Скалы, берегущие родник

      …Утро началось с того, что Найву разворошили мягкий нежный пух с внутренней стороны самой нижней пары крыльев.       А потом пнули острым коленом в бок и полезли обниматься.       Ну, тут винить можно было исключительно себя.       Потому что кого ещё винить, что Стрижик увидел его крылья?       А ведь Найв мог бы об этом подумать. Как-никак, это его крылья, его оперение, его кровать.       И его глупая привычка снимать перед сном искажающий медальон, что создавал складку пространства и позволял крылья спрятать, и спать а-ля «натюрэль».       В смысле — распластаться по всей постели и распушиться во все стороны.       Совсем нелишним было бы додумать, что при добавлении в данное уравнение детали «Стрижик-Ласточка, что ночами бродит по дому и упорно из раза в раз приходит спать к нему в комнату на ковёр у кровати» рано или поздно случится разоблачение.       …Потому что один раз Найв, заслышав знакомое уже шуршание, не потянулся к медальону, что лежал под подушкой.       Его же тихий безумец как-то в полумраке умудрился его оперение рассмотреть. И вцепиться в нижнюю пару крыльев, да с такой силой, что Найв чуть не зашипел. Оторвать чужие ладони от собственной конечности и не остаться без нежного мягкого пуха не получилось.       …Утром же, внимательно проследив за движениями его крыльев и моргнув, когда Найв активировал медальон, Ласточка просто зарыдал.       — Ну эй, эй, вот они. Я их просто спрятал. — Принялся утешать своего тихого безумца аннерг.       Медальон же пришлось снять, потому что истерика иначе не прекращалась.       Стрижик, как заворожённый, принялся за Найвом ходить и трогать за крылья.       И ладно бы верхнюю пару. Неа. Он запихивал ладони глубже и ворошил мягкий пух.       Между прочим, там очень чувствительное место у крылатых!       …Если сестра увидит, то будет недовольна. Потому что Найва буквально гладили по интимным местам и ходили следом.       Неприлично это.       — Не надо. — Попросил Найв ночью, едва подняв и переложив своего тихого безумца с ковра на кровать.       Прикроватную лампу он не выключил, так что смог на чужом лице рассмотреть гамму эмоций. Расстройство, страх, какое-то непонятное недовольство и что-то ещё.       Ласточка насупил брови, но руки от нижней пары крыльев не убрал.       — Это ощущается как прелюдия. — Попытался объяснить Найв как можно мягче. — Хочешь, я тебе кошку принесу? Она мягкая и пушистая. Будешь её гладить.       Его наложник мотнул головой. Кажется, кошку он не хотел.       Если бы он говорил, было бы гораздо легче коммуницировать.       Вздохнув, Найв перенёс вес на одну руку и осторожно положил пальцы другой на чужой висок.       Только пара ниточек связи, чтобы понимать чужие эмоции и делиться своими.       (Он уже проверял пару раз, пытаясь создать нити потолще, но в такие моменты Ласточка словно замирал, и в голове его была зияющая тишина. Словно он не помнил даже, как думать.)       — Когда ты мне пух ворошишь, это слишком приятно. — Пояснил Найв, по капле передавая собственные ощущения от прикосновений к столь нежному и чувствительному для крылатых месту.       Ласточка пошевелил пальцами, перебирая мягкий пух, и вполне ожидаемо залился румянцем.       Приоткрыл рот, беззвучно выдыхая.       …Но руки не убрал.       Заёрзал по постели, словно задался целью полностью забиться между простынёй и Найвом, в процессе пнув его коленкой и сразу же охнув.       — И куда ты собрался? — Полюбопытствовал Найв осторожно, не разрывая прикосновения и не обрывая тоненькую нить связи.       Ласточка вздохнул и повернул голову, прижимаясь лбом к его ладони. Облизал губы, и вновь пошевелил пух тонкими пальцами. Зажмурился, начиная дышать чаще.       …О.       Ооо.       Найв же просто хотел показать Стрижику, что не нужно его трогать по столь нежным местам. Да вот забыл, что ему семь тысяч лет, и то, что ему приятно — хрупкому низшему человеку может быть очень возбуждающе.       На попытку же убрать руку Ласточка недовольно застонал и принялся ворочаться.       Дошло до того, что и Найв перекатился на спину, растопырив по постели крылья.       Ласточка же целеустремлённо уселся сверху и, поймав его ладони, с силой прижал к собственному лицу.       — Ещё? Ты хочешь, чтобы я снова создал связь? — Уточнил Найв, и, дождавшись пары согласных кивков, всё же переспросил. — Точно?       Пришлось снова ворочаться на кровати, потому что в таком положении до мягкого пуха на нижней паре крыльев добраться было проблематично.       А вот на боку в обнимку получалось и нити связи держать, и позволять прохладным ладоням ворошить пух.       Ласточка весь дышал возбуждением и кусал губы, но не отлипал. Наоборот, вжимался в Найва всё сильнее.       И в какой-то момент совсем тихо застонал на выдохе и разом обмяк.       Ну, Найв ожидал, что это будет разовая акция.       …Как можно было догадаться, всем его ожиданиям не суждено было исполниться.       Потому что через день Ласточка целенаправленно отогнул его крыло и одной рукой принялся гладить пух, а второй поймал ладонь Найва и прижал к своему лицу.       С одной стороны, Найв как бы изначально собирался получить себе немного личной жизни и семейного кукошенья, и как раз ради этого путешествовал в тот город, до которого не добрался, обзаведясь Ласточкой.       С другой — Ласточка казался тихим безумцем, который не говорит. И как понять, что он хочет — лечь с Найвом вместе, или же просто желает получить себе немного ласки, которой, судя по всему, был так лишён?       Ну и потом — Найв был аннергом. И без связи заниматься обменом жидкостями ему было абсолютно против перьев.       Переплетя с Ласточкой пальцы, Найв прижался своим виском к чужому, протягивая снова тоненькие нити связи и делясь чувствами от прикосновений.       …И получил рассеянный, смазанный поцелуй в щёку и хрупкий отзвук возбуждения.       Не факт, что Стрижик желал любви именно с ним. Но ему хотелось ласки.       Плюс связи в том, что с ней не нужны слова. И не нужно прислушиваться и приглядываться, судорожно пытаясь понять, нравится ли нужное действие партнёру. А если он ещё не говорит — всё ещё сложнее.       Найв не лез со своей связью слишком глубоко, готовый ослабить нити в тот момент, когда Ласточка внутренне замрёт и «замолчит».       Ласточка сопел, розовел и «замолкать» не торопился. Только на мгновения словно бы отдёргивался, чтобы потом прильнуть к ладоням.       Словно подспудно ожидал, что от прикосновения к бедру или коленке будет больно. Но больно не было, и Ласточка «звенел» всё громче.       (Было в дрожании нитей связи что-то хрупко-знакомое, на что хотелось самому отозваться и эту самую связь усилить.)       …Ему не нравилось быть раздетым. Были неприятны резкие запахи что тела, что духов, и то, что в спальне Найва не обнаруживалось ни первого, ни второго — было хорошо.       Мягкие осторожные поцелуи в угол рта, в щёку, в шею, в кисти рук — нравились.       Нравилось, что на него не наваливаются всем весом, и дают возможность касаться в ответ.       Нравился нежный пух, и нравилось ощущать и прикосновение к нему, и то, что сам Найв испытывал и передавал через нити связи.       Были по нраву прикосновения прямо через ткань, и то, что ему не нужно что-то говорить.       (Признаваться в вечной преданности и безумной любви. Только не снова. Он не хочет ни говорить этого, ни слышать.)       …Связь. Связь нравилась. С ней можно было точно знать, ощутить заранее в чужом разуме жажду сделать больно.       …Фэн Мэйчи слышит собственный сдавленный стон словно бы со стороны, возносясь к пику.       Он вернулся. Собрал себя из осколков, соединив осколки собственного сознания с помощью нитей чужой связи.       Он вернулся.       Вернулся.       …Он больше не уйдёт.