Созидание

      Отчётливый незнакомый голос. Древностно старый, но чеканящий каждый слог. Обладательница голоса выходит из зелёно-синей тени, но ты до сих пор не можешь её разглядеть. Вжимаешься спиной в стену. Впиваешься, чуть не ломая ногти, в лямку рюкзака. С готовностью смотришь вниз — туда, где Ноа протягивает руки, дабы поймать тебя, когда будешь спускаться по кривому снежному склону. — Мы не уйдём без этих лекарств. Простите. Простите, если они принадлежали вам. — слова оседают эхом, пылью, неимоверной тяжестью. Вдруг она умрёт здесь без того, что вы отнимаете? Вдруг там, без надлежащих медицинских процедур, младенец уже умирает? Вдруг мать младенца уже умерла, оставив его на попечение кормилицы? Вдруг в клан снова нагрянули налётчики, пороча и истребляя?.. Родной дом отстаивали и воины, и те, кто никогда не брал оружия. Нападавшие сбежали, как паршивые стервятники. Сверкали пятками, подгоняемые копьями и стрелами. Да только предчувствие у тебя было скверное. Смерть опять дышала тебе в затылок, прохаживаясь рядом. Смерть пыталась ухватить тебя за загривок, скрежеща чёрными когтями. В этот раз смерть необходимо предотвратить... Ты смотришь вниз, на Ноа, на друзей. Зажмуриваешься. Раздумываешь, не правильнее ли будет сперва сбросить рюкзак — чтобы содержимое не повредилось, если ты будешь неосторожна?.. Носок твоего ботинка чуть не ступает с покосившегося подоконника в пустоту. Раздаются шаркающие шаги и гулкий, беззлобный смех. — Вначале обезьяны... падали с неба, теперь люди... появляются из ниоткуда. Как снег на голову. — второй голос отвлекает тебя. Обладатель голоса, орангутан, хватает тебя за руку прежде, чем ты решаешься прыгнуть.

***

      Тем временем, Ноа уже вскарабкивается через зубоскалящее стекло обратно, знающе улыбаясь. Он представляет тебе своего друга, Раку. Того самого, по кому Ноа скорбел, думая, что его жизнь унесло речное течение. Того самого, благодаря кому Ноа, из хранимого прошлого, были переданы постулаты мудрого обезьяньего правителя. Того самого, кто непреклонно верил в мирное сосуществование обезьян и людей... Ладонь Ноа застывает возле твоего плеча — не в сомнениях, но в раздумьи. Как Ноа представит тебя сейчас? Так же, как и тому предводителю шайки падальщиков? Тогда Ноа отстаивал и твой, и свой собственный авторитет. Тогда он не мог назвать тебя как-то иначе, кроме как того требуют законы. Не мог не вступиться за тебя, защищая словом и делом. Это подорвало бы его репутацию встормошённой миной. Тогда это было ничтожное подобие человека, каких ты будешь опасаться до конца своих дней. И пособничающее подобию человека подобие животного, разевавшее на тебя пасть. Ноа не мог обойтись с ними никак иначе. Но сейчас вы стоите, плечом к плечу, в безопасности. Сейчас, своему другу Ноа может сказать всё, как есть. Что ты его жена лишь из-за обета, лишь из-за череды приведших к браку обстоятельств. К тому же, если подумать, обстоятельства не довлели над тобой, когда ты приняла предложение Ноа. Да, ты отлично заучила это кощунственное заблуждение: избежать надругательств проходимцев над телом и душой можно только, если добровольно передать себя во владение. Но Ноа не владел тобой. Ноа просил твоего разрешения, чтобы быть рядом. Без какого-либо подтекста. Хотя и он, и ты знали — твоё согласие означает его полновластие. Констатация была бы неприятной, грязной. И, уже после взаимных клятв, ты бы противилась... Но что-то в том, как Ноа спасал тебя, в каменистом овраге и в лесной тьме, мешало воспротивиться. В твоих глазах он стал первым, в ком ты не увидела жадное до плоти и крови чудовище. В твоих глазах обезьяна предстала рыцарем. Великосердым, благодетельным. Будь время благосклонно к вам двоим, имей Ноа возможность изъявить симпатию к тебе не так скоропалительно — и это было бы благодатью. Будь же на месте Ноа любой другой из самцов клана, или даже любой другой человеческий мужчина — если бы ты очутилась в другом человеческом поселении, — ты бы не согласилась. Будь на месте Ноа кто-то другой — ты бы однозначно отказала. Это мучительно, странно признавать. Но в этом ты тоже готова поклясться. Ноа стал для тебя тем, с кем ты увидела бы своё будущее, даже если бы это не было вынужденным решением. Чувства, что проросли в нём без твоего ведома, медленными лианами оплетали тебя. И, отвечая его чувствам, внутри тебя распускались цветы. Так необычно ощущать изнутри цветение посреди укутавшей землю зимы... — Это Т/И, моя жена. Моя... пара. — добавляя ещё одно слово, не определяющее вас двоих, но ещё более значимое, Ноа кладёт ладонь на твоё плечо. Со всей заботой, какую только может передать касание ладони. Свёрнутые бинты, что Рака держал в руках, едва ли не падают на пол — шустро спустившийся по вертикальной лестнице подросток-орангутан ловит их, разевая рот.

***

      — Рака, я думал, ты... умер. Там. В воде. — выдаёт Ноа после затянувшейся паузы. Его рука опускается к твоему сжатому локтю, учтиво вынуждая ослабить оборонительную хватку. — Мне нужно рассказать тебе куда больше. — Я-то думал, тебе... неприятно... общество эхо, Ноа?.. Но она точно отличается от других людей. — Рака сам же отвечает и на свой вопрос, и на незаданный вопрос своего собеседника. — А меня нашёл этот малец с братом. Во время рыбалки. Так что, иногда ошибаться... даже к лучшему. Что имеет ввиду старший товарищ Ноа, ты понимаешь без разъяснений. От других людей ты отличаешься, и разительно, отношением к обезьянам. После оборвавшейся связи с миром людей, после потери человеческих родных, обезьяны стали твоей вновь обретённой семьёй. И, твоё отношение к одной конкретной обезьяне явно выходит за границы обыденности. Вряд ли, даже спустя десятилетия перемирия — если таковое вообще когда-нибудь наступит, — появится так уж много желающих провести остаток дней в столь же спорном союзе, как и ты. С чужаком, с вчерашним врагом под боком. Так что, ты и Ноа сейчас — уникальный случай. Даже если потом, однажды, подобные случаи участятся. Уступая место удивлению, в глазах Раки пролегает радость от встречи с Ноа, спустя долгую безвестную разлуку. — Совсем недавно Ноа рассказывал мне о друге, который чтит память не о вражде между обезьянами и людьми, а о мирном сосуществовании... И вот мы здесь. Тебе хочется сказать ещё что-нибудь. Ты многозначительно молчишь. В округлившихся глазах рыжего детёныша, что стоит, как вкопанный, удивление с каждой секундой приумножается.

***

      Всё это время мелкими шажками шаркавшая по коридору старушка, наоборот, не удивлена. Подойдя к тебе, она улыбается так, будто подобные заявления для неё — дело привычное. Морщин на её лице мало, вблизи она кажется ничуть не старой. Выдают её возраст только волосы, седые до белизны. Она кивает сама себе, а затем приглашает всех вас пройти в притаившийся за поворотом кабинет, залитый флуоресцентным свечением. Следуя первой за старушечьими шагами, из её уст ты слышишь шёпот знакомых терминов, перемежающихся с неизвестными словами. Так она медик?.. Она медик, определённо. Потому что, бегло осмотрев рану Ноа, она сразу же спрашивает, чьи клыки изжевали его — предлагает противовоспалительное, достаёт медицинские нити. Когда Ноа усаживается на скрипучую скамью, и его ладонь больше не сжимает сгиб твоего локтя — тебя охватывает неопознанная паника. Совсем не та паника, что преследовала тебя в промозглом весеннем лесу, в чадящей летней чащобе... Как могла паника обратиться томительным волнением? И почему тебе так не хватает прикосновения Ноа?

***

      Ты отвлекаешь себя от смутного чувства, пытаясь наблюдать как можно более пристально за чем угодно. За миганием ламп. За жидкостями в пробирках. За хлопотливой старушкой. Насмотренности ей не занимать. Глаз её так намётан, что она подмечает и твой давний перелом колена. Впрочем, восстановить твои костные ткани она не может. Технологии эхо, всё же, не всесильны. Старушка рассказывает, отрезая полосу бинта — когда выстраеваемый тысячелетиями уклад рухнул, четыре поколения к ряду её семья жила в больнице, как в отчем доме. С раннего детства она знала, как оказывать помощь тем, кого изувечило многовековое противоборство. Ни её родители, ни родители её родителей не делили пострадавших и тех, кому нужно было убежище, на людей и обезьян. Были только те, кому надлежало оказать помощь. Было так же, как и сейчас, просторно — но чему не было места, так это различиям. — Меня зовут Жозефина. Это Элайджа и Эзра, — скрюченным пальцем она указывает на юнца-орангутана и ещё одного, появившегося только что, по виду чуть старше. — мои внуки. Вот оно что... Внуки сердобольной старушки — обезьяны. Как и твой муж — обезьяна. — На третьем этаже спят младшие... бесята. Такие же, как он, — она кивает на Ноа, накладывая швы на его плечо. Советует ему не перетруждать руку, поворачивается к тебе. — и такие же, как ты. Старушке нечему удивляться, потому что ваши судьбы перекликаются. Она вырастила этих детей. Ей неважно, человеческие это дети или нет. Ты клялась почитать своего мужа и хранить ему верность. И тебе неважно, что твой муж не человек. Кто знает, может быть, будь Ноа человеком, ты не сумела бы пытаться любить его так же непредвзято?.. Пытаться... любить его?.. О Боги, нет. Нет, нет, нет... Собственные мысли застревают внутри тебя не то ядовитым шипом, не то благоухающим, раскрывшимся бутоном. Вот, что это — то, чему, лёжа напротив Ноа в дождливой полутьме, ты не могла найти названия.

***

      Размышлять некогда. Нужно доставить лекарства. Антибиотики для матери, что породила дарующего надежду гибрида. Ингаляцию для гибрида — для слабого, розовокожего взлохмаченного детёныша, что является в равной степени и человеком, и обезьяной. И даром Вселенной. Обезболивающие для отвоевавших клан охотников, ремесленников. Для тех, кого чаще всего сморяют хвори. И на всякий случай. Уже ясно — грядёт суровый год... — Лекарства нужны для ребёнка. Такого же, как эти дети. И для его матери. У неё туберкулёз, она заразна, и вряд ли удастся её вылечить... Но детям не выжить без матерей. — начинаешь было говорить начистоту, заслышав доносящийся с третьего этажа лепет множества детских голосов. Улыбаешься, взглянув наверх. — Точней, для них те лекарства, что мне знакомы. Моя мать была медиком. Как вы. Но я так и не смогла понять, для чего разработаны лекарства со странными названиями? Это ваш эксперимент или вроде того? — Да только, как видно, лекарства нужны для не совсем обычного ребёнка?.. Ну что ж, Бог швырнул вас по адресу, воришки. Да, это экспериментальные лекарства. Для неординарных случаев. В том числе, и для детей, которые, можно сказать, тоже эксперимент. Задуманный самой природой, у которой есть обоснования для любых небылиц... — теплота твоего взгляда, устремившегося к ребячьему шуму, не ускользает от цепкого взора старушки. Тишина дребезжит натянутой леской. Учитывая имеющиеся туманные сведения, все присутствующие наконец понимают, что к чему. Рака всем своим видом излучает возвратившееся удивление. На порядок большее, чем несколько минут назад — когда Ноа так запросто сказал, кем ты ему приходишься. Суна и Анайя тут же пускаются в едва слышное обсуждение. Без устали продолжая хлопотать над склянками, прозрачными чашами, Жозефина улыбается. В приподнятых уголках её губ ты узнаёшь улыбку своей родной матери, улыбку своей приёмной матери, свою собственную улыбку. И улыбку провидения. Протерев металлическую столешницу, она открывает стеклянный шкафчик. Зачитывает вслух сложнопроизносимые названия, сверяется, достаёт две идентичных банки, одну откупоривает. Вторую вкладывает в твой рюкзак. Просит младшего внука достать таблетки с самой верхней полки. Набрав в ладонь мазь из банки, кратким жестом Жозефина настоятельно велит тебе присесть рядом с Ноа. Когда она наносит слой мази на твою щёку — свежий порез будто воспламеняется. — Всё дети одинаковы. Чужих детей не бывает. Когда-то давно... Настолько давно, что вспомнить страшно... Я была как ты. — Жозефина прикладывает иссушенный временем палец к твоему лбу. — Бог дал короткую жизнь и моему ребёнку, и его отцу. Медицина не панацея, когда приходят войны... Бог, верно, послал меня помогать сиротам и страждущим... Лекарства нужны ребёнку, который вселил в вас веру в то, что вы мнили несбыточным?.. — ты косишься на старушку недоверчиво, сердцем чувствуя, что никакого дурного умысла в её вопросе не запрятано. Киваешь, не в силах говорить. Пальцы Ноа касаются твоего запястья. Ещё осторожнее, чем когда бы то ни было. Ты чувствуешь, как алеют щёки. Вовсе не от жгучей мази. И ты чувствуешь, как отчаяние надвигается бессловесным штормом.

***

      — Откуда вы знаете? О... детёныше. — заметив, как ты замешкалась, Ноа не может не вмешаться. Подбирать слова ему ещё тяжелее, чем тебе. Взгляд мечется от мысли к мысли, но голос ровный, стойкий. — Почему говорите так... спокойно? — В ином случае, вы бы всё равно спешили... Но ей самой однажды предстоит стать матерью, как и тебе однажды предстоит стать отцом. Вы же когда-то станете родителями именно такого ребёнка. — скрежетание голоса Жозефины непоколебимое, всеведающее и преисполненное радением. — Вот инстинкты и спешат на выручку. С твоих уст слетает смех. От смеха во рту разливается горечь. — Разве это возможно? Такие дети... Разве они не застывают в чревах матерей? Разве они не умирают недоношенными прямо в материнских животах? Разве они не остаются, даже родившись, новорождёнными навсегда?.. Он крошечный, такой скукоженный. Такой беспомощный... Не ел и едва дышал, когда мы уехали... Если он уже не дышит?.. Разве такие дети могут жить долгую, полноценную жизнь? Или то, на что мы надеемся, обернётся.... Высказать опасение мешает электрический разряд, пронзивший тебя насквозь. Ну вот, ты сказала это слово. "Мы". Не просто Ноа и ты раздельно. Нечто невыразимо большее. — Ох, в здешних краях давно не водятся макаки или мармозетки... — старушка задумчиво растягивает предложение. Ты пытаешься взять в толк, к чему это примечание. — Такие мелкие, мелкие вёрткие обезьянки... — При чём тут мелкие... обезьянки? — выпаливает Анайя громко и недоуменно. — Когда мир погрузился в эпидемию, как они его называли?.. "обезьяньего гриппа", или как они там придумали... Тогда мой прадед изучал узконосых и широконосых обезьян. Павианы, гиббоны, ревуны. К ним тогда ещё причисляли лемуров и лори... И уже тогда они гибридизировались. Уже тогда, жили-не тужили по всем континентам химеры. — Химеры? Так называют потомство от межвидового скрещивания?.. — в стенах медицинских учреждений неловкость, по сути, должна быть излишней, так что ты не смущаешься собственной формулировки. — Именно. Откуда эта Т/И знает, спрашивается?.. — опустившись на стул, старушка говорит будто бы сама с собой. После чего продолжает как ни в чём ни бывало. — Так вот... Химеры мокроносых обезьян известны с незапамятных времён, это не стало открытием для тогдашних реалий. — Так при чём тут эти... обезьянки? И то, что они... смешиваются? — глядя из-за угла на Ноа и тебя, Анайя не унимается. Тебя забавляет его неосведомлённая участливость. Ты смеёшься снова, беззаботно смаргивая слёзы. — Имей терпение, паренёк!.. Спустя полтора века, мой дед узнал, что сухоносые обезьяны... Они же "человекообразные", "гоминиды"... они тоже гибридизируются. И раньше такое случалось. Пример тому шимпанзе и бонобо. Дети, по которым и не понятно сходу, что они полукровки... Но после вмешательства вируса, стали появляться полукровки прочих, немыслимых вариаций. Ведь биологически, антропологически, палеонтологически, да как угодно!.. Суть такова, что, в общем-то, люди тоже обезьяны. Люди тоже обезьяны?.. Быть не может, чтобы это оказалось не вымыслом. Ты читала о доисторических общих предках, но это утверждение многократно, фанатично опровергалось. Согласные с таковым мнением считались осквернёнными. Само это мнение считалось запрещённым. Там, в подземной темнице. Но не здесь, где очевидное не подлежит оспариванию.

***

      За окнами жёлто-серое утро насыпает на слежалый снег новую метель. — Мир изменился. Сейчас, спустя века нетерпимости, такое потомство кажется чем-то из ряда вон... Если я поведаю вам об исследованиях, которые мне довелось провести, когда я была моложе, вы сочтёте меня сбрендившей... Да пожалуй, уже сочли? — Исследования? То, что эхо называют... наукой? И что наука говорит о... нас? — Ноа не сдерживает любопытства. Сжимает в своей руке твою беспокойную ладонь. Ему хочется убедиться, что для вас есть лазейка. Тебе хочется плакать. — Как бы то ни было, все мы тут могли бы успешно сливаться, как реки стекаются к океану. Все мы могли бы качать на руках детей, в которых сливаются воедино черты двух видов. Ну, кроме меня, дряблой старушенции, конечно. Вирус, стоявший у истоков, изменил очень многое... Человеческие гены. Обезьяньи гены тоже... И теперь данные, которые у меня имеются, не отрицают возможность беспрепятственной гибридизации. Мы не стремимся к этому только из-за снедающих нас страхов... — Потому что никому из нас не хотелось бы хоронить детей. — произносишь ты едва слышно. Обречённо. От серьёзности твоего тона потолочные лампы едва не надкалываются. Стены едва не растретрескиваются. Полы едва не обваливаются. Глаза Ноа сереют. — Если это успокоит ваши страхи, скажу вот что. Мой мальчик умер совсем крохой, да. Из-за мутаций... А мой Годвин... Мы не успели хотя бы попытаться зачать второго ребёнка. Он был неопытным и несдержанным. Его забрал несчастный случай. Он остался на поле боя той войны, что выкосила целые популяции. За несколько засушливых десятилетий до того, как вы двое родились... Я осталась одна. Но много после траура, я уже видела межвидовых детей. — Где же они сейчас, эти дети? В каких взрослых они выросли? Выросли ли? — ты хочешь верить словам Жозефины, но не можешь. Ты не видишь никакого подтверждения сказанному ею, и в тебе говорит жгучая, разрушительная обида на само мироздание. Ничего не подтверждает слова старушки, пролившей свет на тёмные пятна. Ничего, кроме матери и младенца, которым вы спешите доставить медикаменты. — О, та семья... Славная девчушка-шимпанзе, как твой Ноа, и парнишка. Молоденькие, счастливые. Десять-пятнадцать лет назад?.. Или около того, сейчас уж сложно вспомнить... Они просили меня переждать тут грозы. Со своими двойняшками, лет восьми от роду. Росленькие, лопоухие, яркоглазые... За неделю небо прояснилось. Они ушли на Запад. — взгляд Жозефины на помощников-внуков точно натопленная печь, отогревающая заиндевевшую тишину. "Как думаете, эта семья до сих пор цела? Думаете, такие семьи могут жить безбедно?.. Думаете, мы сможем..?" — хочешь спросить ты старушку, вымаливая у неё хоть призрачный шанс на счастье. Хочешь обнять Ноа. Боишься задеть объятьем его рану. Хочешь пообещать ему, что вы не зря рискнули, что однажды риск будет оправдан... Как же глупо... Кровь стучит в ушах. Все невыплаканные рыдания сдавливают тебя тисками. Незримое усилие. Слёзы не текут по щекам. Ты благодаришь посланную вам Божьим благодеянием пожилую женщину. И спрашиваешь, как отсюда поскорее добраться домой. — Давайте условимся так... Я покажу вам короткую дорогу, а ваш друг по ней проведёт. — Жозефина кивает на Ноа, затем на Раку. Снова улыбается тебе и принимается перебирать исписанные курсивным почерком бумаги. — А как придёт лето, даст Бог, снова свидимся. На том и сходитесь. Суна, Анайя и Элайджа спускаются вниз с лекарствами. Болтают о чём-то без умолку. Жозефина раскрывает истёршуюся карту. Уходит за ширму, возвращаясь с источающим аромат дрожжей и орехов свежим хлебом. Заворачивает буханку вам в дорогу. Эзра и Рака, не сговариваясь, звучат синхронно, расшифровывая тебе и твоему мужу маршрут, что займёт не более часа. Двое орангутанов понимают друг друга с полуслова, так что объяснение выходит кратким и складным. Обмен должен быть равноценным, и, так уж вышло, единственное, что вы можете предложить старушке взамен — это оружие. Наверху галдят по меньшей мере полтора десятка детей. И они не должны пострадать, если война снова войдёт в эти двери без стука... Со словами благодарности ты кладёшь на стеклянный стол три автомата. Прощаться так — не исключая худшего, — неправильно, грустно. Но, кто знает, вдруг именно это гарантирует повторную встречу с наступлением лета?

***

      По возвращении приходится застать вводящее в ступор зрелище — каждый житель клана вносит вклад в подготовку к двум противопоставленным ритуалам. Обряд Приветствия и Обряд Прощания. Среди людей эти ритуалы зовутся крещением и похоронами. Круг, начерченный погребальным кострищем и наполненной водой кадкой, замкнутый. Из этого круга не вырваться. Спешившись с лошадей, вы проходите к хижине, где целительницы кудахчут над новорожденным наседками. Внутрь вас не впускают. Отдав добытые медикаменты, вы присоединяетесь к проводящемуся в гробовой тишине ритуалу. Внутри тебя, посыпая проклюнувшуюся тихую радость, истлевает холодный пепел. Ты, конечно же, знаешь, кого будут приветствовать — но с кем прощаются? Набег падальщиков не отнял у клана ни одного бойца. Кроме Джеру, ради вандализма отрёкшегося от своего дома. От своей женщины. Поджигая, вместе со всеми, сухие ветви, Нигиг стоит в стороне бездвижно. Её глаза пусты. Будто она лишилась разом и рассудка, и сердца, и души. Ты шагаешь к ней, отходя от гнёта похорон. Обещая Ноа, что тут же вернёшься. Обрывая касание его руки неохотно. Чуть ли не убегая. — Я могу выразить сожаление? — спрашиваешь у Нигиг, перебивая хруст снега под ботинками. — Не о нём, а о тебе. — Проваливай... со своим сожалением... Подобру-поздорову! — она огрызается, да только вот сейчас в ней ни на грамм нет былого ехидства. Прячясь под панцирь озлобления, она не поддаётся скорби. Сжимает горящие ветки так, что сыплется кора. — Я была им. Его... скудной частью. Не знаю, кто я... без него? Без его собственнических, дурных... замашек. Без его... подначиваний. Без... его... идиотских ухмылок. — вечно смеявшаяся Нигиг сипит, подавляя печаль. — Без грязи, которой... он... пачкал всё вокруг себя. Без грязи, в которой он... меня извалял. — Поэтому и сожалею. Ты любила его, каким бы он ни был, какой бы ни подбивал быть тебя. Даже после осознания его гнилой сердцевины, тебе больно. — ледяной наст скрипит от проявленной тобой солидарности. Так называется в мудрёных книгах взаимосочувствие. В том числе, женское. — Тебе больно, потому что ты потакала ему, хотя знала, что таким будет его конец. Не кори себя. — Он убежал к эхо, как... цепной пёс. Вернулся бешеным псом с пеной у рта. А теперь эхо со мной... любезничает! Обхохотаться можно. Он был моим. Моим!.. А на тебя позарился. Я знала... Я знала. Что он собирался с тобой... кувыркаться. В жжёной траве. Ещё и с подпевалой. — в котле её слов бурлит и неуёмная ярость, и яростное извинение. — Да... я любила его. Не надо было его любить. Сразу знала, этого не надо было делать. Шипение заменяет Нигиг всхлипы. Она не сочувствует даже самой себе. Обломанной ветвью она бросает своё сожаление в кострище. К другим оставленным на сгорающих ветвях сожалениям. — Его уже закопали. За холмом. Почести... не ему. — лишь теперь её голос выражает скорбь. — Кому же тогда..? — спрашиваешь, сглотнув сжавший сердце ком. Чувствуешь, как дурное предчувствие чёрными когтями вцепляется тебе в затылок. Чёрные когти, схватив за голову, неистово бьют тебя о наледь. Колотят так, что ты едва не теряешь сознание. Удар за ударом... Принимая удары когтистых лап неотвратимой смерти, подобравшейся к твоему дому, силишься стоять прямо. Тебе надлежит быть сильной правительницей. — Той пришлой, чахлой мамаше... которая этой ночью родила... чуть живого детёныша. Мёрзлая земля под ногами вмиг становится зыбкой.

***

      Вечереет, как и заведено в зимние месяцы, слишком рано. Метель раздувает снежную насыпь, мешая видеть и двигаться. Но ты убегаешь, не разбирая тропы, подальше от страшной новости. Вы опоздали. Ты ошиблась. Мать, породившая посланное ангелами дитя в адских муках, умерла — не оставив осиротевшему детёнышу даже своего имени... Вторя твоим рыданиям, небеса рыдают скупым дождём. Слёзы размывают сугробы, перемешивают белую жижу. Метель свистит в ушах. Укрыться тебе приходится под скальным выступом. Без рукавиц твои руки обмерзают. Прячешь ладони в карманы, молишь небеса прекратить рыдания. Задумываешься, нормальны ли зимние дожди?.. Задумываешься, нормальны ли нынешние переживания, о которых ты плачешь?.. Ты узнаёшь, кому принадлежит шум шагов за твоей спиной, не оборачиваясь. Обхватив твою ладонь таким необходимым теплом, Ноа спрашивает тебя о чём-то. Ты не можешь разобрать ни слова. Как бы ни старалась. До сих пор, не считая обмена парой слов, вы взаимодействовали молча. Не потому что молчания хотелось. А потому что хотелось не задевать острых углов. Вы же могли бы коснуться острых углов в гнезде, выбирая взаимную откровенность теперь уже осознанно?.. В твоих ушах до сих пор колоколами звенят воодушевление и нерешительность. Все ранее услышанные и высказанные слова незримой нитью зашили тебе рот. Когда Ноа повторяет свой вопрос, ты вмёрзаешь в стоптанный лёд. — Т/И?.. У тебя руки совсем... побелели... Что мне сделать, чтобы тебе не было холодно? "Ты можешь обнять меня, Ноа?" — чуть не срывается облаком пара из твоих уст. Вместо этого ты молчишь, натягивая рукава. Если бы это сделал Ноа, всё было бы понятнее. Если это сделаешь ты, всё будет проще. Хотя бы на краткий миг. — Мать этого ребёнка, Ноа, она... Она умерла. Это её отпевают провожающей песней... — собственный голос гулко проваливается под рёбра, где плющами разрастаются новые страхи. Опираешься о заиндевевший ствол дерева, не моргая всматриваешься в плачущую вечернюю синь. — Я знаю, Т/И... Но она была тяжело больна. Не всем чудесам... суждено случиться. — муж становится рядом с тобой, накрывая твои плечи ладонями. Без спроса. Без наглости. С намерением защитить, отвлечь от тягостных мыслей. — Если с нами случится так же? Что, если я выношу нашего ребёнка, а потом умру так же?.. Мучительно, внезапно, не оставив о себе ни единого напоминания?.. Я не помню, кроме малых лет, ни дня, когда я по-настоящему жила. Приход весны из года в год обдавал меня стужей. Я бродила в темноте, точно слепая. Оступалась, падала, а никому и дела не было, если разобьюсь... Ты не дал мне разбиться, сберёг меня. Я хочу продолжать беречь то, что у нас есть, ещё хотя бы несколько вёсен... — Ты будешь со мной ещё столько вёсен, что не пересчесть, Т/И... Я обещаю... Я поклялся защитить тебя от любой угрозы. Поклялся быть с тобой... всегда. Это будет неизменно. Раньше мы не могли мечтать о... ребёнке. Но я бы выбрал тебя, даже если бы не узнал, что у нас есть не только мечты, но и... возможность. Когда-нибудь, позже, мы... Мы... можем попытаться..? — Я не знаю, не знаю... Ты можешь обнять меня крепче, чем я обниму тебя сейчас, Ноа?.. — шепчешь ты, уткнувшись носом в забинтованное плечо мужа. Оставляешь на бинтах ещё один поцелуй. Удостоверяясь, что этот поцелуй Ноа чувствует. — Я не знаю, можешь ли ты обещать мне, что нашим будущим будет не каждодневная ложь, а наш... ребёнок...? Наши... дети..? Каждое слово сейчас — всё равно что умышленно наносимая колотая рана. Всё равно что умышленный выстрел в подвздошье. Ноа сжимает твою талию объятьем. Несдержанно. Со всей силы. Тебе кажется, что вот-вот сломаются кости... Но ломается злополучный барьер. Хоть ты не проронила ни единой слезинки — всё в тебе рыдает. Всё в тебе смешивается в застилающее разум марево. Размытое памятью детство. Дважды утерянная семья. Годы заточения. Подземелье. Кровь. Побег. Земля. Дождь. Погоня. Звёздное небо. Спасение от убийства. Молчание. Приют. Семья. Попытка побега. Кролик. Капкан. Слова. Праздник. Костёр. Спасение от изнасилования. Вынужденный брак. Предубеждения. Страхи. Кошмарные сновидения. Месяцы шагов навстречу. Пробирающая стужа. Неведомо как выигранный бой. Пугающая темнота. Смелые позволения. Кровоточащие раны. Стерильные бинты. Снежные бури. Больница. Загадочная старушка. Вирус. Межвидовое потомство. Нужда в прикосновении. Смерть. Рождение. Тоска по близости. Жажда сблизиться. Ты хочешь воем выть от всего, о чём думаешь непрерывно. До скулежа. До надорванных голосовых связок. Ты позволяешь себе слабость заслониться плечом своего мужа, прячась. Как, с каждым закатом и рассветом, за спиной могучей горы скрывается бледный лунный лик. Забившиеся в его шерсть маленькие льдинки тают от твоего неуверенного прикосновения. Ты приникаешь к нему. Дождь хлещет ледяной стеной. Ноа слишком близко к тебе. Вплотную. Лицом к лицу. Дыханием к дыханию. Губами к губам. О Боже милостивый... Ваши рты сталкиваются. Его клыки стучат о твои зубы. Если бы он спустился ниже — перекусил бы твою сонную артерию. Убил бы тебя самым чувственным способом. Самым предпочтительным для тебя способом. Но всё, что делает Ноа — смахивает с твоего лица дорожки непрошеных слёз, чтобы порез на твоей щеке не щипало. Всё, что делает Ноа — исследует твои губы своими губами. Так неожиданно, так неторопливо, так утешающе, что в глазах у тебя вспыхивают, разрастаются и темнеют галактики. Гиперчувствительность. Это мешает сосредоточиться. Ноа щекочет уголки твоего рта жёсткими волосками углов его рта, его клыки задевают твою нижнюю губу. Прикусывая. Ненамеренно. Случайно. Он замирает, думая, что сделал что-то не так... Пытаясь подобрать слова, чтобы он не думал об этом, ты выдыхаешь пар. Ты так ничего и не говоришь. Смотришь в расширившиеся зрачки напротив. Утирая с твоей белой кожи капельку крови, Ноа приникает к твоему лицу осторожно — но всё ещё жадно, пытаясь насытиться. Его язык слизывает стремящуюся вниз кровавую линию с твоей улыбки. Слишком фривольное действие. Ты была бы вне себя от брезгливости — если бы это был не он. Эта его сторона — дикая, животная, несдержанная, — тебя не пугает, не отвращает, не настораживает. Это — как и всё, без исключения, чем он является, — тебя привлекает. Держа твою голову, запрокинутую и затуманенную, Ноа продолжает поцелуй, прерванный твоим судорожным вздохом. Тебе не хватает воздуха. По изгрызенным плесенью трубам капает ржавая вода. Кап-кап, кап-кап, кап-кап. Ты вжимаешься в угол. Холёный ублюдок припечатывает тебя к стене. Бесцеремонно хватает за щёки. Наклоняется, чтобы ты "поцеловала его на удачу" перед вылазкой наверх. Его геометрически ровно стриженная борода колет рваной наждачной бумагой. От него несёт порохом и палёным алкоголем. Тебя чуть не выворачивает прямо на его выглаженную униформу. На его морде хочется оставить не поцелуй, а смачный харчок. Такой, какими они плюются под ноги своим подневольным. Так ты и поступаешь, тотчас же получая удар в солнечное сплетение. Хах. Главное в том, что "поцелуй" от тебя этой мрази так и не достаётся. Ты чуть не падаешь. Ты больше никогда не упадёшь, никогда не поддашься оставшимся в подземной темнице страхам — но прямо сейчас, гораздо сильнее, чем на снежном склоне, тебе нужно, чтобы Ноа удержал тебя. Тебе нужно, чтобы он не отпускал тебя, пока затянувшийся дождь не сменится алым вечерним солнцем. Тебе нужно, чтобы этот поцелуй достался именно Ноа. И тебе хочется умереть от того, насколько приятно это совершенно безумное действие. Одна ладонь Ноа — на твоём затылке, другая — на твоей щеке. Его шершавые пальцы запоминают каждый неприметный изгиб твоего подбородка, твоих скул. Так, будто бы это уже оголённые части твоего тела, предоставленные его взору. Твои ладони проходятся по его плечам, оглаживая бинт — и поднимаются к излому его крепкой шеи. Он издаёт звук. Низкий. Протяжный. У тебя подгибаются колени. Ты одёргиваешь руку. Ты, должно быть, сделала что-то не так... Ноа продолжает, прижав тебя к своей груди настойчивее. Поцелуй становится раскалённым добела, обжигающим. Испепеляющим. Таким, как ты и представляла себе целующего тебя Ноа этим утром, вдали от дома. Что-то в тебе знало об этом миге заранее. Что-то необратимо приближало этот миг. Его длинные руки были задуманы, чтобы держать тебя так. Твои тонкие пальцы были задуманы, чтобы обнимать его так. Вы были созданы для этого столкновения. Ноздри Ноа вбирают твой запах. Оторвавшись от губ, он зарывается в твои волосы. Рычит, воркует. Исступлённо. Ты впускаешь в себя его запах. Утыкаешься носом в острый край ключицы, укрытый густым мехом. Терпко. Цвет его шерсти сейчас, — влажный от снегов, насыщенный коричневый, — вблизи кажется густеющим дёгтем. Губы Ноа накрывают твои губы снова. Время кажется чем-то несуществующим. Слишком много чувств переплетается в одном поступке. Голова кружится. Дыхание прерывается. Сердце колотится в горле, норовя выпрыгнуть прямиком на скользкую тропку. Ноа целует влажно. Не бьющими наотмашь студёными каплями — а растекающимся по лицу обожанием. Ноа целует мягко. Оцарапывая тебя резкими движениями, смущая отрывистым рычанием — но держа в кольце рук с неизменным трепетом. Ноа целует тебя насколько возможно нежно. И кроме этого вам сейчас, кажется, не нужно ничего. Дождь ударяет в выбеленную землю молниями. Вы останавливаетесь. Полоска слюны тянется, разорвавшись, когда ты отворачиваешься. Поспешно, постыдно. Чего тебе стыдиться? Того, что ты прервала свой первый поцелуй нехотя? Того, что первый поцелуй с тем, кого ты любишь, оказался долгожданным? Даже если ты сама не подозревала, что ждала этого? Этот поцелуй должен был настать. Неважно даже, что этот поцелуй с привкусом соли, с привкусом страданий. Когда-нибудь настанут и поцелуи, которые будут дарить и Ноа, и тебе только тягучую сладость. А пока — вы стоите бездвижно. Пространство наполняется летним жаром. Небосклон распахивает посиневшие веки, сбрасывая вниз звезду. Мерцание окаймляет простирающиеся леса, горы и равнины дугой. Свет озаряет все тёмные закоулки, все мрачные переживания. Свет ослепляет, помогая прозреть. Свет разливается гибкой волной, залегая вдали. Не взрыв, не воспламенение указующим перстом молний. Падающая звезда, на которую можно загадать желание. Предвестница добрых перемен. Упавшая звезда летит, сверкающим хвостом огибая Луну и горы. Уцепляется за кроны деревьев. Скрывается за ручьями и озёрами. Отражается от облаков. Упавшая звезда переливается оттенками зелёных драгоценных камней. У тебя захватывает дух. Ноа следит за твоим просветлевшим взглядом. Ты загадываешь единственно верное желание — суметь пройти свой путь рука об руку с Ноа, вместе. Как и положено супругам. В горе и радости. Куда бы этот путь ни привёл.

***

      Когда сияние переместилось, искрящейся змеёй уползая вдаль — ты упорхнула обратно в хижину. Оставляя мужа наедине с произошедшим. Сидишь у порога. Смотришь на проведение церемоний со стороны. Бури унимаются. Погода скорбеет тучами, укачивает ровными ветрами. Тебе от всего сердца хотелось бы присутствовать при помазании новорождённого — но тебе от всего сердца больно было бы присутствовать при погребении его матери. С высоты, на которой расположен ваш дом, просматривается почти вся территория клана. От безымянной матери остаётся лишь горсть земли и камней — но её младенец возвещает о приходе в этот мир теперь уже громче. Лекарства подействовали. Ноа не возвращается в неразрывный круг проводимых церемоний, оставляя эту ответственность своей мудрой матери, мудрой наставнице Дар, и Старейшинам. Разводит костёр у самой чащи, ведя немногословную беседу с Ракой. Птичий Владыка выглядит смятённым. Старший товарищ втолковывает ему что-то, на что он надолго отвлекается, парируя и словами, и сложносоставными жестами. Наблюдать за Ноа сквозь извивающееся пламя, когда он не наблюдает за тобой — не так изводяще. Видеть его таким занимательно. Он не запинается, не выдерживает паузы, дабы подобрать наиболее обтекаемые слова. В наброшенной на клан и прилегающие территории тьме сложно разобрать, но ты уверена — Рака, конечно же, спрашивает Ноа о том, каким правителем он стал, какого исповедания он придерживается. Спрашивает об устройстве быта, об используемых для построек материалах. Только вот, помимо прочего, орангутан очевидно спрашивает шимпанзе о тебе. О человеческой девушке. О человеческой жене. Пламя изгибается, взгляд твоего мужа переступает порог вашей хижины. На этот вопрос он отвечает так же, как и на прочие вопросы, спокойно. После сегодняшнего — после сломанного барьера, — будет ли Ноа впредь так же расслаблен с тобой?..

***

      Ночь зевает полумесяцем. Улегшись у изголовья гнезда, ты задремала. Изнурительный день и изнурительные впечатления. Словно бы за один день промелькнула вся зима. Или сразу несколько суматошных зим. Поверх военной куртки обернув тёмно-синее покрывало, встаёшь. Босыми стопами шагаешь взад-вперёд по промёрзшим доскам. Что-то мешает заснуть. Что-то, чему ты уже отыскала название сегодня. Что-то, чему самими созвездиями суждено было произойти сегодня. На губах до сих пор тлеют угольки. Остановившись посреди хижины, прикладываешь ладонь к нижней губе. Царапина. Настоящая. Подтверждающая, что поцелуй, разделённый с Ноа, не был приятным наваждением. Улыбаешься. Смеёшься. Трясёшь головой. Продолжаешь прохаживаться, не отнимая ладонь от губ. Ноа входит в ваш дом неслышно, боясь потревожить твой сон. Обнаруживает тебя сонной и не думающей спать. Разворачиваешься на пятках. Застреваешь на полпути. Все слова уже были сказаны тем, что произошло — и теперь ты не знаешь, что сказать. Хватаешь ртом клубящуюся в хижине ночную прохладу. Обнимаешь себя за предплечья. Потираешь зябнущую под слоями тканей кожу. Разгадываешь вопрос прежде, чем он будет задан. — Т/И?.. Поцелуй... Это было ошибкой? Или тем, что повторится ещё? — Ноа и так уже знает ответ на этот вопрос. Ты не знаешь, зачем он сомневается в себе. Отводишь взгляд к резным талисманам, чтобы его взгляд не действовал на тебя так испытующе. — Не ошибкой уж точно, Ноа. Для меня это не мог бы быть никто, кроме тебя. Это точно произойдёт снова, — произносишь так быстро, так непререкаемо, что нервно смеёшься. Смотришь на него, чтобы столкнуться ещё раз. Глаза в глаза. — но... Я не знаю, когда. — Невыносимый день? — Ноа сдвигает брови на переносице. Делает шаг за шагом, навстречу тебе, последовательно. — Невыносимый день, — киваешь, делая навстречу Ноа один смелый шаг. Сталкиваетесь взглядами. Решительно. Указываете жестом на гнездо одновременно. Смеётесь вместе. Всё так хорошо... Будто два утра к ряду были ничем не омрачены. — Вчера мы говорили... о раздельном прошлом. — укрывшись, устраиваешься на локтевом сгибе Птичьего Владыки. Он сгребает тебя в охапку. Не раздумывая. Отогревая. — Сегодня мы можем не заглядывать в будущее, Т/И?.. Можем поговорить о совместном настоящем? — Ты ведь уже знаешь, что я согласна, Ноа? Что ж, давай начнём с простого. — когда ты смотришь на него, удобно свернувшись калачиком, в твоих усталых глазах загорается огонёк озорства. — Какое желание ты загадал на падающую звезду? Загаданное Ноа желание идентично тому, что пожелала ты — и это желание уже начало сбываться. Не прерванный тревогой, сожалениями, недомолвками, беззаботный разговор. Ещё один разговор, длящийся до утра. Чем не предпосылка ко множеству поцелуев, которые повторятся ещё? Чем не прелюдия к дозволению чего-то ещё более распаляющего? К полудню небо приобретает оранжево-сизый цвет. Шуршите бумагой, разворачивая ароматный хлеб. Разделив трапезу, возвращаетесь к прежнему укладу дел. Чтобы следующим вечером продолжить говорить. Неделя за неделей. До самой весны. До паводков. До предвкушения.