Укрой надеждой на ночь

                   – Что с ним? – спрашиваю настойчивее.                    – То есть он с тобой на связь не выходил, – Слава не спрашивает. Я трясу головой, не допирая, что он меня не видит. – Впрочем, это Яр, чего удивляться.                    – Что происходит?!                    Слава снова молчит. Это изобретение какого-то нового вида пытки, которая оказывается хуже любых физических издевательств.                    – У него небольшие неприятности. Сейчас он дома, – говорит Слава после моего говорящего громкого вдоха. – Я подумал, что тебе это будет важно знать. Вы же друзья, как я понял, – добавляет он. С лёгкостью можно было бы выдать за издевку или нелепый намёк, однако Слава говорит просто и как бы само собой разумеющееся. И я бы оценила это по достоинству в любой другой ситуации, кроме такой. – Он сам же не скажет о таком.                    – О каком? Что с ним?                    – Он жив и... здоров, – пауза короткая, как будто он шёл и споткнулся, мне совершенно не добавляет спокойствия.                    Я вскакиваю с постели (не помню, что вообще садилась) и бегу к шкафу, достаю ближайшие штаны и кофту.                    – Он точно дома?                    – Да, я уверен. Как зайти знаешь?                    – Только код на воротах знаю, – отвечаю скомкано, сбрасывая шорты и натягивая штаны. Слава объясняет мне, как можно будет зайти, если Яр не откроет сам, и я аж спотыкаюсь об ковёр. – А почему он может не открыть? И почему он не с вами вместе?                    – Увидишь, если решишь приехать, сама поймёшь.                    Я не понимаю, на какой из двух вопросов он ответил, но в итоге не докапываюсь, скомкано прощаюсь и вызываю такси.                    – Пап! – я выхожу из комнаты, стараясь сделать вид, что моё сердце не стучит на износ, а ноги не немеют все сильнее от каждой секунды промедления. Сказать, что папа удивлён, увидев меня в штанах и кофте – ничего не сказать.                    – Тебе не жарко так спать? – шутит папа, безуспешно скрывая, что мой вид его напряг. Я улыбаюсь. Кажется, что криво и неестественно.                    – Меня неожиданно пригласили на праздник. Одноклассники. Дашь денег на такси? Пожалуйста!                    Папа хмурится, с сомнением смотрит на часы.                    – А куда ты хочешь ехать?                    – Домой к одному из них, – даже врать не нужно, да и на лице слишком явно видно, что я честна. Папа заметно расслабляет плечи.                    – Весь класс будет?                    – Нет, не весь. Кое-кто уехал. Девочки точно будут, не только парни, – опять прикрываюсь вывернутой до нелепости правдой.                    – Отпущу, но с парой условий, – говорит папа, идя в комнату. Я хвостом за ним и забираю протянутые деньги. – Напишешь мне номер такси. Потом как доедешь и все ли в порядке. А лучше позвони. Вообще держи в курсе, чтобы я не волновался. И не до утра, желательно.                    – Так новый год же, – отвечаю уже на ходу к прихожей, чисто по инерции. Я очень плохо соображаю, только импульс внутри требует двигаться, сократить расстояние между мной и Ярославом и своими глазами увидеть, что с ним случилось. Хватаю куртку и размашисто целую папу в щеку. – На связи, обещаю.                    – Все запомнила?                    – Да, да. Номер такси, как доехала, брать трубку... Пока!                    Я так спешу, что к жёлтой машине на аварийках во дворе бегу на всей скорости, забыв про осторожность. И даже не чувствую боли, когда падаю на льду и сильно сдираю кожу с обеих ладоней. Мне кажется, что с каждой минутой, пока я не рядом с ним, может произойти что-то непоправимое, и при мысли об этом меня едва не тошнит в водовороте паники, ужаса и предположений – одно хуже другого. Но все какие-то не оформленные, связанные с авариями, байком, хулиганами, отравлениями и прочим.                    И это я ещё не знаю о его хронических болезнях. Я столько о нем не знаю, от этого становится еще хуже.                    – Вам плохо? – доносится спереди. Я перевожу растерянный взгляд из окна на водителя, который смотрит на меня в зеркало заднего вида. – Вам плохо, говорю? – повторит он, когда я непонимающе хлопаю глазами.                    – Нет, все хорошо, спасибо, – отвечаю поскорее, уж слишком искренне звучит беспокойство в голосе пожилого мужчины. – Просто... спешу.                    – Быстрее не могу, – улыбается мужчина и, словно извиняясь, указывает рукой на переднее окно. – Лёд везде.                    – Да, я... знаю, – впервые смотрю на ладони, прежде забыв о них совершенно. Кожа содрана сильно, особенно на местах у основания больших пальцев, а так же около запястий. Под уже застывшей тёмной кровью пульсирует болезненная горячая щекотка, подбивая потереть, почесать или сделать хоть что-то, чтобы облегчить очень неприятное ощущение зуда.                    Я оказываюсь перед дверью дома Ярослава, минуя все законы пространства, времени и физики. Просто в какой-то момент со всей силы давлю на звонок, едва не промахнувшись – такая по всему телу дрожь вступила, будто меня лихорадит. По дороге я накрутила себя до состояния неврастеника, и теперь смотрю на дверь, ожидая ответов на все мои вопросы. Она на них не отвечает. Яр не открывает.                    Как во сне, нахожу ключ у двери, спрятанный за досочкой, и открываю дверь.                    Темно. Тихо. Будто нет никого. Меня колотит изнутри, и я ожидаю чуть ли не пятна крови на полу увидеть. Но в полумраке видна чистота и два зелёных глаза, выплывающих со стороны кухни мне на встречу. Кот шипит.                    – Атлас, тише, это я, ты меня уже знаешь.                    Подавляя желание кричать, ждать и бежать, приседаю и тяну руку. Жду, когда кот понюхает и даст мне пройти. Потасовка с животным мне сейчас точно не нужна. Пока кот щекочет усами чувствительную кожу вокруг ран, я заставляю себя дышать глубоко и осматриваюсь. Почти не глядя пишу папе сообщение.                    – Ярослав? – зову я, сначала шёпотом, потом три раза все громче. Неуместно в такой тишине и безмолвии. Кот гортанно, низко мяукает и идёт куда-то. Оборачивается на меня и дергает хвостом, опять мяукает.                    – Ты... зовёшь меня? – говорю с ним, чтобы хоть как-то совладать с нервами. Кот опять мяукает и шустро бежит на второй этаж. Я следую за ним, постоянно оглядываясь в темноте. Пару раз едва не спотыкаюсь о пороги, один раз наворачиваюсь на лестнице, умудрившись пропустить ступеньку. После чего мне приходит гениальная мысль подсветить себе дорогу телефоном, все еще судорожно зажатым в ладони.                    Я смутно помню расположение комнат, и в принципе без Атласа бы нашла путь в комнату Ярослава, но в компании чёрного пятна с двумя глазами, что зловеще отражают свет от экрана телефона, путь даётся легче. По крайней мере жуткие картины изувеченного Ярослава прекращают мелькать в голове сводящей с ума плёнкой и встают на паузу.                    В комнате Ярослава так же темно, как везде – только разводы отраженного снегом света от фонарей за воротами слабо освещают спальню. Мой взгляд, как преданный зверёк, сразу находит Ярослава. Он лежит на кровати на спине, одну руку положив на грудь, а вторая свободно опущена вдоль тела. Я осторожно подхожу, не замечая, что мои рваные вдохи сменились тишиной: дышать я перестала.                    – Яр? – шепчу я, рассматривая его тело в темноте. Дышит. Вроде никаких увечий, и воздух проходит в лёгкие ударной дозой облегчения. Осторожно включаю телефон и подсвечиваю его лицо. И едва не кричу. Шок и ужас, было отступившие, с размаху впиваются в меня острыми клыками и рвут на части.                    Моё собственное лицо болит так, словно это на нем темнеет пара порезов и синяки, а не лице Яра. Моя рука сама тянется, но я не касаюсь его, просто не решаюсь. Мои пальцы зависают над его щекой с тёмным порезом поперек и дрожат так сильно, словно у меня случился припадок. Кажется, меня действительно трясёт от ужаса.                    У него разбиты скулы и губы, на лбу какие-то царапины или что-то подобное. Труднее найти здоровую часть. На шее сбоку тоже кровоподтек. Тело скрыто футболкой, но даже она не даёт обмануть себя: под тканью все наверняка ни капли не лучше, чем на лице. Опускаю телефон ниже. На правой руке синяков немного, а вот левая – ведущая – разбита в мясо, особенно костяшки.                    – Что же с тобой случилось?.. – мой шёпот настолько наполнен ужасом, что мне даже слышать его не по себе. Я сажусь рядом с Яром на кровать, не представляя, что мне делать теперь. Пишу его брату:                     < Что с ним случилось?                    Он отвечает сразу. Или нет, я не знаю – все время тишины я сижу около Ярослава, смотрю на него и ненавижу себя за то, что не могу волшебным образом залечить все его раны.                     > Ты с ним?                     < Да. Он спит.                     > Пусть он сам тебе все расскажет. Так будет лучше.                     < Он ничего мне не расскажет. Это ведь Яр.                     > Я рад, что с ним рядом кто-то, кто хорошо его знает.                     > И кому не все равно.                     < Почему он один тут? В новый год.                     > Меньше осуждения, Яна. Этот вопрос тоже ему задай, это будет по адресу.                     < Ладно. Спасибо, что вышел на связь и сказал. Я очень это ценю. С новым годом.                    Ярослав издаёт звук, что-то между вздохом и стоном, и я сразу реагирую – наклоняюсь к нему и рассматриваю лицо. Он не проснулся, только нахмурился и чуть повернул голову в сторону. Я смотрю на него долго, задыхаясь в беспокойстве и незнании, в этой темноте, к которой постепенно начала привыкать и словно бы сливаться. Теперь я лучше вижу, как Ярослав беспокойно двигает глазами под закрытыми веками, как он хмурится едва заметно при движениях, и подмечаю дрожь его ресниц. В темноте они кажутся неожиданно густыми.                    – Яр? – зову я, поддаваясь импульсу в груди. Мне хочется плакать. Я наклоняюсь к нему и беру за руку. Она такая горячая, что я вздрагиваю. Кладу ладонь на его лоб, нахожу его нездорово горячим для своей руки. А потом тянусь губами, и их обжигает – настолько у него высокая температура.                    Яр под моими губами вздрагивает всем телом и медленно приоткрывает глаза.                    – Яна, – выдыхает он, рассматривая моё лицо полуприкрытыми глазами. У него вид человека в бреду, или кто завис на границе между сном и явью и не осознает ни себя в пространстве, ничего вообще вокруг. Он кладёт ладонь мне на щеку и, кажется, улыбается. Но так коротко и незаметно, что я не уверена, что мне не показалось. – Ты тут.                    – У тебя температура, – я говорю очень тихо, поддаваясь темноте и не желая спугнуть ночное спокойствие дома излишне громкими звуками. Или напугать Ярослава.                    – Возможно, мне жарко, – отзывается Яр хрипло. Он моргает медленно, с трудом распахивает глаза, как бы борясь с тяжёлым мороком сна. Его рука все ещё на моей щеке и пускает мне под кожу его космическую температуру, только теперь я сама держу его за запястье, не давая опустить. Его рука слегка дрожит, и это меня отрезвляет одним прицельным ударом холодной воды в лицо – меня перестаёт колбасить в водовороте вопросов без ответов.                    – Спи, – прошу я. Внутри вихрится и крутится нежность и неимоверно сильное желание помочь, забрать хоть часть его боли себе. Неожиданно для самой себя поворачиваю голову и прижимаюсь губами к ладони. А когда поднимаю глаза, не давая себе думать, потому что не пойму своих действий даже при желании – Ярослав уже закрыл глаза и, кажется, провалился в сон. Он не реагирует на свое имя, произнесенное ещё раз шёпотом, и лишь слегка морщится, когда я кладу ему на лоб смоченное полотенце. Я меняю его в течение следующих двух часов, сидя рядом и просто глядя на него, хотя самой хочется спать неимоверно, голова становится тяжёлая, как чугунный котёл.                    Я ложусь рядом с ним. Ожидаю шквала мыслей, новой воронки беспокойства, чтобы в ней захлебнуться, но что-то идёт иначе. Наоборот, моё спокойствие растёт тем больше, чем дольше я лежу без движения и смотрю на Яра. Почему-то мне кажется, или просто очень хочется чтобы так было: что я непременно смогу ему помочь. Самое главное, что он не один, я рядом и если что смогу среагировать и, в конце концов, позвонить в скорую.                    Сон накрывает меня мягко, незаметно и даже нежно, да и пробуждение такое же – осторожное. Открыв глаза уже засветло, я не сразу понимаю, что такое белое расплылось прямо перед моими глазами. Во сне я уткнулась лбом в плечо Яра, а это оказывается его футболка. Он спит точно в том же положении на спине, чуть повернув голову в мою сторону. Не успеваю испугаться, а сознание уже фиксирует и звук глубокого дыхания, и движения грудной клетки, и подрагивающие веки.                    Про свете дня его раны смотрятся, на удивление, совсем не так жутко, как в ночи. Синяки и порезы куда светлее и меньше, чем мне показалось. В груди становится легче.                    Только вот его левая рука – там я недооценила – расхреначена сильно настолько, будто он лупил по наждачке. Я долго смотрю на его руку, на чуть подрагивающий во сне указательный палец, и мне хочется опять поцеловать его раны, как делала уже пару раз. В тот момент это казалось таким простым жестом. А сейчас сердце стучит в груди сильно и больно, напоминая, что я живое создание. Человек прямоходящий, которому по эволюционным процессам положено понимать и оценивать все свои действия.                    Я не могу ни понять, ни оценить ещё минут двадцать, наверное, а потом наконец нахожу себе оправдание.                    Он мой друг. Как я могу за него не переживать? Думаю об этом и улыбаюсь, глядя на собственную руку, которой вздумалось убрать прядь волос с его лба прямо поверх рассеченной кожи.                    Потом оставляю его спать, потихоньку обхожу комнату. На столе в этот раз не беспорядок, а вполне себе чисто. Фотоаппарата нет, пара учебников и тетрадь. Догадываюсь, что это программирование, только потому что видела на мониторе компа при включении мигание похожих белых строк с невразумительными символами и словами, которые в тетради написаны рукой Яра с пояснениями. Кое-где строки аккуратно перечеркнуты одной ровной линией, пара строк соединены стрелками. Выглядит как шифр. На углу стола – чистые листы. Органайзер почти пустой – две синие ручки, два простых карандаша, точилка, ластик. Всё. У меня там чего только нет – и цветных ручек штук пять, и линейки две, и квадратные бумажки для записей у меня там же лежат в специальном отсеке, и скрепки. А тут такой минимум. И этот факт... Ничего лишнего. Все нужное и по делу. Все в этой комнате пропитано Ярославом до основания.                    От нечего делать беру карандаш и лист и, вспомнив, что не так давно ходила в художку, принимаюсь рисовать. Никогда не видела смысла в запечатлении ваз в окружении фруктов или каких-то чайников, а вот природу и людей рисовала с удовольствием. Я думаю про Яра, ощущаю его запах, и спустя время на бумаге вырисовывается его лицо. Я хотела, чтобы он улыбался там, но вышло наоборот – лицо получилось серьёзное, хмурое, будто он чем-то недоволен. В итоге минут тридцать ещё переделываю глаза, добавляя и убирая тени, исправляю уголки губ, и в итоге получается добиться мягкости во взгляде и выражении.                    Конечно до оригинала далеко, рисую я посредственно, но бывают моменты, как сейчас – накатывает, и я позволяю вдохновению себя вести. Такое бывало крайне редко, оттого и бросила занятия после пяти лет не очень усердного обучения.                    Потом ухожу на кухню, обследую содержимое холодильника и вспоминаю, что страшно голодна, но умудрилась не чувствовать этого вообще. Перекусываю фруктами, стоя у окна. На улице не просто снегопад, там настоящий апокалипсис. Крупные хлопья снега неспешно падают по красивым кривым линиям вниз, превращая вид перед глазами в живой белый экран. Пока жую яблоко, пишу папе, что жива, здорова, с друзьями и домой пока не собираюсь. Не уверена, что он не устроит мне взбучку за подобное, но уехать сейчас – все равно что руку себе отсечь.                    Телефон звонит, и я отвечаю не глядя.                    – Доброе утро, пап.                    – Ролевые игры? – спрашивает динамик самодовольно. Меня прошивает болью от шеи по всему позвоночнику вниз. Максим терпеливо ждёт, пока я приду в себя после его появления, больше похожего на звонкую пощёчину.                    – Что тебе надо? – спрашиваю холодно. Максим смеётся.                    – С новым годом, красавица.                     «Пошёл ты», – едва не срывается с языка.                    – И тебя. Это все?                    – Ты сегодня необщительная, – вздыхает Максим. Мне мерзко, и я не могу понять, он ли так сильно поменялся, или у меня просто глаза открылись.                    На это дерьмо я засматривалась все эти месяцы?                    – Странно, да?                    – Честно говоря, да. Что случилось?                    – Да так, – отвечаю, рассматривая яблоко. Внутри закипает и булькает обида. На него, себя, и за потраченное на него время. – Увидела своими глазами тебя со своей подругой, а потом узнала, что она от тебя беременна. По мне, это отличное оправдание моего нежелания общаться.                    Я вслушиваюсь в тишину, рисую себе его ответы. От оправдания до извинения. Но у него выходит меня повергнуть не просто в удивление, а в шок.                    – И что это меняет? – спрашивает Максим непосредственным тоном. Как будто все в порядке, ничего из ряда вон. – Раньше тебя ничего не смущало.                    – Я думала, что мы... вместе. Что если я только с тобой, то и ты так же, – выплевываю я. Максим тяжело вздыхает.                    – Яник, ну не начинай, нам же кайфово вместе. Тем более я тебе никогда не говорил ничего, что ты там себе придумала.                    – При-придумала? Я, Максим, делаю выводы на основе своих ценностей. И воспитания.                    – Да знаю я, – вальяжно тянет он, – какие у тебя и ценности, и какое воспитание.                    Еще одна пощёчина, не иначе, вызывает боль в груди. На глаза выступают слезы, и я их закрываю.                    – Какой же ты... подлый.                    – И тебе это нравится.                    – Ты болен, если всерьёз в это веришь! – рычу я, сдерживая желание швырнуть яблоко в стену, как недавно кидала бомбу в ванную.                    Когда дело касается Максима, я последнее время хочу кидать, швырять, разрушать все до основания. И особенно потому что знаю: ещё месяц назад такой приём, этот тихий уверенный голос, вибрирующий провокацией, выбил бы у меня из под ног пол и обеспечил бы мне влажное белье и похотливые мысли на ближайшие полчаса.                    – Давай не будем драматизировать?                    – Что ты хочешь от меня, Макс?                    – Тут вопросительное местоимение и один предлог лишние, Ян, – он даже не пытается поменять тон голоса, и это бесит ещё сильнее.                    – Забудь об этом. Больше ничего не будет.                    – Тебе же хочется.                    – Нет, не хочется. Бегать по одним и тем же врачам, что и моя подруга, которая теперь отказывается со мной общаться! Ты знаешь, что она собирается делать?                    – Избавляться, думаю, – он наконец-то делает голос обычным. Спокойным. Будто обсуждаем не его ребёнка и аборт, а цены на шоколадку в местном супермаркете.                    – Неправильно ты думаешь!                    – Ну, это её дело, – отмахивается Максим. Я задыхаюсь от возмущения.                    – Да как так можно?!                    – А как ты это сделала, Ян? Так и она сделает.                    – Ты... ты... свинья! – слезы начинают литься из глаз неостановимым потоком. Мне приходится приложить огромные усилия, чтобы говорить ровно, не дать ему услышать, насколько мне мерзко. Он ведь все равно не поймёт.                    – Хорош меня оскорблять, я терплю только потому, что ты мне нравишься. Но моё терпение не бесконечно, – в его голосе появляется сталь. В моем – издевка.                    – В таком случае не смею больше его испытывать, – отсекаю я и завершаю звонок. – Придурок, – говорю уже погасшему экрану. Пока доедаю яблоко, вкуса вообще не ощущаю, из-за слез заложило нос. Пишу Кристине ещё одно сообщение. Прежние так и висят без ответа и непрочитанные.                    > Крис, поговори со мной, пожалуйста. Ситуация неприятная, но, пожалуйста, не отворачивайся. Давай обсудим все. Я хочу быть рядом, поддержать, если тебе это нужно. Что тебе нужно сейчас?                    Ярослава нахожу в прежнем положении и провожу около него весь день. Он спит. Так долго, что я периодически поддаюсь страху и мраку и проверяю его дыхание, движение грудной клетки. К вечеру я перестаю чувствовать голод, так и не решившись готовить и рыться в холодильнике на чужой кухне без спроса. Созваниваюсь с папой, безбожно вру про ночёвку у Динары и пишу ей на всякий случай сообщение с просьбой прикрыть мой зад в случае чего. Рисую ещё два карандашных наброска – Атлас и импровизированный пейзаж.                    Ярослав просыпается уже затемно – в семь вечера я впервые за день смотрю на часы осознанно и удивляюсь, сколько уже тут нахожусь.                    – Так это реально, – раздается сзади. Я оборачиваюсь от окна, в которое пялилась бог знает сколько. Ярослав смотрит на меня без улыбки, которую слышала в голосе, скорее испытующе. И возможно немного недоверчиво, но в полумраке не разобрать.                    А вот я улыбаюсь, поддаваясь облегчению и свободе от напряжения, которое уже перестала ощущать так же, как и голод, хоть оно и было.                    – Что именно? Что ты едва живой? Да, к сожалению это реальность, – подхожу к нему и опускаюсь рядом. Ярослав садится. Пытается сделать вид, что движения не причиняют боли, но я перехватываю её в прикрытых на секунду глазах, в морщинках в углах поджавшихся губ, и поддаюсь ей, словно она – моя.                    – Да, именно это, – отвечает он загадочно. Улыбается без тени весёлости, тянется к ночнику и включает. Приглушенный серой тканью свет уютно обнимает нас и подсвечивает мою руку, которую я кладу на лоб Яра. Моя кожа выглядит бледной и навевает жуть. Ярослав поднимает бровь на мой жест, но никак не мешает.                    – Температуры нет, – с облегчением резюмирую я и убираю руку. Её покалывает, словно температура все же есть и меня обожгло. Приходится прижать ладонь к бедру и выбросить эту чушь из головы. – Как ты себя чувствуешь?                    – Блестяще, – отвечает он недовольно. Я отвечаю мягко, хоть и хочется ввязаться в конфликт и тоже начать выебываться.                    – И все же я серьёзно.                    – Ты ведь не это хочешь спросить?                    – Я спросила именно то, что хотела. Причину твоего... боевого раскраса я тоже хочу знать. Но позже. Сначала меня интересует твоё самочувствие. И чем я могу тебе помочь.                    Ярослав неотрывно смотрит на меня с таким видом, с каким человек не слушает слова, а пытается увидеть их, их смысл в глазах напротив и, возможно, двойное дно. Я обезоруживаю его улыбкой, приподнимаю самые уголки губ. Ярослав тяжело вздыхает.                    – Тебе сказать, что у меня болит, или что?                    – Ну это начало, да.                    – Голова. Трещит как тварь, – признается он нехотя. Я широким движением обвожу его лицо и руку.                    – А остальное?                    – Не особо болит. Тут вот немного, – он сжимает и разжимает левый кулак под моим недовольным взглядом. Я знаю, что он не станет мне лгать, и он действительно не начинает сочинять, что все круто. Зато переводит тему. – Ты как тут оказалась?                    – Ко мне прилетела сова с письмом и сказала, что тебя чуть не убили, – отвечаю в достаточной степени недовольно, чтобы дать понять: его игра в отвлечение для меня очевидна. Яр не ведётся и упорно продолжает.                    – Я серьёзно. Кто слил?                    – Угадай, – фыркаю я. Ярослав зло сжимает зубы, на щеках чуть ниже скул проявляются длинные ямки.                    – Слабак, – говорит Яр. По его лицу пробегает сожаление, но оно не идёт ни в какое сравнение с моим удивлением.                    – Слабак? Почему?                    – А кто ещё будет звонить девушке, чтобы пожаловаться на то, что его побили. Раньше он был другой, – в его тон ловко проскальзывает та самая нота, которую я уже так хорошо выучила и ловлю на подлете. Низкая, вибрирующая слишком высоким напряжением неприязни. Она неизменно относится только к одному человеку.                    Помимо прочего.                    Уверен, вы разберётесь.                    Поверь, если он не откроет глаза, это будет его потерей, но никак не твоей.                    И вот это, Яна, самое страшное. Что такой светлый человек как ты готов меняться и катиться в пропасть ради... чего?                    Ты видишь, какой он.                    – Максим?.. – выдыхаю я. – Это... он?                    Ощущение, что мне на горло наступили ботинком и жестоко надавили. В глазах начинает пульсировать и болеть. Из-за этого я даже не замечаю, что Ярослав бледнеет и распахивает глаза шире в догадке, что сболтнул лишнего.                    Я не даю ему сказать. Не замечаю, как вскакиваю с постели, сжимая кулаки. Ногти больно впиваются в ладони, но хуже ярость внутри – разрастается, захватывает меня всю, грозя спалить дотла и не оставить ничего, кроме страшных, уничтожающих догадок.                    – Максим тебя бил?! Отвечай мне! – требую, не отдавая себе отчёта, что повысила голос. На лице Ярослава все написано, как подробная карта: и сожаление, и детское нелепое упрямство не к месту, и непонятно каким образом заметная сейчас мужественность, и я смотрю на него, впитываю его тускло блестящий взгляд, неотрывно направленный на меня. Представляю, как Максим – тот, кого я обожала, кем восхищалась, по кому я скучала телом и душой – поднимает руку на Яра. Замахивается. И наносит удар...                    И меня трясёт.                    Я едва слышу, что говорит мой лучший друг, побитый тем, кого я считала возлюбленным. Я хочу пойти и отхуячить Максима сама. Пусть силы не равные, пусть мне придётся пинать, кусать и кидаться вазами и стульями в него, получить затрещину в ответ – я хочу чтобы он пострадал. И неважно, какую цену мне придётся за это заплатить.                    – Твар-рь!                    – Ян, Ян, тихо, – Ярослав в какой-то момент оказывается рядом. Встаёт и потряхивает меня за плечи. Я поднимаю глаза и впиваюсь в его лицо. Мне нужно услышать.                    – Это он с тобой сделал?                    – Я уже...                    – Повтори.                    – Нет.                    – Нет – не повторишь, или не он? – уточняю с трудом. Даже руки Ярослава, обычно заземляющие, теперь душат, и я откидываю их от себя. – Он?!                    – Это не твоё дело, Яна, – отвечает Яр твердо.                    – Моё дело, Ярослав. Моё. Ты мой друг, и все, что касается тебя – моё дело.                    Он хмурится, лицо темнеет, укрывается зловещими тенями, словно они живые и хотят скрыть то, до чего я докапываюсь.                    Зачем – не знаю, ведь правда и так написана на его лице и на моем сердце неописуемой тупой болью. Мне нужно услышать. Узнать, нырнуть на всю глубину подлости Максима и навсегда в нем разочароваться.                    Потому что легко простить собственную загубленную гордость, равнодушие с его стороны, систематические разочарования и риск, которому он меня однажды подверг.                    Но простить его за Ярослава я не смогу никогда.                    – Ян...                    – Почему? За что?! – из моих глаз только каким-то чудом не начинают литься слезы бессилия и ярости, они булькают внутри, нагнетают давление и угрожают разорвать меня изнутри. – Я знаю, что это он!                    – И? – Ярослав отпускает меня, садится на кровать и смотрит снизу вверх. Кажется, что он сдаёт позиции, но именно сейчас, когда я возвышаюсь над ним, я как никогда ясно вижу: он скажет мне только то, что посчитает нужным. Не больше, не меньше. – Он, не он. Ты что делать будешь?                    – Мне нужно знать!                    – Зачем?                    – Чтобы втащить ему, блядь! Зачем же ещё!                    – А теперь ты послушаешь меня, – Ярослав не берет меня за руку, а прямо таки хватает и грубо сажает рядом с собой, берет мои плечи и сжимает, причиняя боль. Но не такую, как лютой злобой в его потемневших глазах. – Ты не полезешь в это.                    – Это кто сказал? – я гордо вскидываю лицо ему навстречу.                    – Это я сказал, – его лицо близко к моему. Настолько, что если он немного наклонит голову, то упёрся своим лбом в мой. У него очень горячее дыхание.                    Именно оно приводит меня в себя. Опомнившись, снова касаюсь его лба рукой, и мне чудится температура.       – Извини, – я опускаю глаза. Только так есть вероятность совладать с эмоциями.                    – И ты, – он ослабляет хватку на плечах. Двигается всем телом навстречу и целует меня в висок.                    А я смотрю на него и понимаю, насколько я сильно ошиблась. То, что я приняла за ярость и гнев, теперь сверкает в его посветлевших глазах искренним беспокойством.                    – И все же я повторю: не лезь к нему. Есть вещи, которые ты можешь сделать для меня на правах друга. Принести воду, помочь с температурой или с ужином. Вписываться за меня и драться в этот перечень не входит.                    – Потому что я девушка? Я не имею права постоять за тех, кто мне дорог?                    – Кулаками? Ян, мы оба понимаем, что это не твой вариант. Просто доверься мне. И не лезь.                    – А что мне делать? Смотреть на все это, словно побои в порядке вещей? Ты мне даже не сказал!                    – А кто сказал, кстати, если не Макс?                    – А зачем ему было мне это говорить? Как ты сказал? Он нажаловаться должен был. На что? Давай так, – я добавляю в свой голос мягкости, не давая ему перебить, и Ярослав весь напрягается, замирает в ожидании причины такой резкой смены моего поведения. Я глажу его щеку около пореза кончиками пальцев, смутно понимая, что это можно назвать нечестно игрой, а меня – шулером. – Я обещаю тебе не лезть к нему и не нарываться, если ты мне расскажешь, что это значит.                    – Обещаешь? Только без обмана, – говорит он и дожидается, когда я кивну. – Я расскажу свою версию. Подробности не выпытывай.                    – Ладно.                    – Я подумал, что он тебе побежал ныть, потому что не мне одному досталось, – Яр отстраненным жестом сжимает и разжимает кулак, сам того не замечая.                    – То есть он сейчас в таком же состоянии? – уточняю, не пуская в голос злорадства. Яр качает головой.                    – Нет. Он получше.                    – Почему? Ты же сильнее.                    – Сила не всегда решает.                    – А что решает?                    – Викторина закончена. Воду то принесёшь? – он беспощадно закрывает тему, ставит размашистую точку своей полуулыбкой, но в глазах мука. – Голова опять болит. Можешь захватить обезболивающее из аптечки?                    – Да, конечно.                    – Ян, – тихий хриплый оклик ловит меня на пороге комнаты. Я поворачиваюсь с вопросом на лице. Глаза Ярослава мягко бликуют, обволакивая уютом, выбивая из меня ярость одним взглядом и подменяя её болезненной нежностью.                    И виной.                    Потому что я не могу отделаться от ощущения, что каждый порез на его лице имеет какое-то отношение ко мне.                    Хотя высока вероятность, что я просто безрассудно и необоснованно преувеличиваю собственную значимость в жизнях этих двух людей.                    – Что?                    – Ты обещала, – говорит Яр многозначительно. Я нехотя киваю.                    – Да, обещала. Ложись. Я сейчас.                    Я приношу ему воду, таблетки, а себе беру очередное яблоко, на которое Яр смотрит с неожиданным голодом. Мне становится просто неудобно жевать под пристально взглядом мне на рот, и я нервно откашливаюсь.                    – Ты когда ел последний раз? – спрашиваю в попытке его отвлечь от яблока у меня во рту и машу плодом перед его лицом. Ярослав переводит взгляд с моего рта на глаза и поднимает брови с видом полной растерянности.                    – Что?                    – Кушал. Когда последний раз?                    – А ты? – отвечает он, втряхнув головой и закрыв глаза. Я с сочувствием смотрю на него.                    – Голова болит? Выпей, что ты её держишь, – мягко толкаю его руку с зажатой там таблеткой, он послушно берет стакан и выпивает. – Так что, ты голодный?                    – Да, – говорит он низко, даже хрипло.                    – Я могу что-то приготовить, если ты разрешишь лазить по шкафам твоей кухни, – предлагаю я. Ярослав, который сделал движение встать, замирает и смотрит на яблоко в моей руке с каким-то новым выражением чуть ли не ужаса.                    – А что ты ела все это время?                    – Да вот яблоки и ела. Не стану же я без разрешения шарить в чужом доме.                    – Яна-а, – тянет Ярослав вымученно и трет лицо ладонями. – Какая же ты странная.                    – Сочту за комплимент. Так что с кухней, можно?                    – Нужно. Делай, что хочешь. Я к тебе скоро приду, – отвечает он. Я выхожу из комнаты и шустро ориентируюсь на кухне, пока доедаю яблоко. Быстро нахожу макароны и ставлю воду на плиту, а вот как включить режим разморозки мяса на свч – не могу сообразить, а наблюдающий за мной Атлас не помогает, лишь смотрит за мной и лениво дергает кончиком хвоста.                    Я возвращаюсь в комнату и едва не падаю. И вовсе не от вида голой спины Ярослава и полотенца на бёдрах, а от количества синяков, которые усыпали его кожу. Два самых крупных – под левой лопаткой и ниже, на ребрах, и множество меньше – вокруг. Они все насыщенно лиловые. Жутко – под кожей причудливыми формами щедро разлилась его кровь. Под шеей темнеет неровный росчерк глубокого пореза или царапины.                    Ярослав меня не замечает, он занят тем, что внимательно рассматривает бумаги, стоя у стола. Поэтому я тихонько ухожу, не в силах справиться с яростью, вспыхнувшей в груди. Как в горне, она достигает такой температуры, что выжигает меня дотла, пробивает на пот и дрожь, и я хочу сбросить не только одежду, но и свою кожу, лишь бы стало хоть немного легче.                    – Мразь, какая же ты мразь, – сжимаю телефон в неприятно мокрой руке, борясь с желанием позвонить Максиму. Но Ярослав прав – кому я сделаю лучше таким образом? Чего добьюсь? Не дай бог, Макс опять к нему полезет.                    Я слышу шаги босых ног по полу, но не оборачиваюсь. Хочу узнать, вытрясти, выпытать подробности конфликта, но Ярослав твердо дал понять, что большего он мне ничего не поведает. Он и это бы мне не рассказал, если бы я сразу сказала честно, что мне позвонил вовсе не Макс, а Слава, и не получилось бы такой путаницы.                    – Слава, – говорю я, не оборачиваясь. – Он мне позвонил. Сказал, что тебе не очень хорошо.                    – И попросил приехать?                    – Нет. Приехать не просил.                    Тепло тела Яра кожей спины ощущаю так же ясно, как свежий запах геля для душа и воды. Его руки опять горячие, они ложатся мне на плечи уютным знакомым касанием, зовущим опереться на его грудь спиной, подставиться под объятия.                    И дать ему ощутить, что от ярости меня мелко трясёт. Поэтому я отхожу сразу же, прерывая прикосновение, и прячу взгляд сбоку – смотрю на микроволновку.                    – Поставь, пожалуйста, мясо на разморозку. Я не разобралась с техникой.                    Мы готовим молча, не считая одной моей просьбы сесть. В основном я ограничиваюсь укором во взгляде, когда бледный Яр упрямо стоит рядом и нарезает мясо разбитой рукой, пока я делаю то же с зеленью.                    – Зачем ты встал, – опять спрашиваю я, раз в пятый заметив, что он прикрывает глаза. Как будто всерьёз верит, что если я не смотрю напрямую на него, то ничего не вижу. – Тебе надо отдыхать. Ты вообще был у врача?                    – Мой врач тебе звонил, – смеётся Ярослав. Я тяжело вздыхаю и откладываю нож. Ярослав несомненно замечает и мой жест, и как я встаю к нему лицом, опираясь бедром на стол и скрестив на груди руки, но не делает попыток прервать свое занятие и поднять взгляд.                    – За что, Яр? Вы же друзья. Или были ими, – добавляю, когда он хмурит брови. – Неужели нет другого способа решить конфликт? За что вы деретесь, Яр?                    – За справедливость, – отшучивается он. Закрывается на засов кривой улыбки, ослепляет меня, очаровательно подмигнув, и оставляет в одиночестве, уходя к плите. От ощущения беспомощности хочется схватить себя за волосы и изо всех сил дёрнуть.                    Но это потом. Сначала надо уложить Ярослава отдыхать. Я касаюсь его спины, и он весь напрягается под моей ладонью, мышцы становится такими твёрдыми, что я спешу убрать руку.                    – Я сделала больно?                    – Нет, – он оборачивается. Мне кажется, что его синяки немного посветлели. Хотя такого быть не может, наверное, я просто привыкла за день к их виду. – Что?                    – Иди ложись. Я закончу сама.                    – Давай вместе.                    – Давай вместе, когда тебе станет лучше. Я же вижу, что тебе больно даже стоять долго. Со мной тебе не нужно притворяться, что все классно, – я мягко подталкиваю его к выходу из кухни. Ярослав недовольно бурчит, но уходит, кинув на меня напоследок непонятный взгляд через плечо.                    Минут через тридцать все готово, и я направляюсь в спальню, чтобы его позвать, но нахожу Яра на диване в гостиной. Он уснул сидя, откинув голову на спинку. Я возвращаюсь на кухню, беру порцию макарон с мясом под соусом и возвращаюсь. Встаю перед Яром и подношу тарелку к его лицу.                    Он просыпается долго. Чуть морщится, потом поднимает уголки губ наверх и наконец открывает глаза. Он очаровательно сонный, и улыбка его выглядит по-детски искренней.             – Лучшего вида при пробуждении и не придумать, – говорит он, глядя на меня полуприкрытыми глазами. Я приподнимаю тарелку, потом ставлю на столик перед ним, скрывая неожиданное смущение за суетными действиями, а потом и вовсе оставляю его одного и ухожу в кухню.                    Яр приходит следом, и кушаем мы в молчании. Я вопреки долгому голоду едва съедаю половину порции. Мне неспокойно, эмоции то набирают силу, то стихают, и я теряюсь между спокойствием и резким ощущением неправильности происходящего. Один вид побитого Ярослава лишает меня покоя, и я хочу, чтобы это все оказалось какой-то досадной ошибкой, сном, но синяки никуда не деваются, как и попытки Ярослава сделать вид, что ему не больно обнимать меня в благодарность за ужин, сделанный вообще-то совместно.                    Посуду Яр позволяет мне помыть без споров и странных дебатов на тему уборки при сожительстве. В тот момент, услышав это, я впала в ступор и изумление, но после, стоит мне об этом вспомнить, я ловлю себя на искренней, необоснованной улыбке.                    Мы бы правда нормально смогли жить вместе, я а этом твердо уверена. Даже не нормально, а отлично. Наверное, с друзьями всегда проще, чем с кем-то более близким.                    Хотя мне трудно представить, что кто-то может быть мне ближе, чем Островский Ярослав.                    Его самого я нахожу на диване в гостиной. Он дремлет полулежа. Я сажусь рядом, изо всех сил стараясь его не потревожить, но он все равно сонно распахивает глаза и дарит мне мягкую улыбку. Меня одолевает желание укутать его в свою заботу со всех сторон.                    – Как ты себя чувствуешь?                    – Тебе правду или не волновать? – у Яра получается сказать это таким тоном, что даже вопреки избеганию неприятного ответа я не злюсь, а улыбаюсь ему.                    – Ясно. Таблеток пока больше не надо, будет перебор. А вообще... Яр, тебе бы врачу показаться.                    – Зачем? Все быстро заживёт, это ерунда, – он машет на свое лицо, как на нечто абсолютно ничего не значащее. Я касаюсь его в районе рёбер.                    – А это? Ты весь синий, лицо ещё не сильно пострадало по сравнению со всем остальным, – отвечаю я печально. Мне становится жутко стыдно под пристально-понимающим взглядом Яра, и я поскорее убираю руку. Однако взгляд не прячу, а наоборот поднимаю лицо ему навстречу, пусть так и будет хорошо заметно, что щёки покраснели. – Я не подсматривала за тобой. Случайно увидела.                    – Что случайно увидела? Меня в душе?                    Вот теперь щеки без преувеличения горят. Взгляд не отвожу теперь из ослиного упрямства.                    – Нет! В комнате. Я зашла и сразу вышла...                    Ярослав находит всю ситуацию невероятно забавной и начинает трястись от смеха. Я замахиваюсь на него подушкой, но не бью, а кладу себе под спину и сажусь поудобнее.                    – Иди ты в баню, Ярослав.                    – Ты со мной? – спрашивает он, прекращая смех и приобретая серьёзный, даже задумчивый вид.                    – Куда?                    – В баню.                    – Удар по голове не прошёл бесследно, – резюмирую я с наигранным сожалением. – Чувство юмора либо пострадало, либо отбилось напрочь.                    Ярослав опять мелко потряхивается смехом и включает телевизор. Помимо экрана гостиную освещает лишь торшер в углу.                    – Ладно, раз пока без бани... – бубнит он очень тихо.                    – Тебе бы к врачу, а не в бани! – смеюсь я.                    – ...предлагаю посмотреть кино. Выбирай, – он вкладывает пульт мне в руку. Я выбираю какой-то новый триллер, о котором слышала краем уха. Кино оказывается на удивление интересным и захватывает с самого начала. Я погружаюсь в сюжет, и отвлекает меня только касание к плечу ближе к середине фильма. Ярослав уснул, сидя на диване, и наполовину завалился на меня вбок.                    Я осторожно его касаюсь по плечу, и он сонно открывает глаза.                    – Я не спал, – бормочет он очень нечетко, медленно моргает, морщится, касается виска пальцами.       – Конечно нет, – улыбаюсь, чуть отодвигаюсь и указываю на свои бедра. – Ложись.       – Куда? – все так же невнятно отвечает Яр, скомкано получается что-то типа «кда?». Я беру его за плечи и мягко опускаю на диван, а его голову на свои бедра.       – Сюда.                    Ярослав сначала весь напрягается, даже взгляд приобретает осмысленность. Я ему улыбаюсь и принимаюсь перебирать пальцами волосы, касаться лба и рисовать узоры на висках. Внутри все замирает в холоде мимолетной мысли: оттолкнет, ведь может он действительно не любит тактильность. Но Ярослав быстро расслабляется, тяжелеет и словно стекает на диван и на меня, дыша глубоко и спокойно. Он смотрит на меня снизу вверх, сначала медленно моргает, потом засыпает очень быстро.                    Он улыбается.                    Я тоже. Пока перебираю и глажу его волосы, осторожно массирую голову, выписываю восьмёрки и спирали на висках, а оттуда мои пальцы принимаются блуждать по всему лицу, освещенному с одной стороны моргающими кадрами фильма, о котором я совершенно забыла.                    Я рисую дуги под его глазами и задеваю кончиками пальцев его ресницы. Оказывается, они нереально длинные, просто очень светлые и плохо заметные. На щеке застывшая кровь от пореза царапает меня, напоминая о жестокой реальности. Провожу по бровям к переносице, к кончику носа, с него перепрыгиваю на губы.                    Замечаю, что моя рука дрожит синхронно с сердцем в груди.                    А еще что Ярослав чертовски красив, преступно красив, даже будучи наполовину покрытым ссадинами.                    Губы Ярослава под моими пальцами двигаются, и я вся замираю, перестаю дышать, молясь, чтобы он не чувствовал этого всего, не смотрел на меня удивленно в поисках объяснений моего поведения. Он не просыпается. Улыбается чуть шире и, не открывая глаз, поворачивается на бок. Утыкается лицом мне в живот и глубоко, спокойно вдыхает, в руку просовывает между спинкой дивана и моей поясницей, словно обнимает мягкую игрушку. Мне становятся жарко и душно, пока он дышит мне в живот, прямо в место с родимым пятном у пупка, а я продолжаю гладить его голову, волосы и ухо, потому что вопреки жару и странной реакции своего тела мне приятно происходящее. На мочке левого уха пальцы находят неровность, и я присматриваюсь. То, что сначала показалось родинкой, теперь оказывается дыркой от прокола.                    Он носил серьгу?                    Я бы на это посмотрела. Серёжку, чёрную косуху вместо песочной кожанки, тёмные солнечные очки – и в таком виде верхом на байк. Это же классическое изображение всеми любимого бунтаря в любом учебном заведении, по которому любая девочка готова будет потерять голову, воспитание и белье.                    Типа Максима, только вот с Ярославом если попасть, то навсегда, потому что отношение решает. Рядом с Ярославом чувствуешь себя особенной, настоящим человеком. Он без усилий создаёт впечатление того, к кому хочется идти, бежать, обнимать и не отпускать. И сделать все, чтобы не утратить его доверие, вне всяких сомнений очень дорогое, если не сказать бесценное. Внезапно вспоминается.                    Я люблю тебя.                    Я ему это сказала. Без задней мысли, вылетело и забыла, искренне и легко. А сейчас думаю то же самое, те же слова – люблю тебя, Ярослав, – и меня бросает в дрожь и жар. Я не могу отвести от него глаз и оторвать своих рук, и при этом одолевает желание бежать прочь, как можно дальше. Потому что такими мыслями очень легко и незаметно испортить, сломать, развеять по ветру самое замечательное, что есть в моей жизни. Дружбу с ним.                    А он слово мои мысли слышит, начинает возиться, прижимается сильнее лбом к моему животу и обнимает рукой крепче. Мне кажется, что он меня зовёт, но я не уверена – в ушах шумит кровь и бит сердца, а руки становятся неприятно мокрые, и я все же убираю их от его головы. Кладу ладонь на его плечо.                    На светлой ткани хорошо заметно, как подрагивают мои пальцы.                    Что же я делаю?..                    Чтобы чем-то заняться, ищу пульт и выключаю телевизор, и в полумраке, в мягком свете позади, замираю, глядя на парня около моего живота, залипаю и сижу. Пытаюсь дышать так же глубоко и спокойно, как он, но ничерта не выходит.                    В какой-то момент я чуть сползаю вниз, откидываю голову назад и вырубаюсь сама, измученная страхом и непониманием. Так нельзя, нельзя!                    Просыпаемся мы с Яром резко и вместе. Он – либо ото сна, либо просто так, а я – потому что он дергается всем телом, и вырывает из объятий Морфея меня.                    – Ты чего? – спрашиваю я тихо. Ярослав осматривается с видом непонимания, потерянный и сонный. А потом скользит взглядом с моего живота выше, по груди, и растеряно смотрит в лицо.                    – Яна?                    – Все ещё я, – прячу неловкость за улыбкой. – Могу уйти.                    – Нет, – он хмурится и сильнее сжимает меня рукой, повторяет твёрже: – Нет.                    Я пытаюсь сесть – во сне я сползла ещё ниже и спала с согнутой спиной и поясницей, пока ноги стояли на полу. Тело онемело безжалостно и сразу во всех местах. От малоприятных ощущений морщусь. Яр, смотрящий на меня внимательно снизу, замечает, садится и помогает мне принять вертикальное положение.                    – Извини. Я не помню, как уснул, – он опускает взгляд на мои бедра, а потом улыбается мне. Виновато и ужасно очаровательно. Мне хочется положить руку ему на щеку и продолжить его улыбку невидимой линией большого пальца.                    Становится стыдно.                    – Пойдём в постель? – спрашиваю я, потирая лицо руками, потому не вижу, как Ярослав сглатывает. Реагирую только когда он встаёт, убираю ладони от глаз.                    – Иди отдыхай, ещё глубокая ночь, – говорит он низким, видимо со сна, голосом.                    – А ты? – зову уже в спину – он уходит куда-то в сторону спален, а я просто не успеваю побороть боль и побежать следом.                    – Приду сейчас, – долетает до меня уже из коридора. Я разминаю мышцы и кости, плетусь в спальню Яра и валюсь на кровать. Вырубает меня сразу же, хотя последней чёткой мыслью было, что я собираюсь его дождаться и спросить, нужно ли ему что-то и о самочувствии.                    Меня мягко трясёт, и я нехотя открываю глаза. Рядом со мной около постели сидит Яр и пытается меня пробудить.                    – Яна, Ян, – зовёт он. Я мычу, отмахиваясь от него. – Тебе папа звонит. Думаю, ты захочешь ответить.             – Ах ты ж ептвоюмать! – меня подкидывает на кровати, так резко я вскакиваю. Яр отдает мне телефон. – Да, пап! Привет! Со мной все хорошо, я жива и здорова!                    – Рад это слышать, – по голосу папы ясно, что он очень – очень – недоволен. – Где ты?                    – Я у Ярослава. Пап, он приболел, и я приехала помочь, – признаюсь я, быстро сообразив, что врать дальше не хочу, как и подставлять Дину. Папа долго молчит.                    – Лисица, я все понимаю, но мне не нравится все это. Уже глубокая ночь, днем ты не отвечала.                    – Я не слышала... Прости, пожалуйста. Я в норме.                    – Это главное, – папа вздыхает. Я прощена. – Что с твоим другом, серьёзное что-то?                    – Вроде того. Я завтра приеду домой, ладно? Ночь уже.                    – Вот именно, – строго отвечает папа. Я честно понимаю, что он извелся, пока днем я молчала, и виновато опускаю глаза, хоть он и не рядом.                    – Извини, пап, правда. А ты не спишь из-за меня?                    – Это неважно. Завтра чтобы дома была. Услышала?                    – Услышала, пап. Доброй ночи. Я люблю тебя.                    Ярослав лежит на спине, положив руку под голову, но когда я плюхаюсь назад, поворачивается на бок и смотрит на меня с неприметной в темноте, но все равно заметной улыбкой.                    – Что смешного? – бурчу я сердито. Неловко, что меня отругали, как мелочь, при Яре. Он жмёт плечом.                    – Я не смеюсь, а улыбаюсь. Есть разница.                    – И по какому поводу улыбка? – спрашиваю не менее ядовито, чем до этого.                    – Сам не знаю, – смеётся Яр. Я тоже ложусь на бок лицом к нему, и он поднимает руку к моей голове. Касается волос и мягко гладит. Мой стыд и гнев отпускают меня, как под дозой седативного, и я блаженно прикрываю глаза.                    – Ты не спал?                    – Спал. Вибрация разбудила. Ты спишь, как убитый самурай.                    – Это как?                    – Тебя нереально разбудить, но при этом ты дерешься.                    Не удерживаюсь и смеюсь. А потом улыбаюсь Яру, и в груди становится больно.                    Господи, я, кажется, попала. Видимо на лице у меня что-то отражается, потому что Яр напрягается, с лица спадает расслабленная непринужденность. Слабого освещения из окна хватает, чтобы заметить даже морщинки между бровей.                    – Все нормально, – опережаю и спешу закрыть глаза. – Давай спать.                    В этот раз заснуть куда сложнее. Ярослав делает эту задачу и вовсе невыполнимой, когда кладёт свою горячую ладонь мне на талию, чем вызывает такое сильное сердцебиение, что мне приходиться тратить силы, чтобы дышать ровно. Я вскакиваю после ночи, что так и осталась бессонной, около шести утра – на улице ещё темно. Хотя вскакиваю – сложно сказать, учитывая, что из под руки, держащей меня поперёк живота за бедро со странной для спящего человека силой, мне приходится выбираться, проявляя чудеса бесшумности и мягкости в касаниях.                    На столе оставляю записку, что уехала и специально не стала будить, дверь запру сама ключом, что спрятан снаружи дома, прошу беречь себя и звонить, если вдруг что. В конце зачем-то пририсовываю звёздочку рядом со своим именем.                    Дома после быстрого душа валюсь спать, удивляясь про себя, что за два дня без душа Яр мне не сказал ни разу, что я быть может уже и вонять начала. Это было бы дико неловко и одновременно смешно. Даже будучи одной я по-дурацки хихикаю над странными мыслями.                    На следующий день я занимаюсь делами по дому, а через – провожу целых два дня с папой. С Ярославом мы переписываемся почти все время, и даже когда он не отвечает какое-то время, я ловлю свои руки на попытке проверить телефон, и силой не даю себе этого делать.                    События двух дней и ночей покоя не дают, воспоминания его прикосновений заставляют тело теплеть изнутри, начиная с центра груди, а его синяки и порезы замораживают меня яростью и ужасом. Видит бог, я не звоню Максиму только потому что не могу вынести мысли нарушить данное Яру слово.                    Потому что если я это сделаю, то не выдержу и расскажу ему честно, и тут даже не хватает смелости представить, чем все это кончится. Начнётся все с одного разочарованного взгляда, и это уже тот предел, который я не хочу переступать. Приходится держать себя в тисках изо всех сил, бороться с мыслями, как Яру было больно просто сесть из положения лежа и кто в этом виноват, и позволять гневу сжигать себя дотла в абсолютной тишине.                    Папа выходит на работу на пятый день после нового года, и мне кажется, что он просто забыл, что такое отдыхать, так как работа последние годы была центром его жизни помимо меня. Почти весь день мы общаемся с Яром по телефону, и я подрываюсь приехать, но Яр не соглашается из-за сильной метели на улице и велит сидеть в тепле дома.                    Прямо посередине разговора с ним вечером у меня звонит дверной звонок. Слышу его не только я – Ярослав замолкает на полуслове.                    – Ты кого-то ждёшь?                    – Нет, – отзываюсь я растерянно и иду к двери. – Минуту, я... – в глазке вижу знакомую фигуру, вытянутую оптикой, но все равно узнаю Максима так резко и больно, что от двери отшатываюсь, словно та меня обожгла.                    – Ян? – голос друга пропитан беспокойством. Я отхожу подальше от двери. – Всё нормально?                    – Да, да, все отлично, – я пытаюсь придать голосу непринужденности. Видимо ничего не получается, ноты получаются тягучими и безликими, пустыми.                    – Ну да, я слышу. Кто там?                    – Кто-то... видимо пьяный, не знаю, – вру я, и приходится зажмуриться, до того мне стыдно его обманывать. – Может, ошиблись квартирой.                    – Не выходи, ладно?                    – Конечно не буду, зачем мне это надо, – пытаюсь понизить градус напряжённости и смеюсь. – Я сейчас пойду ко сну готовиться, почитаю и лягу. Доброй ночи, выздоравливай и пиши если что.                    Я тороплюсь положить трубку, потому что мне меньше всего надо, чтобы Ярослав слышал повторный звонок. Я он будет, я уверена. Максим не уйдёт. Даже спустя полминуты стоит и ещё трижды звонит, пока я раздумываю, что делать.                    – Ян, я знаю, что ты там, – говорит Максим через дверь достаточно громко. Я упираюсь в неё лбом и руками. Пальцы подрагивают, и я вовсе не уверена, что смогу сдержать слово и не лезть к Максиму с разборками, если открою.                    – Что ты хочешь? – наконец говорю я.                    – Поговорить. Не через дверь, желательно.                    – Нам не о чем говорить. Уходи.                    Честно, я бы ожидала от него шутки, что если я не одета, то могу не стесняться, или чего-то подобного в его стиле. Однако он меня удивляет.                    – Ян, пожалуйста, впусти. Это действительно важно. Я сразу открываю и спрашиваю:                    – Кристина? Что с ней?                    – С ней все путем, насколько я знаю, – отвечает Максим и скользит медленным взглядом по моему телу, прикрытому лишь топом и шортами. Я знаю этот маршрут, и Максим его тоже хорошо знает, с утверждённым правом раздевает меня глазами, пытаясь переступить порог.                    Я сразу выставляю руку и упираюсь в косяк.                    – Нет, не заходи.                    – А что так? Папа дома? – он вопросительно изгибает одну бровь.                    – Это одна из причин, – опять вру я, только теперь делаю это с удовольствием и без угрызений совести. – Я слушаю, что ты хотел?                    – Закрой глаза, – просит Макс. Видя, что я не реагирую никак кроме недоверчивого взгляда, он меняет выражение лица. Неуловимо, но смотрит как-то мягче, словно действительно просит. Я такое вижу впервые. – Пожалуйста.                    Я качаю головой, потому что довериться и не думать, что он не жахнет мне или не сделает что похуже – не получается. Максим недовольно кривит губы, увидев, что идти навстречу у меня нет никакого желания. Да и вместо желаемых им закрытых глаз получает лишь дерзко поднятую вверх бровь.                    – Я спать собираюсь, Макс, давай быстрей. Зачем ты пришёл?                    Макс окидывает меня взглядом с макушку до живота и обратно.                    – Честно? – спрашивает он и каким-то образом оказывается вплотную ко мне. Ни момент его рук на мне, ни начало поцелуя я просто не успеваю идентифицировать, и ощущаю себя уже в его объятиях, а его губы и язык терзают мой приоткрывшийся от удивления рот.                    Мокро. Странно. Горько, очень горько.                    Я резко дергаюсь всем телом и пытаюсь отступить, но Максим только крепче меня сжимает, причиняя сильную боль на талии, впивается пальцами в открытую кожу, а поцелуй становится болезненным, пока я пытаюсь сомкнуть губы, а он не даёт этого сделать с неожиданным напором, используя не только язык, но и зубы.                    А я даже испугаться не успеваю – со всей силы сжимаю зубы на его языке. Кажется, ощущаю вкус крови, но не уверена – от адреналина закружилась голова. Максим с ругательством меня отталкивает, а потом, пока я даже не успела поддаться физике и завалиться назад, влепляет мне по лицу ладонью. Боль такая сильная, что я перестаю вообще видеть, что происходит вокруг, только моргают какие-то пятна, да вкус во рту разливается всеми оттенками металла.                    – Сучка, – рычит Максим. А я, видимо, так хорошо его изучила, все оттенки голоса и настроения, что неприкрытое возбуждение в тоне славливаю моментально. Зрение проясняется, а боль сосредотачивается на нижней части левой щеки и губах.                    Касаюсь пальцами – они дрожат, и собираю с нижней губы немного крови. Боль притупляется. Я ничего не чувствую, кроме бесконечного удивления.                    – Ты всех бьёшь, кто делает что-то не по-твоему? Ярославу за что досталось? – спрашиваю, осторожно касаясь щеки. Она пылает, но я не чувствую касания к ней собственных пальцев, как будто лекарство вкололи. При воспоминании о Ярославе пробуждается гнев.                    Максим мне не отвечает. Наверное потому, что я ломаю все его шаблоны. Не боюсь, не тушуюсь, но вскидываю лицо ему навстречу и улыбаюсь с максимальной дерзостью, на которую способна. Губу прошивает болью. Я сдерживаю желание влепить ему в ответ.                    Видит бог, я не хочу быть такой же тварью, как он.                    В глубине души признаюсь себе: боюсь. Он слишком непредсказуем, а жёсткие побои на пороге моего дома мне не нужны.                    А он способен, видимо, на любую подлость. И хотя я в какой-то степени ожидала от него чего-то неприятного - головой понимала, что возможно, но сердце отказывались в это верить.             Это же Максим. Тот, кем я бредила...                    – Это все? Или ещё хочешь пар выпустить? А я потом пойду и заявление на тебя напишу. Как тебе перспектива? Ты подлая свинья, Максим, ясно? Не подходи ко мне больше. И к Яру, – добавляю неожиданно злым голосом с неприкрытой угрозой.                    Дверь я с громким хлопком закрываю ему в лицо, предварительно оттолкнув его за порог. Максим не сопротивляется и никак мне не мешает. Только смотрит неотрывно с трудночитаемым выражением в глазах, что однажды привлекали меня своей загадочной тьмой, а теперь отталкивают так далеко, что и через закрытую дверь я не ощущаю, что мне полегчало.                    – Свинья, – говорю двери тихо. Я плохо представляю себе, как мне вообще ходить в школу и видеть его, и при этом не поддаться желанию начать потасовку, кричать на него и царапать, если хотя бы посмотрит в сторону Ярослава. Я хочу его защищать всем телом, душой, сердцем и мыслями, потому что даже полученная мной самой пощечина не так болезненна, как мысли – одни лишь мысли – что пришлось пережить Ярославу.                    С некоторых пор я сам перестал понимать его.                    Что же произошло с их дружбой? Не могла же она быть такой на протяжении многих лет?                    На следующий день Саша, как и обещала, возобновляет тренировки, и видимо после перерыва она дрючит нас так беспощадно, отыгрываясь за новогодние салаты, что домой я приползаю спустя три часа на ватных ногах. И это при том, что толком не ела оливье за все праздники! Да разве она слушает. После моей попытки выступить заработала штраф в виде сотни подач в стену.                    Синяк на скуле я скрываю тоналкой, но девочки все равно каким-то образом замечают, начинают допрашивать с пристрастием и не верят моей сказке о том, что влетела лицом в открытую дверцу кухонного шкафа.                    Я бы тоже не поверила. Тем не менее признаваться в том, что Максим меня ударил, я не хочу даже когда капитан решает припереть меня к стене. К счастью не буквально.                    – Ян, я все понимаю, мы тут дохуя самостоятельные и взрослые, но если у тебя неприятности...                    – ...То я разберусь с ними сама, – перебиваю с мягкой улыбкой. – Но сейчас никаких неприятностей нет. Честно.                    – А то, что твоему лицу любой фонарь позавидовать может, мы типа не замечаем?                    – Мы это кто? Ты и твои субличности? – смеюсь я, не боясь, что Саня обидится. Её губы дергаются в улыбке, задавленной волей хозяйки.                    – Ты можешь мне сказать, в чем дело, Ян. Я ответственна за тебя. К тому же считаю тебя своей подругой, – Саша качает головой. Становится другой, смягчается на глазах. Я ее такой ни разу не видела, не слышала до того тихого голоса и не встречала столько искренней заботы в её насыщенных серых глазах в обрамлении густых чёрных ресниц.                    И на секунду, всего одну, мне хочется признаться во всем, потому что внутри ощущаю: обида на Максима не просто не прошла, а трансформировалась в настоящую ненависть. В ту самую, о которой опасно молчать.                    А потом я напоминаю себе: узнает кто-то, кроме меня, узнает и Ярослав.                    И тогда он пострадает ещё сильнее, потому что, теперь я на сто процентов уверена, – он полезет к Максиму и попытается сровнять его с землёй, пусть и ценой своего благополучия. Ценой, которую из нас двоих не готова заплатить только я.                    – Шпана, – выдаю я, чтобы закрыть эту тему. Саша бледнеет, и я спешу её успокоить: – Я в порядке, Сань. Просто пара синяков, он быстро отстал. Так что, я тебя прошу, сама не волнуйся и других не подбивай.                    – Баллончик есть? На всякий случай, на будущее. Я девочкам тоже скажу, чтобы все себе купили.                    – Нет, но обязательно куплю. Всё, Саш, мне надо бежать, ладно? Спасибо за заботу, капитан, – я искреннее её обнимаю, прежде чем уйти.                    Собственно по этой же причине своего раскрашенного лица я больше не ездила к Яру, хоть он и приглашал, а я честно жутко соскучилась. И по ней же пряталась от папы вечерами.                    Потому что я не могу с точностью сказать, что они не заметят даже укрытую щедрым слоем тоналки синюю кожу.                    Благо, к школе все следы сходят настолько, что я уже не боюсь показывать своего лица, все еще намазанного тональником для моего спокойствия, а в команде вроде бы позабыли обо всем и оставили в покое эту тему.                    На крыльце у школы я замечаю Максима, и мои глаза словно обжигает – я начинаю часто моргать, запоздало славливая готовность заплакать. Я хватаю воздух ртом, как будто сейчас утону, задерживаю дыхание и, набравшись смелости (как мне кажется), иду ко входу. Мои щеки горят от ощущения, что Максим смотрит на меня, но точно сказать не могу: я уткнулась взглядом вперёд и не свожу его с двери. В ушах шумит чем-то, сотканным из гнева, ярости, обид, презрения, и этот коктейль шипит в голове реактивной смесью, делая невозможным понять: послышалось мне, или Максим действительно меня окликнул.                    – Доброе утро, – улыбаюсь учителю, уже зайдя на этаж и удачно встретив именно её. Надежда Михайловна дарит мне улыбку поразительно уставшего для первого дня после каникул человека.                    – Доброе утро, Янин.                    – Можно я пересяду? – спрашиваю сразу в лоб. Между бровей учителя залегает глубокая морщинка.                    – Куда?                    – На последнюю парту.                    – Так, – Надежда Михайловна вся как-то подбирается, надувается и приобретает свой обычный собранный вид.                    Мне становится не по себе. Я даже не рассматривала возможности отказа, и теперь пугаюсь. А если действительно не выйдет? А пересяду сама – вернёт обратно.                    – Помнится, что я Бессонова и Островского рассадила из-за того, что они не могли закрыть рты.                    – Ну а моя фамилия Истрова, – улыбаюсь я, – и у меня за все месяцы ни одного замечания. Ну почти, – я нервно дёргаю плечами синхронно с тем, как учитель угрожающе надвигает брови на глаза. Наверняка тоже вспомнила подставу в кабинете директора. – Мы не будем шуметь. Я обещаю. Пожалуйста!                    – Ладно, – она смягчается. Такое ощущение, что я резко упала вниз и взлетела в небо, так мне становится радостно. – До первого замечания. Ярославу тоже передай.                    – Обязательно! Спасибо!                    Я практически забегаю в класс и сама не замечаю, как оказываюсь в самом конце, встаю около парты Ярослава со стороны свободного места. Он сам в наушниках и меня не замечает. У меня есть время, чтобы немного притушить свою довольную улыбку, а потом я касаюсь пальцами его плеча. Он поднимает лицо, на котором все еще виднеется пара расплывшихся, бледно-жёлтых синяков.                    Моя улыбка сама собой сходит до нуля синхронно той, что изгибает губы Ярослава, пока он снимает наушники.                    – Привет, – выдавливаю я. Отчего-то начинаю нервничать, пальцы вцепляются в сумку с учебниками.                    – Прив...                    – Можно? – перебиваю нечетко, показывая на свободный стул. Моё поведение меня саму раздражает, я не понимаю, почему растеряла способность внятно выражать мысль, и это помогает прийти в себя.                    Поэтому я успеваю пояснить, пока Ярослав только поднял брови удивленно, искренне не понимая, что я несу и с каких пор мне нужно его разрешение, чтобы сесть рядом.                    – Я могу сюда сесть? На постоянку, я имею ввиду.                    Реакция Ярослава так насыщенна, что я не успеваю понять её до конца. Замечаю лишь удивленно взлетевшие брови, метнувшийся на первую парту взгляд, а потом обращенные ко мне глаза.                    Я залипаю на цвет чуда, окрашенный небесными вкраплениями его улыбки, и не слышу, что он говорит. Сердце в моей груди раздувается, становится большим, сильным, и я чувствую каждый его удар с четкостью молотка. И с его же громкость слышу в ушах.                    – Так можно? – переспрашиваю, едва слыша свой голос. Яр кивает, улыбаясь шире, и я сажусь.                    – Падай, говорю же. Есть вероятность, что Надежда Михайловна тебя выгонит обратно. Я пойду с ней пообщаюсь...                    Я ловлю его за руку, когда он уже с решительным видом встаёт, и тяну обратно на стул.                    – Она разрешила. Я уже с ней поговорила.                    Ярослав ухмыляется, глядя на меня с ослепительной улыбкой, которая и на моем лице отражается.                    А потом мы просто сидим и смотрим друг на друга, улыбаемся, не говоря больше ни слова.                    Это молчание – самое наполненное, самое искреннее, что я делала с ним, просто потому что я именно сейчас ощущаю себя счастливой.                    И по его взгляду мне хочется верить, что он чувствует то же самое.                    И вдруг...                    Хочу его поцеловать.                    Эти чуть изогнутые губы, нижняя чуть крупнее верхней, мягкая дуга, которая может сжиматься в линию гнева или раскрываться в полную радости улыбку.                    – Но только до первого замечания, – говорю я, когда силой воли стряхиваю с себя транс и заставляю прекратить любоваться его красивым лицом, выбрасываю свои фантазии из головы. Ярослав кивает, но, в отличие от меня, радости не скрывает.                    Честно, я восхищаюсь тем, что он не боится показать все, что внутри, а я – впервые – боюсь открыть все, что чувствую сейчас, нырнуть на всю глубину, где все окажется намного сложнее, чем просто дружба. Меньше всего хочу испортить то, что у нас уже есть.                    Появление Максима в классе остаётся мной незамеченным за подготовкой к уроку ровно до того момента, пока сверху не раздается его голос.                    И я чувствую настоящую, тёмную удовлетворённость свершаемой местью, когда на его зов я не поднимаю лицо, а лишь мычу безразлично, продолжая рыться в сумке.                    Шах и мат.                    – Ян, пойдём поговорим.                    – Нет, – отвечаю, продолжая копаться в сумке, в которой удивительно вовремя ранее раскрылся пенал, и все его содержимое приходится искать и вытаскивать по отдельности.                    – Пожалуйста.                    Изумленно поднимаю голову. Максим смотрит только на меня и, кажется, действительно хочет сказать что-то важное. По крайней мере такого выражения лица я у него не видела ни разу: обычная маска высокомерия очень плохо скрывает что-то, до боли похожее на неуверенность.                    Или это раскаяние?                    Щеку начинает покалывать и действует отрезвляюще. Пожимаю плечами, возвращаясь к сумке.                    – Говори, я слушаю.                    – Ты можешь отойти? – произносит Максим. Я поднимаю лицо и вздрагиваю, заметив, что вопрос не ко мне. Сглатываю, не испытывая ни малейшего желания остаться в одиночестве с Максом. Ярослав рядом со мной не делает попыток исполнить озвученное. Наоборот, к моей радости, занимает более расслабленную позу на стуле. Опускаю лицо, чтобы скрыть облегчение.                    – Нет, я так не думаю, – говорит Яр с завидным спокойствием. Повисает тяжёлое молчание. Настолько, что мне становится не по себе. – Нет, – повторяет Яр с новой глубиной голоса. Видимо, они общаются одними взглядами, пока я свой не могу оторвать от ручек в руке.                    – Так ты решила? – обращается ко мне Макс недовольно.                    – А как я ещё могла решить? – отвечаю в тон. Хочу сказать, что мне не понравились побои, но не при Ярославе же кидать подобную информацию.                    – Я же знаю, чего ты на самом деле хочешь, Ян, ты можешь не скрывать.                    – Если ты это действительно знаешь, – наши взгляды сталкиваются, теперь одинаково злые, – то я искренне не понимаю, почему ты до сих пор тут.                    – Доволен? – едва слышно спрашивает Максим у Яра. И если прежде я считала его взгляд злым, то теперь вижу: злость Макса на меня – пыль в отношении той тьмы, с которой он смотрит на Ярослава. Столько там эмоций, мне незнакомых, что я перестаю узнавать человека передо мной.                    Я хочу сказать Яру не связываться, не отвечать и вообще не реагировать никак, готова их разнимать и успокаивать. Однако на фоне спокойного и абсолютно незадетого Ярослава создается впечатление, что успокаивать нужно только меня.                    – Нашёл в моем лице виноватого? – спрашивает Яр. Его положение сидя перед стоящим Максом явно не причиняет ему никаких неудобств, и я не могу им в этот момент не восхищаться. – Я готов с тобой пообщаться. Соизволишь? – Яр встаёт и хлопает Макса по плечу. – В память о дружбе.                    Максим отрывисто кивает и уходит первым. А мой голос вслед другу срывается и больше похож на блеяние помеси кошки с овцой, пока я борюсь с желанием схватить его за руку и никуда не отпускать.                    – Ярослав?..