По приколу

Пятьдесят пять минут. — Делать им больше нечего, — с явной злостью говорит Илена, магией задëрнув все окна в гостиной. Толпа с камерами за окном заметно волнуется, пытаясь прорваться к дому, но защитные чары ведьмы работают исправно, наделяя каждого смельчака раздутыми прыщами и зудом в заднице — мелочно, непрофессионально, но на большее руки связаны. Илена ненавидит лишнее внимание к своей персоне, к своему дому. Я вижу, как дрожат её пальцы, как срываются смертельные проклятия с коротких ярко-алых ногтей и как они исчезают, так и не покинув крепких рук. Илена не хочет проблем и снова куда-то бежать, она лишь надеется, что ажиотаж вокруг Ксана угаснет со временем, главное не подавать вида, не провоцировать журналистов. Дом заперт, телефоны отключены и убраны с глаз долой. Энона знает — в этот день я не жду, не хочу видеть Электру. Шиша, как всегда, слишком многое понимает, Исса легко идёт навстречу, не задаëт лишних вопросов, а вот Электра — тяжёлый случай. Она не поймёт и только обидится, подумав, что я закрываюсь и обрываю с ней связь. С Эноной в этом плане проще. Обещание, стать «злодейкой» в истории, заперевшей дочь дома, греет сердце и слегка веселит. Пятьдесят минут. Телеканалы, как один, скорбно вещают о преступлениях Ксана, в десятый раз рассказывают о жертвах, смакуют меня, ставшую в этой истории единственной ниточкой, ведущей к истине. От ведущего к ведущего меняется моя роль в этом деле, тон повествования, но все как один уверены в одном. Я его главный просчëт. Ошибка, импульсивное действие. Выбор пал на бедную мигрантку, чудом поступившую в высшую Школу Зенита, не по вине Ксана, а из-за её возмутительного поведения. Она сама виновата в случившемся. Сообрази она тогда в парке, не умерла бы первая жертва. Не наведайся в храм, оцепленный Академией, в живых бы осталась и последняя несчастная. Я ненавижу Зенит, его жалкие попытки выглядеть лучше, чем он есть, отделить несчастных жертв от той, кто «спровоцировала» сама. — Так, всё, — психует Илена и переключает на единственный новостной канал Короны, иронично ставший ещё и единственным, который не пытался обвинить меня во всех грехах Ксана. — Переключишь — разобью экран. — Он виснет, — апатично отзываюсь я, обнимая колени сидя на диване. Роскошное ярко-красное платье всë помялось, потеряв свой лоск, но снимать его Илена запретила. Если смотреть казнь, то смотреть как полагается: одетой во всё красное, со сдержанным макияжем и убранными волосами. — Вот опять… Лицо ведущего идёт полосами, а звук пропадает. Илена с тяжёлым вздохом садится рядом со мной, слегка приобнимая свободной от бутылки рукой. Сегодня мы с ней на редкость похожи. Обе уставшие, в красных, как кровь, нарядах, и твëрдым желанием проклясть репортёров за калиткой. Жаль, ей нельзя, а я не могу. Сорок минут. Сорок минут. Я смотрела на цветные полосы, ползущие по экрану, и надеялась, что время до казни пролетит быстро. Я ждала этого дня долго и время ничуть не утолило желание увидеть этого человека вновь. Сегодня он молчал, не мозолил глаза и, вероятно, понимал, что остались считанные часы его жизни. Апатия, захлестнувшая ещё месяц назад, казалось достигла пика, подводя меня к черте. А что за этой чертой? Я не знала. Я знала, что моя вторая осень выдалась на редкость паршивой. Зенит встал, как бы парадоксально это не звучало для столь продвинутой планеты, старающейся во всëм искать практическую выгоду. Каждый час, каждая минута и секунда пускали здесь в ход, жестко перемалывая, как перемалывают метал многочисленные заводы и фабрики промышленного города, Метал-сити. Убийца оставил страшный шрам на сердце каждого, кто хотя бы краем уха слышал об этом ужасе. Зенит заслуженно гордился своей репутацией самой безопасной планеты, с почти нулевой преступностью. Корона щедро предоставляла работу, кров и еду тем, кто соглашался жить по законам планеты. Академия следила многочисленными камерами и роботами-агентами за выполнением законов и безжалостно карала тех, кто нарушал их. Все знали: под взором Академии все равны, пускай к мигрантам и относятся с лëгкой предосторожностью. До этого момента. Информация о поимке маньяка просочилась в СМИ в тот злополучный вечер, когда меня и Аарона доставили в больницу в критическом состоянии. Масса гудела, требуя крови и отомщения за полгода ужаса и смерти невинных детей, но Академия молчала. Молчала, не выдавая ни имени, ни лица, отговариваясь громкими фразами, не имеющими никакого веса. Это был жестокий обман, нож в спину всех тех, кто свято верил в твëрдость принципов Академии. Беспринципная машина, клявшаяся вести за собой и защищать граждан, впервые за многие века сошла с пути. А впервые ли?.. Этот страшный вопрос не сходил с уст людей и в последние время звучал всё уверенее, громче и отчаянее. Люди не простили. Сколько бы добра ты не делал, стоит раз потерять контроль и оплошать, этого не простят. Смешают с грязью, обольют помоями и плюнут на расстерзанный труп. Кто-то винил лишь верхушку Академии, утверждая, что смена Мудрецов двадцать лет назад не пошла на пользу. Особо умные винили всех агентов, включая и бедного инженера, ответственного за починку роботов-уборщиков. Последнего нашли повесившимся в своëм «кабинете» — маленькой коморке. Попытавшись использовать его смерть, чтобы усмирить гнев толпы, Академия получила обратный эффект. В знак протеста, вечный двигатель, как иногда в шутку называли планету, остановился, гордо высказывая протест. Началась забастовка длинной в сорок дней, половину которой я пропустила, провалявшись на больничной койке и отъедаясь на Солярии. Высшая школа, «детсад» Академии, не закрылась, но Сину не молчала, поддерживая протестующих и усиливая резонанс. Иронично, но масла в огонь подлила и моя скромная персона, попавшая в новостные сводки под именем «единственной выжившей». Информация о том, что меня практически угробили во второй раз откуда-то просочилась и ввела даже самых либерально настроенных граждан в режим берсерка. Академия не могла больше тянуть​ и наконец-то, спустя сорок дней огласило имя убийцы. Потянулись бесконечные суды, новая молчанка Академии, попытки сгладить углы и наконец, в последний день осени огласили казнь. Смертный приговор пытались постоянно заменить на пожизненный срок и работу на «чёрных» шахтах Металл-сити, но продавить массу во главе с Короной не получилось. Тридцать минут. На улице усилили патрулирование и значительно понизили температуру, надеясь, что это станет сильным аргументом сидеть дома, но Академия не учла ненависть обычных людей. Тысячи из них стеклись к воротам Академии, выкрикивая пожелания сдохнуть и дать им на пару минут Ксана. Академия, в стенах которой проводился в исполнение смертный приговор, пыталась разогнать толпу роботами, но тех сминали в металлолом, пока к делу не подключились агенты безопасности. Приближение казни не успокаивало толпу, а лишь раззадоривало, превращая в одно большое красное беснующееся пятно. Двадцать пять минут. — Не подавись. Илена ставит передо мной бокал вина, щедро разбавленный водой. Ещё одна милая традиция Магикса. Выпить залпом бокал вина, когда объявят время смерти. Не знаю, какому безумцу эта идея показалось прекрасной, но она прижилась и сущестововала с незапамятных времён. Раньше сигнал давали глашатаи, теперь можно следить за убийством в прямом эфире. Так-то, тюрьмы имели свои телеканалы, работавшие периодически как раз для показа казней, вот только случай с Ксаном слишком резонансный, особенный. — Всю казнь стоишь с прямой спиной, вытянув перед собой бокал, — Илена подняла меня с дивана и магией расправила пышную юбку, убрав складки. — Не отводи глаза и собирай всю ненависть к этому человеку, чтобы она умерла вместе с ним. Поражает меня эта женщина. Я бы своему ребёнку запретила смотреть на такое, а она поддержала и учит как правильно. Мировая мать, люблю её. Двадцать минут. Лица ведущих сменяются видами тюрьмы Академии и красной массой. В толпе разливают вино, всё чаще звучат угрозы и неразборчивые выкрики, в которых слышно моё имя и имена девочек, кто-то взывает к Дракону, но последних всё же меньшинство. К тюрьме пришли мигранты, поддерживая Криоса. Их видно по одеждам и алкоголю, щедро текущему по снегу и асфальту. Илена удивлëнно хмыкает, заметив, сколько оказывается некоренных жителей населяет столицу. Пятнадцать минут. На камеру выводят лица Мудрецов, Сину, короля и королевы, Аарона, как Верховного жреца планеты. Приглашением последнего чистая блажь Криоса, оказание чести мигрантам, верующих в Дракона. Десять минут. Короткие речи от каждого особого гостя, подготовка камеры и наконец, ровно в полдень выводят его. Высокий рост с неестественными худыми руками и ногами. На лице свежие кровавые подтëки и выделяющиеся вшитые чужеродные куски кожи, неровными швами идущие от лба и ниже шеи. Глаза зелëные, без зрачка и почерневшим белком. Он улыбается в камеры разбитыми губами и пытается помахать в камеру, но двое агентов сразу садят его на стул и защëлкивают руки в наручники. Илена стоит рядом, излучая собой уверенность. На длинных шпильках, в брюках со стрелками и объемным пиджаком на голый торс. Волосы собраны в пучок, на лице из яркого только губы — в тон костюму. Одной рукой она держит бокал из чёрного стекла, другой — придерживает меня за плечи и знаками показывает повторять за ней. Собрать всю ненависть? Я посмотрела на Ксана. Жалкий человек с выступающими костями, безумной улыбкой, который ведёт себя в камере слишком вольно. Он убил стольких, убил жестоко и ради чего? Академия молчала, не выдывая мотивов убийцы, оставив толпу гадать. Оставив меня с вопросами, почему вдруг Камень ожил. Почему начал требовать крови сейчас, и как Ксан связан с ним. Как он смог залезть ко мне в мозг, почему пытался вызвать счастье перед смертью, а не просто убил одним ударом. Как с этим связан Кода, не помнивший той ночи. Почему у Камня вдруг началась биполярка, кто порекомендовал меня для решения этой проблемы. По каким критериям выбирали девочек и правда ли, что на мне сломался стройный хор жертв. Где я смогла настолько согрешить? Я ненавижу Ксана. Он испортил мне этот год, уничтожил жизни, уничтожил привычный уклад жизни на Зените. Стал той переменной, после которой как обычно нельзя. Ненавижу. Хочу убить сама. Закончить своё дело, начатое в храме. Увидеть лично, как жизнь уходит из чужих глаз, как обрывается дыхание, а тело дëргается в смертных муках. Он должен был умереть от моей руки. Только от моей. Это правильное решение, право выжившего. Моё право, как той, которой залезли в голову, раскопали похороненные воспоминания, являлись во снах и жили в реальности. От былой ненависти не осталось ничего. Христианская мораль, прощать, прощать, прощать, прощать, давит, будто я не отказалась от неё. Прошло слишком много времени, я слишком много эмоций отдала Ксану, не сохранила их до этого дня. Мне бы беречь их до казни и выплеснуть с ней, сейчас не стоять с уставшим лицом и дрожащей рукой сжимать бокал. Он должен умереть от моей руки. Только тогда я смогу забыть его, лицо к лицу прочувствовать эмоции, не сдерживая их. Я должна быть там, напротив него с ножом в руках. Вскрыть грудь и вынуть органы по одному, трофеями разложить их перед ним. Чтобы знал, чтобы прочувствовал всё до последней крупицы боли. Залезть ему в голову, в труху превратить воспоминания, потоптаться на них и засесть навязчивой мыслью на год. Показать желаемое и отобрать самым жестоким способом в последнюю секунду. Я обязана убить его сама. Тихий смех в голове впервые звучит за день. Над телевизором вспыхивают знакомые глаза. Я смотрю на них в недоумении, а после опускаю взгляд на Ксана, распевающего песни на всю камеру. Его глаза другие. Имитация той зелени. Хорошая, но недостаточная. Это не он. Грохоту в голове вторит гимн Зенита, заглушивший голос «Ксана», перешедший со счастливых песен на пронзительный крик боли. Рука Илены сжимает плечо. Вкус напитка оседает горечью на языке, после которой приходит сладость, несоразмерная ни с чем в этом мире. Аномалия. Ошибка. Уничтожить. Значит, до встречи. Я улыбаюсь и салютую Илене пустым бокалом, чувствуя, как голова лопается под напряжением. К нашей последней встрече я буду готова.