Созидание

      Приглушённые голоса спорят за порогом. Не нужно прислушиваться, чтобы разобрать, о чём, — точней, о ком, — они говорят. — Мало ему эхо... среди нас... Так он её... вздумал... в жёны... взять? Образумь его, пока... не стало поздно. Ты не сможешь... быть бабушкой... для внуков, которые... не родятся. — Мой сын решил так. И я не буду... ему перечить. Так решило... его сердце. Если он хочет... быть... с этой женщиной... я буду молиться, чтобы в их доме жил... не раздор, а счастье. От приближающихся к хижине шагов спор, и так оканчивающийся, тотчас же стихает. О чём, спустя минуту, тише прежнего продолжается препирательство, ты не слышишь, сморённая полудрёмой.

***

      Неспособный зажить шрам на бедре будит тебя намного раньше первых солнечных лучей. Утренние сумерки, синеюще-пурпурные, переменяются розовым рассветом — но ты не можешь любоваться, скорчившись от боли. Снимаешь с бедра пропитавшуюся кровью и мазью повязку. На этот раз мазь пахнет по-другому — куда более разнотравно, — и тянется за пальцами клейкой паутиной. Смотришь на покрывшуюся вспузырёнными корками рану. Только начавшая затягиваться чистой кожей, только переставшая ныть при любом неосторожном движении, разворошённая искривившаяся линия. Пожизненная метка позора, которую ничем не вывести. Сложив надвое, натягиваешь повязку обратно — чтобы не занести инфекцию. Искромсанная когтями и зубами нога пылает. От бёдер до щиколоток по тебе разбросаны многочисленные царапины. На груди, тоже стянутой повязкой поверх лохмотьев платья, и шее, по тебе расползлись темнеющие гематомы. Утираешь со лба испарину. Руки не слушаются... Всё повторилось в точности, как в ту проклятую ночь. Все омерзительные прикосновения, отпечатавшиеся на твоём теле и твоей памяти. Все удары. Все ссадины. Их снова было двое, и в этом была жестокая ирония. Схлестнись ты с насильником один на один — и тебе бы не составило труда спастись самостоятельно, пустив в ход всю кипящую ярость. Но ты спасена уже дважды одними и теми же руками. Твоя честь спасена уже дважды одной и той же обезьяной. Оставшиеся от платья лохмотья напоминают о почти произошедшем надругательстве. Браслет на запястье напоминает о произошедшем ухаживании. Слышимые отчётливо, сквозь сон и стены, противоборствующие аргументы звучали набатом. В своей непримиримости Викима права. Поэтому-то слова Дар тебя так поразили. Зачем ей потворствовать сыну в бросающем вызов всем законам этого места, общественным устоям, суровым наукам и высшему замыслу намерении?.. Натянув одеяло из шкур, которым ты была укрыта до самых ушей, на плечи, ты осматриваешь залитую светом хижину. Снова ты потеряла сознание, снова очнулась в незнакомом месте. Служащее постелью гнездо, в котором ты спала лихорадочным сном, необъятно широкое. У порога расставлен угрожающий арсенал из нескольких десятков различных копьев. По стенам развешены амулеты с искусной резьбой и привязанными тесьмой синими перьями. На стоящей обособленно резной жерди уселся Солнце, подобно стражу. В укромном, отделённом свисающими лентами и преграждающими кольями уголке — застеленная колыбель, с развевающимся от робкого ветерка голубым навесом. И свернувшееся в форме круга гнездо поменьше, сплетённое из лиан и огромных листьев овальной формы. Предназначенное для того, чтобы мать могла проводить с новорожденным всё своё время, безраздельно... Абсолютно всё выглядит не так, как в твоём недавнем доме. Даже колыбель, ожидающая появления младенца. В хижине, которую ты обживала, колыбель была незастеленной и незавешенной. Только белое покрывальце лежало внутри, для пеленания. Здесь же, интерьер заявляет о высоком статусе хозяина. Это вправду хижина Ноа. Хижина предводителя клана, взявшего тебя в жёны из милосердия. Хижина твоего будущего мужа, не являющегося человеком. Но поражающего тебя человечностью. Это не было болезненное видение. Это произошло наяву. Ноа вправду поступил тем способом, который ты сочла и неприемлемым, и великодушным. Подданные Ноа, которые пока только теряются в догадках и не знают ничего толком, будут наверняка неприятно удивлены его поступком. Сочувствие и понимание в обезьяньих взглядах, когда Ноа вёл тебя в свою хижину под покровом ночи, тебе не привиделись. Здесь к тебе вправду проявляют сочувствие — но как к чужеродной. Может, ты и являешься исключением из обезьяньих правил — но навряд ли являешься исключением из обезьяньих стандартов. Ты другого вида. Его не поймут. Его репутация будет запятнана тобой, принесшей разлад в клан чужачкой. Обезьяны будут продолжать беспрекословно прислушиваться к нему, но начнут копить направленную на него скрываемую ненависть. Из-за человека, из-за эхо. Из-за тебя... Оказывая тебе помощь, Ноа крайне жестоко себя наказал. Он, не издавая ни звука, спит у изножья постели. На полу... Разве он не должен был лечь рядом с тобой?.. Ноа защитил тебя в ущерб себе самому. Прежде так поступали только твои — кровные и приёмные, — родители. Он ни разу не заставил тебя усомниться в его честности. Даже если тебе это требовалось, чтобы окрестить его таким же животным, как все другие. Все другие, кого ты встречала, извечно тебя предавали. Не имело значения, кто охотился на твою никчёмную тушку — и люди, и обезьяны были зверями с одинаковым поведением. Перемалывали в порошок твоё доверие. Выбивали из тебя душу, домогались, унижали, лгали. Намеревались использовать, а в случае неповиновения — выбросить твой труп, как мусор. Ты обязана Ноа всем. Ты даже не знаешь, чем отплатить за его чистосердечность... В уголке, где ветер колышет навес над колыбелью, слышится копошение. Маргаритка кропотливо роется в своей клети, с непривычки подумывая спрятаться. Нужно тихо встать, чтобы её успокоить. У изголовья стоит глубокая, доверху наполненная рыбой с ягодами миска, лежат копьё с загнутой рукоятью и пистолет. Поодаль стоят твои туфли, с приставшими на носки травинками. Пересчитываешь патроны — не два, а четрые. На ручке выгравирован такой же знак, как и на всём, из чего стреляют ублюдки в поселении. Какого чёрта они здесь ошивались? Неужели действительно выслеживали тебя, как и в тот раз, когда в поставленный ими капкан угодила слабая крольчиха? Если так, отчего пистолет, весьма немаловажная вещь, оказался в траве и никто не вернулся, чтобы подобрать? Четыре потерянных пули — это четыре упущенных возможности напасть на твой след. Или, кто-то из ублюдков коряво защищался, растратив преимущество на попытки изрешетить ночь? Хотя не совсем ясно — кто же так напугал этих спесивых смельчаков?... Очевидно только то, что Ноа неспроста отыскал все пули, разлетевшиеся по чаще. И вырезал пятидюймовое деревянное оружие, подходящее под форму твоей ладони и пригодное для того, чтобы спрятать, забыть и использовать лишь при необходимости. Взяв тебя под свою защиту, Ноа всё равно предоставил тебе возможность защищаться самостоятельно. Бог, Природа, Судьба и Вселенная — всё, чему ты молилась в безвыходные мгновения, — смиловались над тобой, когда Ноа появился на твоём пути. С первой вашей встречи, он о тебе заботился. Так несвойственно для того кровожадного, аморального вида животных, какими слыли шимпанзе в человеческих сплетнях. Люди, в окружении которых ты жила под грудой ржавого металла, с пеной у рта доказывали — этих животных, одержимых войной, кровью и развратом, нужно истребить. Теперь ты поняла — должно быть, люди, в окружении которых ты жила, искали в других те пороки, что поглотили их души. Будь Ноа, исходя из сплетен, так уж кровожаден и развратен — был бы он так вопиюще обходителен? Будь Ноа таков, какими малюют обезьян наветы, таков же, как ублюдки из поселения — оставил бы он тебя нетронутой, когда ты сама согласилась на то, о чём и помыслить дико?.. Любуешься бирюзовыми оттенками бусин браслета, служащего обручальным кольцом. Улыбаешься с печалью и польщением — среди стяжательства и принуждений это неоправданно дорогой подарок. Как в Ноа проросло это чувство? Как внутри него разрослась эта симпатия? За три с небольшим месяца, что вы знакомы, ты сумела только отделить его поведение от того повсеместного мужицкого поведения, которое устала терпеть. А он успел разобраться в том, что чувствует к тебе — и не напирать чувствами. Если бы не вчерашнее, Ноа просто преподнёс бы тебе браслет, как признание. И это был бы первый романтически окрашенный подарок за всю твою жизнь. Ты в любом случае приняла бы этот подарок, и у тебя была бы возможность без спешки обдумать, что ответить Ноа. Но в его размеренный план вмешались две пары сальных лап. Спасение от позора. Вот, что Ноа предложил тебе посреди объятой ночью чащи. Вернись ты в таком потрёпанном виде в свою хижину — всё без исключения подумали бы, что с тобой развлеклись, как с распутной девкой. Все решили бы, что такого обращения ты и заслуживаешь. Все порицали бы, сторонились. Кто-нибудь обязательно попытался бы снова с тобой развлечься. Пришлось бы снова убегать. Но куда, если все, у кого ты просила помощи, игнорировали твои просьбы? Скоропалительным решением Ноа спас тебя от скитаний, которые вытянули бы из тебя последние скудные силы. От осуждения. От издевательств. От любого насилия, какое можно предвидеть. Даже если бы вчера вечером с тобой не случилось несчастье, и Ноа было бы не во что вмешиваться — он уже сделал для тебя слишком много. Все проявления его защиты были покровительством. Всё в нём говорило о чувствах намёками. Переворачиваясь с боку на бок, Ноа ворчит. Пол жёсткий, неровный. Его лопатки обязательно сведёт спазм. Он тот, кого уважают все, от мала до велика. Он полноправный правитель. Он мог бы не предлагать, а требовать стать его женой, если уж ему так захотелось. Мог бы требовать выполнять все его прихоти. Мог бы запугать так, что ты бы скулила тщедушной собачонкой... А он лежит у твоих ног, словно слуга. — Ляг в постель... Пожалуйста. — сев на корточки перед Ноа, едва касаешься его плеча. Он тут же распахивает глаза. Значит, сон был поверхностен и он измотан. — Ты... не смогла бы... спать... — в подтверждение твоим мыслям, Ноа зевает, обнажая клыки. Ты не пугаешься, а подвигаешься ближе к нему. — ...если бы я... лежал рядом с тобой. — После твоего предложения, которое я приняла по своей собственной воле, мы отныне всегда будем рядом. — нерешительно отводишь взгляд. Настойчиво убеждаешь себя в своих же словах, пока Ноа остаётся сидеть на полу в такой же нерешительности. — Так что ляг и поспи, пока есть хоть немного времени... И не делай так больше. В парах не принято спать порознь. — Мы ещё не скрепили... союз... Обрядом Соединения. Т/И, ты ещё можешь... отступить. Если не хочешь. Или если... боишься. — голос Ноа настолько сиплый и тихий, что ты едва слышишь его, отойдя всего на несколько шагов. Что за обряд? Настолько же искажённый, как и в подземелье? От одной только мысли о том, что это может быть одинаково отовсюду — ведь жена становится безраздельной собственностью мужа, и это необходимо провозгласить, этим необходимо похвастать, — твои ладони трясутся, а колени подгибаются. Ты не склоняешься над продолжающей скрести днище клети Маргариткой, а валишься с ног бессильно. Поглаживаешь фыркающую кроличью мордашку с недовольным носиком. Когда это её щупленькое тельце стало пухлым, округлилось? Почему она наотрез не даёт прикоснуться к своему вспушённому животу? Неужели она ждёт крольчат? Отчего-то именно повадки суетящейся крольчихи окончательно подводят тебя к тому, что в этой непредвиденной ситуации беспокоит тебя больше всего. Кутаешься в одеяло, унимая противоречия. Обойти это окольной тропой не получится. Это нужно обсудить. И чем раньше, тем лучше. В тех книгах, что ты читала, чёрным по белому написано — между людьми и человекообразными обезьянами пролегают тысячи лет эволюционных различий. Генетических несовпадений. Препятствий. Это значит, ты можешь примириться со своим новым статусом и стать Ноа преданной соратницей. Можешь вжиться в дом Ноа так, что станешь его уютом, его неотъемлемой частью. Можешь открыться Ноа, с предельной откровенностью рассказать ему обо всех своих тайнах. Можешь, если уже уважаешь Ноа безмерно и безоговорочно, впоследствии попытаться подарить ему подобие ласки. Можешь даже, если Ноа и дальше будет так же способствовать избавлению от страха перед другими мужчинами, решиться отдать ему свою девственность и разделить с ним ложе — именно потому, что он не стремился отнять твою девственность насильственно... Вот только зачать жизнеспособное потомство вам не удастся. Из-за препятствий, которые не преодолеть. Стены сужаются, вызывая головокружение. Скрывать нечего. Ты хотела бы в будущем создать семью. И, вопреки страху перед всеми живущими на Земле мужчинами, представляла, каким будет твой муж, которому ты родишь здоровых детей. Это совершенно естественно. Ноа, будучи старше и обладая локальной властью, наверняка уже смотрел на тех самок, которые будут хозяйственными жёнами и выносят сильных потомков. И это тоже совершенно естественно. На подверженной всем бедствиям планете иммунитет потомства — главнейший приоритет. Межвидовое потомство же, даже слабое и больное, невозможно априори. Так зачем Ноа жена, от союза с которой предназначенная для потомства колыбель будет пустовать? Вслух, оставив в стороне все второстепенные вопросы, пытаешься сказать именно об этом. — Если кому-то из нас и стоило бы отступить, то уж точно не мне... — начинаешь издалека, не зная, как продолжить. — Если ты... согласилась... Почему тогда мне стоило бы... отступить? — спрашивает Ноа, всё наблюдая за тобой. Тон его голоса твёрд так же, как когда он предлагал тебе неосуществимое. — Жалость ко мне лишит тебя потомков. — ком в горле стягивается удавкой. Но лучше уж ты скажешь это сейчас, чем будешь тешить Ноа и себя недосказанностью и заблуждениями. — Ведь какими бы обрядами мы ни скрепили союз, я никогда не смогу родить тебе детей, Ноа. Вот почему. Тонкие ткани, украшающие колыбель, развеваются волнами от летнего ветра. Снаружи рассвело, но здесь ещё не рассеялась поступь полутьмы. Вонзив в тебя уязвлённый безжалостной правдой взгляд, Ноа вздыхает. Не говорит ни слова. Ни единого слова. Вы снова разделены тишиной. Подвесные огни над постелью оттеняют зелень его глаз. Цвет сочной листвы на раскидистых деревьях, под которыми ты пряталась в затяжной обмораживающий дождь. Цвет бесконечных лугов в летнее равноденствие. Говорить на такие темы с Ноа, притом находясь с ним в одном помещении, при том уже фактически согласившись с ним на связь — почти физически дискомфортно. Как обсуждать с ним те взаимодействия мужчины и женщины, которые предваряют рождение новой жизни?.. Как обсуждать с ним зачатие?.. Как обсуждать с ним близость?.. Как вообще обезьяны называют эту форму любви, если даже люди называют это похабно? Копуляция?.. Спаривание?.. Банальное размножение?.. Сможешь ли ты вообще обсуждать с Ноа какие бы то ни было проявления любви?... Рука, которой ты гладишь устроившуюся поудобней, но всё ещё фыркающую Маргаритку, дрожит неконтролируемо. Сидевший на жерди смирно, Солнце, встрепенувшись, рокочет. Ты зашториваешь обрезы ткани, чтобы переодеться в одну из немногих, сложенных в стопку, выстиранных рубашек. Ноа не может тебе ничего ответить, понимая, что загнал себя в западню. Ноа неотрывно смотрит на твой силуэт. Ты, как бы ни пыталась скрыть, побороть это, боишься его взгляда, скользящего по твоему телу. Он делал всё, что в его силах, чтобы ты перестала его бояться. Но в одиночку он не может перехлестнуть все твои многолетние травмы. Чтобы перестать сравнивать Ноа с другими, с безличной женоненавистнической толпой, тебе понадобится не один сезон, не один год. Гораздо больше времени. И неважно, что уже сейчас сравнение всегда в его пользу. Ноа пугает тебя тем, что он мужчина. Ты пугаешь себя тем, что смотришь на Ноа, как на мужчину. Понимая, что допускаешь в отдалённом будущем, пусть и сугубо теоретически, близость с Ноа — не знаешь, куда деваться от наводнивших душу переживаний. В тебе говорит чувство долга, только и всего. Не будет же Ноа, обзаведясь тобой подле него, держать целибат... Лучше бы тебе поразмыслить над этим допущением позже. Там, где нет его пристального, исследующего взгляда. Дыхание Ноа шумное, отрывистое. Телом он поворачивается в направлении твоей тени за волнами тканей. Ноздри раздуваются, нижняя губа изгибается. Плечи напрягаются. Жилы на шее натягиваются... Проверяешь, не сорвётся ли он сейчас, когда всё располагает использовать тебя на его усмотрение. Ходишь по краю, но знаешь — Ноа не сделает этого. Его самообладание почему-то превалирует над животными инстинктами. Ни один из встреченных тобою мужланов, мнящих себя мужчинами, не был таким. Будь сейчас на месте Ноа кто-то из них, вместе с одеждой было бы в миг разорвано и твоё благочестие... Выходишь из занавесей обратно на свет, поправляя на себе жёсткий ворот рубашки, и пытаешься отвлечься от сумбурных, противоестественных мыслей. Тщетно. Потому что Ноа начинает рассказ о незатейливом, оттого не менее красноречивым обряде. Часть тебя эгоистично хочет спросить, напрочь забыв обо всяких страхах, что такого Ноа нашёл в тебе, чтобы целенаправленно пойти против авторитета общества и мироустройства? Один вопрос зачеркнул бы десятки других вопросов, возникших непреднамеренно. Но спросить об этом у тебя язык не повернётся — подавишься смущением. Поэтому ты медлишь. И готовишься заняться каждодневной рутиной, прежде чем начнётся приготовление к обряду, после которого твоя жизнь уже не будет прежней. — Тебя подготовят Старшие Жёны. Приладят одежду, заплетут волосы, нанесут на твоё лицо... краску. И приведут к Месту Соединения, где... я буду ждать тебя. Когда солнце спрячется за холмами, Старейшины нас... благословят. Мы... обменяемся дорогими сердцу вещами. И клятвами. И вернёмся сюда, как... единое целое. "Соединение" — Ноа произнёс это слово уже дважды, притом невероятно почтительно. Соединение — ничто иное, как равенство. Тебя уже приняли здесь как равную. На большее ты и не надеялась. Но прямо сейчас Ноа говорит о том, что будучи женщиной, ты будешь не его трофеем — а дополняющей его половиной. В той жизни, которую ты прожила, женщины не могли претендовать на равенство. Поэтому — и по другой, куда более серьёзной причине, — ты не можешь поверить своим ушам. В уголках твоих глаз копится дождь, который ты не можешь остановить. О том, что ждёт тебя вскоре, Ноа говорит успокаивающе и влюблённо. — Зачем тебе всё это? — вопишь, тут же сжавшись до смятённого шёпота. Не можешь поверить, что он готов прожить всю жизнь с тобой, неподходящей ему по ключевому критерию. — Почему ты... впервые... заговорила со мной, когда увидела кролика в капкане? — отвечает вопросом на вопрос Ноа, подходя к тебе, обувающей туфли. Заставая тебя врасплох. — Тогда это просто показалось правильным. — не избегаешь глаз Ноа, смотришь на него прямо и отвечаешь честно. Учитывая, что теперь вас связывает, лгать было бы затруднительно. — А мне показалось правильным стать твоим... щитом. Не знаю, как объяснить... Я хотел, чтобы ты... не боялась. Но я не жалел тебя. Я восхищался тобой. Даже когда ты была похожа на добитую дичь, ты... сражалась. Я понял, что хочу оградить тебя от... сражений. Я сам хочу сражаться за тебя, Т/И. От произнесённых Ноа так запросто и так искренно слов, ты силишься не разрыдаться, зажмурившись. Подумать только, он не боится прогневать небеса... Он ведь говорит не о мимолётной влюблённости, а о самоотверженной любви. — Любые взаимоотношения зиждятся на удовлетворении потребностей. Мир, в котором мы живём, примитивный. Двуличный. Всем что-то нужно... Так что тебе нужно от меня? Что я должна буду делать, чтобы тебе отплатить? А что Ноа может быть нужно от тебя? Это ты провела годы в лишениях. В отличии от тебя, Ноа не испытывал ни в чём недостатка — тем уж более, потребности. Единственное, что ты можешь сделать для Ноа — испортить его жизнь, привнеся сложности. Но Ноа, зная это, выбрал тебя осознанно. — Не говори так. Мне не нужно ничего. Кроме... твоей безопасности. Я буду горд, если... ты... позволишь тебя оберегать. Хранить. — Пойми меня правильно... Я... не смогу дать тебе то, для чего браки были придуманы нашими предками. Я сама не смогу это получить!.. — ты хватаешься за гудящие виски, присев на край гнезда, прячась от Ноа за спутанными волосами. И плачешь, давясь разбитыми надеждами о том, как отрадно было бы жить, с семьёй и душевным покоем, в домике на холме. Вдалеке от всех распрей. — Было бы лучше, если бы кто-то из... падальщиков... сделал тебя... подневольной? — сидя теперь на расстоянии вытянутой руки от тебя, Ноа спрашивает всё так же тихо, но незамедлительно и почти разгневанно. Страх гложет тебя постоянно. Так что ты просто смотришь перед собой заплаканно. — На оружии... запах одного из них. Я винил себя в убийстве. Я... сожалел. Но... один из них точно жив и... ходит за тобой по пятам. Теперь сожалею, что не смог... прикончить. — Почему бы тебе попросту не вернуть меня им? — вспоминая о рабовладельцах, тотчас же наполняешься яростью и обращаешь взгляд к Ноа, повернувшись через плечо. Знаешь, что так сделал бы только тот, кто не имеет совести. — Если они бродят здесь с оружием, чтобы выследить меня, значит, я подвергаю твой клан опасности. — Ты озлоблена... на свой вид. Я вижу это в тебе. Задолго до того, как встретить... тебя... я разочаровался в своём виде. Оказалось, среди нас есть деспоты. Я понимал тебя. И... хотел, чтобы тебе ничего не угрожало. Здесь. Среди обезьян. Без эхо. Но... вчера... я озлобился на свой вид. Я не думал, что среди нас тоже есть... падальщики. — качая головой, Ноа протягивает ладонь. Чтобы своими мозолистыми пальцами едва коснуться твоих оцарапанных, подрагивающих пальцев. — Зло внутри не зависит... от вида. Поэтому я не отдам тебя им. В прикосновении нет ни капли пошлости. Дрожь унимается, и это кажется невыносимым — чувствовать успокоение от действий Ноа и его слов. Тебя удивляет, как Ноа, которому беглая речь даётся всё же не слишком легко, говорит почти без запинки. Потому что ты не можешь связать хоть несколько действительно верных слов, чтобы ясно выразить происходящее в твоей голове. Ноа держит твою ладонь в своих ладонях, но ты не отвечаешь на прикосновение. Ты знаешь, как отвечать на удары, как вырываться из хватки, как бросаться в атаку — возможно, именно из-за этого ты не помнишь, как отвечать на прикосновения, которые не влекут за собой боль, повреждения, шрамы... — Какая разница, на кого я озлоблена?.. Что бы ты ни говорил, Ноа, я не понимаю, зачем ты это сделал. Все, кого ты знаешь, не поддерживают тебя в твоём решении. Даже если хотят поддержать. Твоя мать и твои друзья, конечно, постараются тебя понять. Но у тебя появятся враги. И Старейшины, даже благословив нас, продолжат испытывать ко мне отвращение. Потому что я — человек. Эхо, точно такая же, как те, кто истребляли обезьян на протяжении нескольких поколений. О том, что я не смогу быть равной тебе, я даже не хочу говорить. Ты предводитель. На тебя возлагают надежды. Даже будучи выбранной тобой, я не смогу стать предводительницей и оправдать надежды на процветание. Я хотела бы тебя переубедить, Ноа. Для твоего же блага. Хочешь убежать из гнезда опрометью, но его ладонь обхватывает твоё запястье, на котором блестит браслет, так, будто он вот-вот утонет и на поверхности его удерживаешь только ты. — ...Но в таких случаях, — чувствуешь новые потоки слёз. И сдаёшься. — моя мама говорила, "Будет день — будет пища". О том, что так мудро и иносказательно говорила твоя приёмная мать, Ноа знать необязательно. О том, что твоя кровная мать была заражена вирусом немоты и говорила лишь жестами, Ноа тоже знать необязательно. Ты непременно расскажешь ему всё о той жизни, которая с сегодняшнего вечера останется за десятками миль. О той жизни, которую ты хотела бы забыть начисто — но которая всегда будет оставлять тебе напоминания. Когда-нибудь позже... Пока что, Ноа обязательно знать только о том, что ты, смаргивая слёзы, соглашаешься с ним, понимая, насколько сложно будет идти по ставшему общим пути. — Тогда... тебе нужно поесть. — спохватившись прежде, чем ты уйдёшь, Ноа истолковывает выражение буквально. Протягивая тебе наполненную едой миску, Ноа вызывает у тебя улыбку, а затем и смех. Пытаешься объяснить ему переносный смысл произнесённой фразы, после чего — с аппетитом принимаешься за трапезу. До этого сложного диалога тебе бы кусок в горло не полез, но обсудив с Ноа произошедшее, хоть на толику доверительно — ты с удовольствием насыщаешься приятной жирностью рыбы. Смешанной с сочностью облепихи, которую ты не пробовала никогда раньше. Тем не менее, восхитительный привкус кажется маленьким открытием. По сравнению с тем, сколько всего ты сумела обсудить с Ноа. Отступать некуда. Он станет твоим мужем, как только закат коснётся листвы, сухостоя и хижин. И в какой-то мере, это будет благотворно. Времени в обрез — всего несколько часов, пока солнце не спрячется за холмы, — а обдумать тебе нужно слишком много. Так много, что не хватит, наверное, целого душистого лета.

***

      Омовение в бадье, наполненной нежащей розовые бутоны водой, кажется чем-то ирреальным. Там, под землёй, женщины принимали ванну в лучшем случае несколько раз за всю жизнь. Воду почти не тратили — хотя благодаря генераторам она лилась бесперебойно. Ты ведь не божество, чтобы купаться в роскоши... За подобием подвешенных к крыше крюками плотных штор, ты сидишь в одиночестве, пока Старшие Жёны ждут тебя снаружи. Для приготовлений к Обряду Соединения. Заключение брака с Ноа кажется закономерным. Если отбросить всё, что могло бы произойти с тобой вместо семейной жизни с Ноа — например, настоящая семейная жизнь с другими партнёрами, которой вы оба сознательно лишились, — этот шаг кажется разумным. Ноа всегда был добр к тебе. В отличии от больше чем десятка других, так называемых мужчин, помышлявших взять тебя в жёны, чтобы помыкать тобой... Обтираешься досуха, надевая платье. На этот раз не парадное, без изысков — но любимое. Белое. Как и полагается надевать на свадьбу. Над твоим образом, — воспевающем естественность и свободу образом невесты Птичьего Владыки, — трудится шестеро самок того возраста, когда зрелость пролегает чуть заметными сединами и житейским опытом. Кладут на твои плечи синеющую бескрайним океаном ткань, обвязывают узлами ремни, чтобы приспособить одеяние под твою фигуру. Расчёсывают щётками из ворса твои волосы, вплетают в россыпь кос кипенно-белые перья. Рисуют замысловатые узоры на твоих щеках, прикрытых веках и надбровных дугах. Тщательность, с которой они колдуют над твоим обликом, поражает. Когда всё готово — ты обомлеваешь. Любуешься своим отражением, склонившись над прозрачно-розовой водой в бадье — видишь, ощущаешь и признаёшь свою красоту. Впервые за все годы, что прожила. Кланяешься Старшим Жёнам, слушая их напутствия. Подхваченная под руки подоспевшими Суной и Кэнтис, слушаешь их стрёкот. — Такого раньше никогда не было... Но за прошедшие закаты ты точно... самая красивая невеста!.. — несмотря на спорность того, что свершится с минуты на минуту, Суна восторжена. — Я и представить не могла... что так быстро отведу тебя... под венец! Эй... ну-ка выпрямись! — Кэнтис вторит ей, ободряюще хлопая тебя по ссутулившимся от всего навалившегося плечам. Как ты уже знаешь, один закат означает один оконченный цикл времён года. Так же ты знаешь, — новые подруги рассказали по секрету, — что свадьбы за сменившиеся закаты участились. Невест, преватившихся в жён, ныне радующихся супружескому быту, было много. Должно быть, под исключительной красотой подразумевается твоя человеческая принадлежность..? Добравшись до Места Соединения, ты перемещаешься в иное измерение — водопадов ты не видела даже на изображениях. Величие низвергаемых с высоты потоков и шум разбивающихся о гладь капель производит на тебя сильнейшее впечатление. Оглядев же низину, ты не можешь сдержать восхищённого восклицания. Украшенное собранными в роскошные букеты цветами самых разных оттенков, это место выглядит сказочным. В довершение, сидящие на пригорке обезьяны всех возрастов начинают играть на вырезанных из орешника дудках и тех же барабанах, по каким стучали в задорном ритме вчера. Тебе неуютно, навеянные воспоминания грозятся вернуться. Ты хочешь бежать опрометью... Начав с гортанного оклика, самка шимпанзе напевает песню, прогоняющую твою тревожность. У песни нет текста, но посыл её ясен, как сегодняшний безоблачный вечер. Эта песня о счастье. Сквозь журчание водопада и тихую мелодию, тебя окликает орава детёнышей, за которыми присматривал Анайя. Некоторые из них совсем малыши. Крошечные и трогательные. Они обступают тебя, ты треплешь вихры на их шаловливых макушках, их улыбающиеся мордашки. — Еле... управился... с этими разбойниками!.. — хохочет Анайя, переводя дух после игр. — Готовься, эхо. Тебя ждёт... нападение! "Т/И! Т/И! Сегодня ты ещё... красивее!" "Т/И! Сегодня ты выглядишь, как... настоящая королева!" "Как... настоящая... Птичья Владычица!.. Правда, мама?.." — Правда, мои головастики. А как же иначе? У Т/И сегодня... важный-преважный... день. — подмигивает не собирающейся отходить от тебя детворе Кэнтис. Подхватывая на руки своих детёнышей Нобера и Фебри, она пытается оградить твой наряд от их любознательных ладошек. — Один из самых важных дней... в жизни... Не так ли, Т/И? На её вопрос ты рассеянно киваешь. Малыши, сидя у мамы на руках и встречая папу, вместе с другими сильными шимпанзе принесшего кое-какие принадлежности для проведения церемонии, умудряются вовлечь в беседу их тётушку-подростка. Теу, младшая сестра Огуна, для которой всё человеческое означает всё враждебное, хмурится — но разглядывает каждую деталь твоего сложного наряда наравне с маленькими племянниками. — Эхо вправду... выглядит... красиво. — нехотя признаёт Теу, прикоснувшись к ожерелью, что окаймляет твою шею мерцанием. — Сегодня... у эхо есть... повод... сиять. Но... не зазнаваться. "Устами младенца глаголит истина" — так говорила твоя кровная мать, легко воспроизводимым жестом и поясняющим голосом твоего кровного отца. Дети в самом деле говорят всё, как есть. Значит, здесь ни при чём твоё человеческое происхождение. Значит, здесь ты просто начала расцветать. Мысль расплывается разводами, мешает сосредоточиться, раскоординирует рассудок. Разве не естественно цвести там, где нет места скупости и засушливости? Разве не естественно благоухать там, где полив обилен?.. В конце концов, ожидая прибытия Старейшин, друзьям удаётся тебя воодушевить. Обрывочно и отвлечённо, ты, насколько можешь, поддерживаешь весёлую болтовню. Переключиться ни на девичьи щебетания, ни на детский лепет не получается, как бы ты ни притворялась — разговор с Ноа, долгий, приведший в никуда, не выветривается из твоей головы. Три месяца назад он спас тебя от смерти. Два месяца назад ты боялась его до смерти. Месяц назад ты чуть не решилась его убить. Сегодня вы говорили, в полутёмной комнате и полуинтимной близости, столько, сколько ты ни говорила ни с кем и никогда. Разговор так же был подобен мучительной смерти. Смерть неотступно следовала за тобой. С ранних лет. Сквозь юность. До зрелости. Здесь оковы смерти ощущаются не столь тяжким бременем. Здесь оковы смерти сменились перерождением. Пусть и сомнительным, но всё же. Вместо жлобливых притязаний Ноа оказал тебе неоценимую услугу. Ноа предложил тебе покой. Ни о какой определённости в таком союзе речи быть не может заведомо. Но Ноа не преследует тех целей, какими были движимы те, кто загнали тебя в овраг. Те, кто выбили бы тебе зубы. Переломали бы тебе ноги. Руки тоже, на всякий случай. Чтобы ты не сопротивлялась их ударам, их посяганиям, чтобы была смиренной перед их паскудными мордами... Что мешало Ноа овладеть тобой в его же гнезде, зажав между звериными шкурами и тяжестью тела? Что мешало Ноа свершить то, ради чего лишённые первоначального смысла бракосочетания свершаются сейчас повсеместно? Что мешало Ноа указать тебе на единственную функцию, для которой ты пригодна? Недееспособность потомства не исключает желания получить удовольствие от полового акта. Даже если акт этот окончится ничем, оставаясь без финала. Тем более, ему, представителю другого вида, ты в диковинку. Ранее ты съязвила об этом ему в лицо. Это заметно. Как бы Ноа ни старался, ты видишь его взгляды. Он всегда смотрит с изумлением, с интересом. Со смутным, но очевидным желанием. Проклинаешь себя мысленно всеми известными тебе ругательствами, когда признаёшь, что не сможешь смотреть на будущего мужа, как на дикое животное, ненавидя его, отрицая его мужественность. Ноа — не просто напугавшее тебя животное, свирепое в своём благородстве. Ноа — молодой самец ближайшего к человечеству биологического вида, молодой мужчина. Нет ничьей вины, что его мужское начало может желать твоего женского начала. Существовавшие задолго до цивилизаций, войн и перемирий, интуитивные желания могут нести, помимо разрушения, и созидание тоже. Первозданная, непререкаемая истина. Ноа не должен довольствоваться платоническими крупицами полнокровных отношений. Как не должна довольствоваться тем же и ты. И это абсолютно нормально. Это вызывает в тебе цунами несогласия, но это абсолютно нормально. Как бы то ни было, какой бы сильной ни была твоя ненависть ко всем мужчинам, ты надеялась однажды встретить того, кого не захочешь ненавидеть. Ненависть методично обескровливала твой организм. Ты нуждалась в симбиозе. Ты — молодая неокрепшая женщина. В этом неспокойном мире ты неоднократно желала прижаться к чьему-то широкому, заслоняющему плечу. Прячась от страхов, от несправедливости, от всего плохого... "Зачем... Птичьему Владыке... обручаться... с... безродной эхо? Он может выбрать... любую... женщину... из клана. Охотницу. Собирательницу. Целительницу" "Предводитель не проводил... церемонию Избрания... чтобы избрать эту... девку? Чтобы миновать... устои?" "Чтобы... остаться без... потомков? Что за бессмыслица. Он поступил, как... безрассудный глупец" Нелицеприятные перешёптывания группы шимпанзе, посрамляющие в большей степени не тебя — о тебе просто упоминают пренебрежительно, — а конкретно Ноа, тебя задевают. Обсуждать вероятность воспроизводства потомства с тем, кто вот-вот станет твоей семьёй — это одно. Но обсуждать вероятность воспроизводства потомства своего предводителя, за его же спиной — это другое. Это мелко. Как могут они так говорить о Ноа в его отсутствии? Негодование бурлит в тебе, ты хочешь вмешаться, делаешь шаг в их сторону, пробираясь сквозь прибывающую толпу. Вмешивается, опередив тебя, Ноа. Усеянный перьями, помазанный той же краской, что и ты. Смеряя их предупредительным взглядом, он не расщедривается на словесные предупреждения. Завидев его, сплетники тут же обрывают своё обсуждение на полуслове. Лицемеры есть повсюду. Это забавляет. Множество эмоций смешиваются в тебе, образуя катаклизм. Но твоё лицо спокойно. Чтобы не выдавать всего того, о чём ты переживаешь. Вместо беспокойства, ты одариваешь Ноа сдержанной улыбкой. Сейчас ты как никогда рада его появлению. Не встань он прямо напротив тебя, загораживая собой сплетников — и ты бы или вмешалась в словесную перепалку, или провалилась бы под землю от стыда. Ни то, ни другое, не было бы тебе на руку. Прибытие Старейшин ознаменуется сменой мелодии. Музыканты играют раскатистее, поющая самка шимпанзе вся обращается в голос. На костре жарится туша вепря. На груди Ноа зияет наскоро обработанная, свежая рана. По всему его телу, скрытому за подобным твоему брачным одеянием, разбросано множество ран мельче, ссадины кровоточат. Но он улыбается тебе расслабленно. Он не крал лёгкую добычу, чтобы изувечить, связать и вспороть живот — нет же, он сражался с добычей в честном поединке. Подхваченная подругами по обе руки, сказать что-либо Ноа, подхваченному на тот же манер, ты не успеваешь — вас подводят к высящейся над холмами арке из срубов. Толпа осыпает Старейшин приветствиями, препровожая к брачующимся. То есть, к вам двоим, стоящим на месте проведения Обряда Соединения. — Дети мои... Сегодня Вода, Земля и Небо увидят... ваши клятвы. Сегодня вы сольётесь, чтобы... быть вместе... всегда. На свету... и во тьме. В мире... и в войне. От жизни... до смерти. Неотступно. — когда Дар начинает церемонию, сопровождая слова красноречивыми жестами, всё перед твоими глазами расплывается. Ты слышишь будто сквозь толщу воды, приходя в себя, когда она уже переходит к обязательному для бракосочетания вопросу. — Берёшь ли ты... сын мой... эту женщину в жёны, чтобы... оберегать её? — Беру. Нарекаю её... всеми мирскими благами. Клянусь хранить ей верность, и оберегать её... от всех зол. — Ноа даёт обет без раздумий, глядя на тебя терпеливо. — Берёшь ли ты... дочь моя... этого мужчину в мужья, чтобы... почитать его? — Беру. Нарекаю его всеми мирскими благами. Клянусь хранить ему верность, и почитать его всецело. — раздумывать некогда, ты смиренно вторишь данному Ноа обету. Толпа смотрит на тебя, сумевшую с достоинством прожить столь знаменательный момент — произнёсшую незнакомую клятву безошибочно, благодаря наставлениям Старших Жён и многократному мысленному повторению, — сотнями нетерпеливых глаз. Ах да, обмен. Сделав несколько шагов навстречу, Ноа снимает со своих плеч тёмно-синее полотно. Теперь вас разделяет менее, чем один дюйм — и Ноа надевает своё одеяние на тебя. Он надевает на тебя свой верховный статус. Он заявляет своё право на тебя не вызывающе, а деликатно. В который уже раз он это делает? Укрывает тебя от мира, от посторонних?.. Сделав всего один неуверенный шаг навстречу, ты снимаешь со своей шеи крест, прося Ноа наклониться — так, чтобы надеть свой крест на него. Впредь ему принадлежит всё, что было для тебя значимо. Вера была для тебя единственной ценностью. Вручать эту ценность Ноа тебе не жаль... Но не напрасно ли?.. Среди взглядов и поздравительных криков, ладони Ноа находят твои ладони. — Совет Старейшин благословляет ваше стремление... дети мои. Теперь, пусть... Солнце, Луна и все звёзды, что видят обмен... ваших сердец... благословят ваш союз. И пусть... тропа вашей любви... будет длинна. — оканчивает речь Дар, воздавая хвалу неисповедимой Природе и обвязывая тесьмой твоё запястье с запястьем Ноа так, что этим вечером вы едва ли сможете разлучиться. Часть тебя, с тщательно скрываемой паникой, ожидает, что Ноа наклонится к твоим губам для ещё одного важного аспекта. Для поцелуя. Ты знаешь, что это обязательный пункт для скрепления брака. В поселении этот пункт был напрочь лишён романтичности — но мужчины обгладывали, облизывали дёсны своих новоприобретённых жён, как остатки с тарелок. В поэтичных, томительных романах этот пункт описывался, как нечто трепетное, страстное, нечто приятное. Внутри тебя всё переворачивается, когда Ноа действительно склоняется к тебе... Чтобы соприкоснуться лбами. Ты выдыхаешь с облегчением, глядя в зелёные глаза Ноа без опасений. Твой союз с ним не принуждение, а объединение. Осыпав вас, стоящих неподвижно молодожёнов, сокрушительно-громкими поздравлениями, толпа пускается в пляс под свист дудок и хлопки барабанов. Свадьба здесь — не соблюдение формальностей перед свершением непотребств за железными дверями. Свадьба здесь — общая радость. Некоторые обезьяны стоят с кислыми лицами, некоторые перекошены цинизмом, но преимущественно все рады за ваше будущее счастье. Все ведь думают, что ваш союз продиктован зреющей любовью. Никто не знает подоплёки. Все ждут танца новобрачных. Твою ладонь, накрепко связаную с его ладонью, Ноа поднимает на уровень своих плеч. Свою свободную ладонь Ноа заводит за твою спину. Не касаясь ни твоей талии, ни твоей поясницы. Чтобы не вызвать у тебя ни малейшего дискомфорта. Оценив усилия Ноа, своей свободной ладонью ты сжимаешь мех на его предплечье. Едва ощутимо. Но достаточно, чтобы, минуя слова, сказать ему, что его касания не вызывают у тебя негативной реакции. Чтобы, минуя слова, заверить — всё в порядке.

***

      Вернувшись в общую хижину затемно, когда ночь зажигает созвездия, ты недоумеваешь — откуда на покрывале шкур взялась молочно-белая простынь? Смотришь на Ноа растерянно. Развязываешь узлы одеяния. Расплетаешь волосы. Расстёгиваешь пуговицы на девственно-белом платье. — Неважно, что так... заведено. Мы можем обойтись без этого. Мы можем не... — переминаясь с ноги на ногу, поясняет Ноа извиняющимся тоном. — Т/И, я пойму... если... — Не оправдывайся, Ноа... Я знаю, что такое консумация. Всё хорошо. — вцепляешься в оторочку на шве платья, продолжая попытки раздеться. — Первая брачная ночь без этого будет не целостной... — Нет. Т/И... Пожалуйста, прекрати... — поймав твои упрямо поддевающие петлицу пальцы, Ноа случайно касается оголённого участка твоей кожи, прямо над пупком. Ты отскакиваешь, забиваясь в неосвещённый угол комнаты. Ужас от предчувствия того, что Ноа никогда бы не сделал, всё равно накатывает уничтожающей волной. Обхватываешь колени, раскачиваясь взад-вперёд. — Тебе так же страшно, как... когда я нашёл тебя. Пока ты... не перестанешь... бояться меня, мы можем обойтись без этого. — уверяет Ноа, заставляя твоё сердце сжаться. — Я боюсь не тебя, Ноа. — горько усмехаешься, когда понимаешь, насколько далеко готов зайти твой муж в самопожертвовании. — Я боюсь тебя к себе подпускать. Я боюсь той близости, которая никогда не перестанет меня настораживать. Той близости, которая может никогда не произойти между нами. — Сегодня утром ты сказала, что... в парах не принято спать... порознь. — припоминает он будто невзначай, подойдя к тебе на четвереньках. — Если... та близость, которой ты боишься, никогда не произойдёт... между нами... Мне хватит и того, чтобы... засыпать и просыпаться... рядом с тобой. — Да, верно... — улыбаешься невольно от примечания Ноа. — Ты сделал для меня слишком много. Я бы очень хотела изменить свой рассудок, чтобы когда-нибудь позволить тебе большее. Если бы только это было возможно... Юркнув за развевающиеся от ночного ветра обрезы, дабы избежать неловкости, стягиваешь платье. Переодеваешься в сменный комплект из рубашки и брюк. Медлишь. Сомневаешься... Тебе не хочется, чтобы Ноа снова спал на полу. Будучи в засвидетельствованом браке, проводить так ночи попросту неподобающе... Но готова ли ты спать с Ноа под одним одеялом? Отринув сомнения так же, как когда принимала сделанное Ноа предложение, ты забираешься в постель. Сопящий и сдвинувший брови, Ноа, судя по всему, уже спит — и спит, не в пример утреннему сну, крепко. Тёплый ветер задувает несколько освещавших спальню огней. Мерное дыхание Ноа достигает твоих щёк. Чтобы не разбудить его, не делаешь лишних движений. Лежишь на краю. Рассматриваешь его лицо. Мимические морщины. Надбровные дуги, блуждающие в сновидениях веки. Сама не замечаешь, как отправляешься в путешествие по сновидениям. Позже, сквозь еженощные жуткие видения, ты слышишь шум. Хрипя и рыча, Ноа ворочается, уходит и возвращается — ты сонно раздумываешь, где же он был вплоть до рассвета?.. Под утро ты обнаруживаешь себя разбитой от очередного кошмара, отвернувшейся от всё ещё спящего Ноа, отползшей от него подальше. Ничего не произошло. Никаких гнусных поползновений. Его руки не хватают тебя, не выпуская. Смотришь на Ноа снова, всматриваешься. Уже при дневном свете. Примеряешь на себя статус жены Птичьего Владыки, размышляя, что тебе с этим статусом делать. Дожидаешься, пока Ноа проснётся — и, смущённая длительностью его взгляда, выпархиваешь наружу. Чтобы не сидеть без дела.