Созидание

      Осеннее солнце слепит, неуклонно пробираясь сквозь деревянную кладь. Листва бьётся о стены, подхватываемая переменившимся ветром. Утро уже наступило — но по хижине всё бродит ночной неприкаянный холод. Ты зябнешь под одеялом шкур. Зябнешь под объятиями шерстяного свитера. Видеть тебя, лежащую рядом, для Ноа непривычно. Слишком сложно не думать о том, что было бы, не дай он тебе то обещание, которое обратилось испытанием. Слишком сложно не думать о том, что было бы, положи он сейчас свою руку на изгиб твоей спины, чтобы согреть... Ещё сложней видеть твои глаза так близко. Так близко, что можно разглядеть в тебе и борьбу с не отступающей болезнью, и борьбу с отступившим было, переменившимся страхом. Корневища твоего страха покрылись инеем, ты боишься иначе — но твой муж не знает, что за перемены в тебе наступили. Наверное, болезнь заставила тебя снова стать боязливой. Перед тем, как заболеть, ты осмелилась коснуться ключицы Ноа прямо там, где сама же оставила шрам. Безо всякой причины. Когда ты выздоровеешь, прежде всего от страхов, Ноа хотел бы коснуться шрама на твоём плече. Или даже шрама на твоём бедре. Если бы только ты позволила... Думать об этом всё ещё слишком рано. Сейчас куда важнее дать тебе время поправиться. Бесшёрстная кожа эхо, как подмечал Ноа уже неоднократно, не приспособлена к погодным превратностям. Это заставляет его беспокоиться. До холодов ещё далеко, но тебя уже выхаживали от приступов кашля, хоть ты и уверяла его, что прежде часто простужалась — что это быстро пройдёт, и об этом не нужно переживать. Ты ежедневно пьёшь целебные отвары, но без человеческих лекарств тебя не удаётся вылечить как следует. Тебе снятся плохие сны, и ночами ты бредишь. Просыпаешься с покрасневшими глазами и почти такими же бескровными щеками, как у неживых, изваянных из белого камня статуй. Вдобавок ко всему, несмотря на полагающееся по статусу обильное питание, за прошедшие месяцы ты исхудала. Ты стала ещё менее реальной. Поэтому Ноа не рассказывает, что видел группу из нескольких людей близ территории клана. Чтобы ты, подобная видению, не исчезла совсем из-за стресса. Он недоговаривает то, что вам необходимо обговорить — как властителю и властительнице. Вместо этого вы болтаете обо всякой несуразице. Вместо этого вы наблюдаете за детёнышами, осторожно играющими с недавно родившимися крольчатами и их длинноухой мамой. Вместо этого вы держите крольчат в ладонях так, словно эти три крохотных комка шерсти — посланный небесами знак. Вместо этого вы подбираете слова постепенно — чтобы недоговоренное не причинило боль, став наконец сказанным. И, в каком-то из множества смыслов, это похоже на идиллию.

***

      Даже если ты всё ещё не жена Ноа в полной мере — ты привнесла в его жизнь слишком многое. Новые слова, новые знания, новые чувства... Преодолевая себя понемногу, ты уже побеждаешь свои прежние страхи. Ты взаимодействуешь с Ноа без того страха, что раньше тянул тебя под землю, хороня заживо. Ты даже, иногда, забываешься и ведёшь себя с Ноа непринуждённо. Не зная подоплёки, сейчас вы вполне сойдёте за давних друзей. Можно ли было мечтать о таком прогрессе полгода назад? Тогда, будучи друг для друга никем, у вас не могло быть достаточно времени, чтобы стать чем-то больше, чем знакомые. Теперь, когда вы разделяете быт и даже ложе — у вас было достаточно времени, чтобы узнать друг друга ближе, сблизиться. Но то, что ты не отстранилась от первых неуклюжих попыток Ноа проявить себя хорошим супругом, уже обнадёживало. Ноа узнал, что из-за тягот прошлой жизни ты позабыла вкус любимых когда-то давно ягод — и ты обнаружила у изголовья постели горсть сладкой малины. Ноа спросил, может ли он научить тебя ездить верхом — и ты ответила утвердительно. Ноа понял, что прошлый рабский режим отучил тебя отдыхать. Поэтому Ноа был рядом просто для того, чтобы ты могла опереться на него, когда устанешь. И, попутно, чтобы ты могла рассказать ему, хоть немного, о твоих шрамах. Не о тех шрамах, что пролегают по твоему исстрадавшемуся, тонкому телу. О тех шрамах, что пролегают по твоей душе. Спустя месяц ты рассказала. Как вскипела яростью, как чуть не надломилась хлипкой ветвью, как прорастаешь над ломавшим душу прошлым. И тоже задавала Ноа вопросы. Это продлилось недолго. Это было увлекающе. Для вас обоих. Узнать Ноа ты стремилась с энтузиазмом, с любопытством. Сближаться, тем не менее, ты не стремилась вовсе. Разговор, подобный тому единственному честному разговору, свидетелями которому были лишь крольчиха с новорожденным крольчатами и бревенчатые стены, не повторился. И это было закономерно. Стать товарищами, партнёрами с тем, кого сородичи малевали, как наводящих ужас зверей — смелый поступок. Отчаяние далеко не всегда помогает сделать болезненный выбор. Но ты выбрала Ноа с освобождённой улыбкой. Через пару дней после Обряда Соединения, ни с того ни с сего, ты упомянула браки между белыми женщинами и коренными индейцами, захватывавшими их в плен около полутысячи лет тому назад. Казалось бы, все они должны были стать прижизненными мученицами. С некоторыми обходились чудовищно, этого не убавить. Но большинство пленниц, как ты выразилась, ведя рассказ, ассимилировались. Становились неотъемлемой частью племён. И когда приходили освободители — эти женщины уже не хотели освобождаться, не хотели покидать мужей, не хотели отрекаться от рождённых в межрасовых, межкультурных союзах детей. Сторонникам довлевших в те времена суждений казалось неприятным, что благовоспитанные леди возвращению к благам Нового Света предпочитали общество неотёсанных дикарей, кощунственных идолов и стоящих на лоне природы жилищ. Честно говоря, Ноа тоже не сразу понял, что побуждало тех женщин отречься от родной страны. "Может быть, обретя, помимо брачных обязательств, свободу — эти женщины не хотели возвращаться к цивилизации, эту свободу отнимавшей..." — вот, что ты тогда ответила на заданный Ноа вопрос. Вот почему канувшие в бездну веков бледнолицые женщины оставались с краснокожими. Вот почему ты остаёшься со звероподобным мужем. В безвыходности положения ты не сложила руки, а расправила плечи. Ты увидела нечто большее, чем вынужденный брак. Ты увидела перспективы. Ты уже не только нянчишь малышей в отсутствии их родителей — но и приноровляешься лечить детей, женщин и стариков клана наравне с врачевательницами. Внося свой вклад, ты поселяешь в Ноа уверенность в чём-то ещё не произошедшем. В чём-то, что должно быть рукотворным... Внутри тебя не только свет, так манящий Ноа. Внутри тебя и острый, волевой стержень, манящий Ноа ещё сильней. То, как в тебе переплелись сила и слабость, отчаяние и вера... Точно так же, как всё взаимосвязано в неисповедимости мира. Для Ноа ты не просто соратница, не просто партнёрша, и не просто выбранная жена. Для Ноа ты — целый неизведанный мир. Наполненная тайнами планета, вращающаяся вокруг дарующей рассветы звезды — вот, чем ты являешься для Ноа. Если выражаться астрономически, для Ноа ты — Земля, на которой зарождается и перерождается всё живое. И, если так, он был бы счастлив вращаться вокруг своей оси рядом с тобой. Быть твоей Луной, твоим вечным спутником. Поэтому Ноа не пугает тебя удручающими новостями. Вместо этого Ноа спрашивает, как тебе спалось. — Сегодня обошлось без кошмаров, так что хорошо. — отвечаешь без заминки, с улыбкой приподнимаясь на локтях. Складываешь одеяло шкур у изножья привычным простым движением, значит, озноб тебя уже не одолевает. — ...А где ты был? Я слышала, ты опять ушёл затемно и вернулся с первыми лучами. — Собирался... на охоту. Решил обойти границы. — отвечает Ноа, прикладывая широкую ладонь к твоему лбу. Вправду, температура уже почти та же, что и обычно. — Зима... не за горами, нужно... подготовиться. Запастись. Огородиться. Только что ты соврала Ноа. Только что Ноа соврал тебе. Сегодня ты так же, как и предыдущие восемь десятков дней, корчилась от преследующих тебя болезненных воспоминаний. Всю ночь надломленно плакала сквозь сон. Сегодня Ноа так же, как и предыдущие пять десятков дней, отправлялся к месту крушения железной птицы. Всю ночь чинил найденными поблизости мудрёными деталями. Вы сидите у противоположных краёв гнезда, как над пропастью. Пока ты расчёсываешь волосы подаренным Ноа гребнем, он любуется тобой. Жадно следит за каждым твоим движением. Жадно вбирает каждый блик восходящего солнца в твоих волосах. Эта малость ведь позволена, если вы обручились?.. Конечно, эта малость более, чем позволена. Как предводителю, Ноа позволено гораздо большее, чем просто смотреть на тебя, как на статуэтку. Он не глупец, чтобы игнорировать то, что само собой разумеется. Вы уже три месяца находитесь в браке, который не консумирован так, как того требуют здешние обычаи. Но кое-что уже делает вас почти настоящей парой. Вы врёте друг другу, и глазом не моргнув. Сколько бы различий между вами ни подмечали сторонние взгляды — уж в этом-то вы одинаковы. И знаете об этом только вы двое. Это что-то вроде заговорщицких недомолвок, размытых для непосвящённых, но прозрачных для самих состоящих в сговоре. Эта кратковременная недомолвка странным образом связывает вас крепче, чем произнесённые во всеуслышание обеты. Это дарует Ноа неправильные надежды. Ничем не подкреплённые, лишние надежды на то, что там, где есть тайны, сокрытые друг от друга — там же однажды могут быть и тайны, скрываемые совместно.

***

      Не зная точно, правильный ли это шаг, нужно ли тебе это знать, Ноа раскрывает тебе свой секрет. Навряд ли ты будешь так же взволнована развороченной железной птицей, как и он — но супружеская жизнь спокойнее, когда секретов нет. Неважно, могут ли секреты разрушить доверие или секреты сродни детским фантазиям. Да, для Ноа этот самолёт — благодаря тебе крылатая машина вновь обрела исконное название вместо образного, — символ юношеских мечтаний, заоблачных амбиций, которые сбылись. Вопреки всему сбылись. Поэтому Ноа ведёт тебя, взяв за руку, к возвышающемуся над листвой скалистому водопаду. Прямо за ниспадающими шумными водами, в тени покосившихся деревьев захоронены останки самолёта. В кабину ты заходишь, как в сказочный дворец. Изрядно потрёпанный снаружи, внутри самолёт почти цел. Но выглядит скверно. Чем же ты молчаливо восхищаешься?.. Ты не кривишься от изгрызшей летавшую машину ржавчины, не прикрываешь лицо от наползшей на потолок паутины — наоборот, ты улыбаешься и говоришь, что всегда мечтала увидеть устройство летательных аппаратов вживую. — Так вот куда ты уходил? — проведя кончиками пальцев по застопорившимся переключателям, спрашиваешь ты невзначай. — Кажется, при должном обращении авиационное сокровище будет способно взлететь. Это ты починил? — Нашёл в окрестностях... ящик с инструментами. И подсказки. — кивает Ноа, раскрыв зажёванные сыростью чертежи. — Думал, так и тебе будет... легче... уснуть, и мне будет... чем заняться. Думаю, мы можем приходить сюда... вместе. Чтобы ты была здесь, если мне удастся. В голосе Ноа звучит скрытое стремление самоутвердиться. Твой слух подмечает самоуверенность. Никогда раньше Ноа не стал бы бравировать своим умом, своей силой, выносливостью или каким угодно ещё качеством. Раньше он считал хвастовство дурацким. Сейчас он повёл себя дурацки. Ни с кем, кроме тебя, у Ноа не возникло бы и мысли произвести лучшее впечатление. С другими самками, которые могли стать его потенциальной парой, было удобней проявляться так, как распорядится Судьба — не бездельничать, но не лезть из кожи вон. Пустить на самотёк. Несмотря на увещевания Старейшин, что Птичьему Владыке нужно бы остепениться и обзавестись невестой, ухаживания не были тем, что занимало разум Ноа хотя бы вполовину. Пока не появилась ты. Вся в грязи и крови, промокшая, ослабшая, сражающаяся... Ты дала Ноа то самое чувство, о котором слагают легенды все народы. С того самого дня, когда Ноа наблюдал за тобой на озере, в нём нарастало стремление стать тем, кто тебе подходит. Вначале, конечно, это были пространные размышления о том, что ты никогда не позволишь Ноа тех прикосновений, что неуклонно ведут к спариванию — потом это были размышления о том, что нужно сделать, чтобы ты позволила хотя бы те касания, что зовутся платоническими. Начисто избавиться от своей природы Ноа не мог. Это вызывало неусыпный стыд. Ты ведь могла раскусить его — понять, что он не так уж сильно отличается от тех, кто пытались отведать твою невинность, как сорванный с ветки фрукт... После всего, что тебе довелось превозмочь, этот вкус, твой вкус, Ноа никогда не сможет ощутить. Так что Ноа отринул всякие забивающие голову размышления, заменив их твёрдым намерением быть рядом с тобой. Настолько, насколько это возможно. Небеса же решили, что Ноа сможет быть рядом с тобой всегда. Небеса приняли решение, с усмешкой сжалившись над вами обоими. Но Ноа не принуждал тебя оставаться. Одно слово — и ты смогла бы уйти. Всё, что нужно для пути — еду, оружие, лекарства, — Ноа предоставил бы прежде, чем ты попросила бы. Но ты приняла сделанное Ноа предложение. Ты приняла тот самый браслет, что сейчас каждодневно переливается синью на твоём запястье. Боги видят, Ноа хотел вручить тебе этот браслет намного раньше. Но сказать об этом у него не хватит смелости. Трусость Ноа раньше тоже считал дурацкой. Пока не испугался потерять тебя. — А я думаю, для тебя это не займёт много времени. — расположившись в кресле пилота, ты улыбаешься Ноа ещё шире. Значит ли это, что ты действительно веришь в Ноа? Или просто подбадриваешь? Куда именно Ноа хочет приходить с тобой вместе? К самолёту? Или к водопаду? Будут ли мгновения, проведённые вместе, иметь какое-то значение?.. И почему внутри него разливается неясное чувство, будто ты имела ввиду не только поднятие в воздух железных крыльев, но и что-то помимо?..

***

      Этого нельзя было не предвидеть. Ни дюжину вооружённых эхо, вошедших на территорию клана с той стороны, где Ноа даже не чуял их смердящего духа. Ни столько же вооружённых обезьян, не спускающих глаз с затянутых холщиной повозок, в которых скученно сидели человеческие и обезьяньи женщины. Ни Джеру, прежде окружавшего себя трусливыми приспешниками, а теперь вернувшегося в качестве приспешника. Ни рассёкшего твою щёку ножа, вынутого оратором из рукава. Ты как-то сказала, что всякое ружьё обязано выстрелить хоть в одну мишень. Ноа не говорил тебе и о найденных близ железных крыльев ружьях. Что ж. Мишеней здесь хоть отбавляй. — Ты пустил кровь моей... жене. За её кровь ты истечёшь кровью... на этом самом месте. — одной рукой Ноа держит тебя, другой рукой направляет оружие прямиком в кривоносую, дряблую морду предводителя шайки. — Назови своё имя. Чтобы я... знал, кого убиваю. — Жена, вот оно что... Так это твоя сучка, да? Весёлые же у вас тут развлечения... Я Крайтон, очень приятно познакомиться с тобой, очередной тупица. Ты курок-то спускать умеешь? Зуб даю, что нет. Так что, пока ты соображаешь своей извилиной, мы быстренько заберём весь ваш провиант. И всех ваших сучек до единой, вот так-то. — Заберёте все наши запасы и всех наших женщин до единой, да? Может, тогда, и кобыл наших тоже заберёте? Убьёте двух зайцев разом. А что? Ваш обезьяний дружок полагает, что любую, у кого есть щель между ног, можно и отыметь, и сожрать на ужин. И вы-то наверняка с ним солидарны. Так что валяйте, ну же!.. Пока ты, утёршая кровь мозолистой ладонью мужа, провоцирующей речью отвлекала главаря падальщиков — Ноа выстрелил в его рожу. В упор. Держа на прицеле Джеру, доставшего пистолет, Ноа был готов без промедления расстрелять всех. Уложить тела нападающих в ровную линию. Если бы не дети. Захваченные ими в плен дети — обоих видов, обоих полов, разных возрастов, тощие и затравленные, — открытую повозку с которыми они вывезли вперёд, и на которых они наставили свои же дула. По взглядам спрятанных за тряпьём женщин было понятно, что это их дети. Они думали, что потеряли своих детей. Двое матерей, темноволосая женщина и самка гориллы, бросились к двоим подросткам — невысокой обезьянке и смуглому мальчишке, державшимся за руки. Их дочь и сын, подбежавшие было навстречу, не расцепляя рук... Которых падальщики в ту же секунду застрелили. Закрыв лица руками, матери упали наземь. Их застрелили спустя всего несколько секунд. С трупов начали снимать одежду, подтверждающие личность вещи. Вместо слёз ты зарычала. Выхватив у Ноа ружьё, ты размозжила черепа четверым выставленным по разные стороны убийцам. Налетевший на тебя как по команде Джеру собирался впиться в порез на твоей щеке — но впился в плечо Ноа, закрывшего тебя собой. Остальные наблюдали. Не предпринимая никаких попыток к захвату территории, более чем два десятка лбов... Не предпринимая никаких попыток к побегу, более полусотни пленников... Из ниоткуда появляется разьярённая Нигиг, ведя с собой нескольких воинов. Не чтобы сражаться на стороне своего бывшего псаря — чтобы отвоёвывать свой дом. Обезьяна не убьёт обезьяну. Так наставляло Ноа учение мудрого правителя, которого он уважал всецело, даже не зная. Прискорбно убеждаться, что, похоже, это учение кануло в лету. Кто угодно может убивать кого угодно. Вопрос только в том, убийство ради чего может быть оправдано. Убийство ради спасения собственной жизни кажется Ноа слабоволием. Убийство ради спасения твоей жизни кажется Ноа достойным окончанием. Похолодевшее тело Джеру падает на Ноа мёртвым грузом. Его зубы и после смерти продолжают грызть плоть Ноа, пока ты не сбрасываешь предателя со своего мужа, склоняясь и обнимая. Из раны Ноа хлещет кровь, он, как и мирная жизнь клана, висит на волоске, но в ту минуту, когда ты ринулась к нему — всё происходящее перестало существовать. Стихли выстрелы. Стёрлась кровь. Остался твой образ и ничего кроме.

***

      Ливень усиливается. Ноа приходит в себя, когда ты заканчиваешь повторную перевязку. Проспал целый ревущий грозами день. Снова проводишь по линии его старого шрама, оставленного тобой — и прикладываешь лоб к его новому шраму, который ни за что на свете не должен воспалиться... Признаваться в этом даже себе самой тебе больно, но ты не сможешь потерять его. Одним днём, или, тем более, одной неделей раньше, ты бы и не подумала улечься головой на покрытую густым мехом грудь своего мужа. Вчера ты осознала, что случится, если ты лишишься своего мужа навсегда. Ужасы скрываемого террора, происходившие за дверями, в тупиках подземелья, стали ничтожными в сравнении с террором, выставленным на всеобщее обозрение. Потерявший сознание, Ноа не видел, как стекалась толпа. Не видел, как его подданные дали отпор падальщикам, вырвали из их лап часть пленников. Не видел, как ты, когда он почти перестал дышать, легла рядом с ним — чтобы принять лучшую из смертей, если бой ожесточится. Вчера ты могла остаться вдовой. Могла встретиться, один на один, со всеми тяжбами правления. Со всем многотонным весом возложенных на тебя надежд. Тебя могли освистать и выгнать. Тебя могли выдворить в новые скитания. Но ты испугалась не этого. Сколь сильно ты бы не отрицала — к Ноа ты испытывала привязанность. После потери всех, кто были твоей семьёй, твоей семьёй стал Ноа. Он не мог залатать пустоту внутри. Но рядом с ним пустота заполнялась. Рядом с ним ты могла не только не бояться всех прежних напастей, но и вспомнить о себе прежней. Рядом с ним тебе хотелось проявлять ту нежность, которая в тебе была пресечена на корню... Вот это по-настоящему тебя пугало. То, что Ноа стал для тебя тем, с кем ты позволила себе забыться. То прикосновение, которое ты прервала. Это прикосновение, которое ты не хочешь прерывать. И эта связь, которая образовалась между вами. Раскат грома заставляет тебя инстинктивно прижаться к Ноа — так уже было однажды, тогда ты сразу же отвернулась. Сейчас тебе совсем не хочется отворачиваться. Ещё меньше тебе хочется, чтобы пальцы Ноа, начавшие исследовать твоё лицо от пореза на щеке и двинувшиеся к уголкам глаз, прекратили начатое. — Я так боялся... потерять тебя. — хриплый голос Ноа звучит на твоей коже, пока его ладони останавливаются напротив твоих губ. — Никто не посмеет... посягнуть на то, что принадлежит нам. — Я испугалась, что могла потерять тебя. — признаёшься ты, кончиками пальцев робко коснувшись его губ. — Можно ли назвать это позволением?..