарой.              – Да, странно, – соглашаюсь я, сжимая в тиски чувство вины. – Они близко дружат уже много лет.              – Ну, они не единственный пример трудной дружбы после многих лет, да? – Яна удрученно смотрит с моего лица на разбитую руку под перчаткой, а потом встряхивается и освобождает свою маленькую ладонь. – До встречи в клубе. И спасибо тебе ещё раз. За... за всё.              – И тебе, – отвечаю тихо. Она меня не слышит, и так даже правильнее. Без её обволакивающего присутствия мне легче напоминать себе о суровой реальности, о Максе и том, что Яна – с ним. Когда она рядом со мной, у меня выключается вся адекватность, которая обычно является предметом моей гордости.              И встречаются они или нет, суть от этого не меняется: Яна все ещё не моя девушка. Но обязательно станет.              Потому что даже мой атрофированный накатившими чувствами мозг теперь отказывается воспринимать наши отношения, как простую дружбу. И я сделаю все, чтобы Яна тоже это увидела.              Я одной ногой стою на уверенности, что она будет моей девушкой. А вторая нога скользит по трясущейся плите осознания, что с подобными рассуждениями вероятность потерять её навсегда весьма высока.