Созидание

      В эту иссечённую громом и молниями ночь ничего не происходит. Кроме неуместного вопроса. Вопроса, который был утверждением. От которого твоё горло будто бы оплетают шипы. От которого в глазах Ноа загорается искреннее удивление. И что-то ещё, от чего кровь в твоих венах стынет, а потом нагревается. — Т/И, я... хотел бы принять это за... позволение... Если сейчас ты скажешь мне, что ничего не боишься. Разве это так? Разве не ты и не он только что признались гложащих страхах? Изучающий, сосредоточенный на каждом миллиметре твоего лица взгляд Ноа тебя интригует... Одёргиваешь руку, которой только что касалась нижней губы своего мужа, чтобы сцепить руки в защёлкнутый поверх шеи замок. Его пальцы отдаляются от твоих губ, только чтобы тотчас же коснуться твоего дрогнувшего плеча. Твоего уродливого, кривого шрама — шрама, проводя рукой по которому, Ноа едва слышно называет тебя красивой. Красота в глазах смотрящего. Такое выражение бытовало в прошлом, чтобы объяснить переменчивость красоты как понятия. Ты не казалась себе красивой никогда — разве что, в день брачной церемонии, — поэтому когда Ноа говорит это так тихо, так запросто, ты теряешься. Разлагающиеся, грубые руки, протянутые к твоим губам. Чтобы закрыть тебе рот. Чтобы измазать твоё лицо в застарелой крови, в пахнущей химикатами слизи. Чтобы лишить возможности кричать. Чтобы лишить возможности освободиться из толпы раздирающих на тебе одежду мертвецов. Чтобы ты была смирной, пока... Кошмарное видение, препоной стоявшее перед твоими глазами, исчезает. Оставляя тебя дрожать от макушки до пят. Тебе отчего-то кажется, видения больше не повторятся. Что переменилось? Отчего сегодня ты не сбросила со своего плеча ладонь Ноа, как точно сделала бы вчера? Можешь ли ты хоть что-то ответить на его комплимент, заставший тебя врасплох? Может, сейчас тот самый момент, когда ты должна позволить ему совершить то, без чего вы не должны вечно обходиться?.. Ты знаешь о Ноа достаточно, чтобы позволить то, что теперь полагается ему по праву. Ему тоже снятся кошмары. Нечасто, но он тоже просыпается в холодном поту — и, думая, что ты спишь, стряхивает с себя тревожные сны и возвращает прежнее самообладание. Он наблюдал за тобой на озере. Прежде чем вечера заволокло наледью, всякий раз, когда ты отправлялась выстирать одежду и искупаться в озёрной воде — тебя не покидало ощущение его присутствия. Не желая посторонних глаз, одежду ты снимала только после того, как вода скроет тебя чуть ли не до затылка — Ноа не видел ни единого лишнего дюйма твоего тела. Он видел только, как вода обнимает твоё тело. Когда в выкрашивающем листья жёлтым сентябре ты, вскарабкавшись в общую хижину, увидела Ноа торопливо переступающим порог — ты спросила напрямую, зачем он приходит к озеру по твоим следам. Повернуться к тебе, ворча о безопасности, Ноа тогда не сумел. Впрочем, его напряжённые лопатки были для тебя ответом таким же честным, как могли бы ответить его глаза — если бы он не испытывал стыда. Ноа сказал, что, наверное, опротивеет тебе после того, как шумные выдохи за выстроившимися в стену кронами деревьев его выдали. Сидя за его спиной, ты смотрела на его плечи, на выпирающие позвонки, покрытые тёмной шерстью. Ты знала, какова взаимосвязь. Ты не испытывала ни негодования, ни отторжения. Ты ничего не ответила ему тогда. Неустанная фобия настаивала, он наверняка — и уж точно не единожды, — избавлялся от того, что называют возбуждением, самостоятельно. Молодой организм, как ни крути, требует удовлетворения. Какого бы то ни было. Факты об этом аспекте ты тоже подчерпнула из напичканных терминами книг. Скудные, но конкретные факты. Ты не чувствовала нужды в чём-то подобном никогда. Но смогла понять, почему Ноа, пока ты скрываешь себя от посторонних глаз, пожелал увидеть сокрытое. В этом нет ничего неправильного. Это заложено природой, физиологией. Это могло быть только твоим, худшим представлением о Ноа. К тому же, теперь Ноа не посторонний для тебя. И тогда ты проигнорировала мысли о том, чем именно был занят Ноа, наблюдая за тобой. Ты знаешь его — он мог ограничиться исключительно наблюдением. Тогда ты подумала о том, что спина Ноа была бы тем щитом, который ты выбрала бы среди прочего защитного арсенала, даже имей ты выбор. Непредвиденно для себя самой, эта мысль понравилась тебе тогда. Теперь вы лежите лицом к лицу. В общей постели. В общем доме. В общем будущем, которое, кто знает, однажды может произойти... Теперь ты знаешь о Ноа достаточно, чтобы рассказать ему о своих секретах. Но зачем было говорить Ноа о позволении того, о чём ты не имеешь ни малейшего понятия?.. Всё, что ты знала о части жизни, называемой "секс" (Это рваное, скупое слово тебе не нравится — но там, где ты много лет впитывала в себя худшие людские проявления, именно это слово употребляли в речи чаще всего), было твоим субъективным предосудительным мнением. Проведя подавляюще большую часть своего прошлого существования среди принуждений, ты убедилась — эта часть жизни была одной из самых искусных форм унижения там, среди поглощающей крики ржавчины, среди гнили и черноты отсеков подземелья. Там, в выкованной из металла и всех сущих грехов тюрьме, посредством этой части жизни мужчины развлекались — а женщины могли только надеяться получить благосклонность после использования ими. Чтобы не быть избитыми пряжками от ремней или чем потяжелее, женщины порой сами опускались на колени и стягивали с этих ублюдков брюки. Ублажали их, работая ртом. Сами раздевались, сами клали мужские руки на грудь, ниже. Причмокивания, лобзаниия, хлюпанье... Ты видела, ты слышала. И тоже не единожды. Делали ли женщины там это, помимо хоть сколько-нибудь гарантированной безопасности, ещё и ради собственного удовлетворения? Вряд ли. И ты не знаешь ничего о том, насколько отличается всё, что связано с сексом, здесь, среди обезьян. В месте, ставшем твоим домом. Это не на шутку пугает. Почему тогда именно сейчас ты задумываешься, может ли эта сторона жизни причинять не боль, не страдания и не стыд, а удовольствие?.. О нет. Нет, нет... Совсем не то, о чём ты должна задумываться. Нет, нет, нет. Совсем не то, о чём ты могла бы задуматься в сентябре. Но то, от чего ноябрь охватывает пламя непредвиденного лесного пожара. Вдох-выдох-вдох, вдох-выдох-вдох. Вдох-выдох... Дышать, будучи окаченной ушатом совершенно дезориентирующих, обмораживающих нутро мыслей, кажется невыполнимой задачей. Кровные родители зачали тебя в любви. Приёмные родители взрастили тебя в любви. Родители Ноа, ты уверена, окружали его той же безусловной любовью, по которой ты безутешно скучаешь. В клане, взгляды почти каждой пары переполнены нескрываемо бликующей любовью. Любовь, и ничто иное, кроме любви, влечёт блеск в глазах. Тот блеск, который ты видела в лицах — в противовес разномастной тьме существования, — неизменно. Значит, тут и там существовали, существуют и продолжат существовать союзы, в которых половой акт означает не дискомфорт, злобу и сожаления, а... Чувственное наслаждение?.. Когда Ноа касается шрама на твоём плече, внутри твоего тела спорят озноб и жар. Это, должно быть, простуда не оставляет тебя в покое, только и всего... Касание Ноа привычное. Как и всегда резкое, но осторожное, вопросительное. Нежащее?.. Чёрт, чёрт, чёрт!.. Слово "нежность" после всего, что случилось накануне и многими месяцами ранее, кажется обратившимся реальностью мифом. И тебе не следует думать, что именно Ноа собирается предпринять после этого касания. Но ты думаешь о каждом вероятном развитии дальнейших событий. О том, что Ноа может перевернуть тебя на живот и овладеть тобой по-звериному, не глядя в глаза. О том, что Ноа может склониться над тобой и сжать до хруста твои бёдра, забирая невинность и все силы. О том, что Ноа может склониться к тебе для не произошедшего в брачную ночь поцелуя, оставляя на губах кровоточащие укусы. А ещё о том, что Ноа, как и обещал, может так и не воплотить ни одной из полыхающих в его зрачках фантазий. Пока ты этого не захочешь. За пригоршню секунд успев представить всё, что может произойти, обмерев от ужаса и воскреснув от теплящейся уверенности в том, что действия Ноа будут по крайней мере приемлемы — ты всё же не препятствуешь его касанию. Как бы то ни было, вы стали мужем и женой не для того, чтобы соблюдать дистанцию. Когда-то это должно было произойти. Но... В этой раскалённой, предельно интимной атмосфере между вами не происходит ничего запретного. Ничего из всех тех мыслей, которые резвым табуном проносятся в твоей голове сразу же, когда Ноа касается уголка твоего рта. Ничего из всех предположений, до смерти пугавших тебя совсем недавно прежде. Ничего из всех вероятностей, которые теперь тебя ни капли не пугают. Тишина разделяла вас так часто и так непримиримо, что теперь осознать доверительность тишины не так уж легко. Лежать так близко, доверяя друг другу уязвимость. Смотреть так пронзительно, без единого слова говоря друг другу о сокровенном. О том, что даже сейчас не получается произнести вслух так, чтобы не опошлить ростки пробуждающегося желания. Прежде, засыпая, ты отворачивалась от Птичьего Владыки — изучая черты его лица потом, когда насылающая кошмары бессонница доводила тебя до намерения оборвать собственную жизнь. Он сдвигал брови к переносице — совсем не такой же выраженной, как у людей, но оттого ничуть не менее выразительной, — бормотал что-то неразборчиво, то рычал, то улыбался довольно. Если ночь выдавалась скребущей, холодной, ты ложилась чуть ближе. От этого его спящая улыбка всякий раз становилась шире. Но когда Ноа просыпался, ты либо уже уходила, либо сидела у изножья, избегая яркой зелени его глаз. Чтобы он не увидел твоей несмелой улыбки. Тогда ты не знала, что самым болезненным страхом окажется риск потерять его. Сейчас ты теряешься в его глазах, как в бесконечных лесных просторах. Сейчас он тонет в твоих глазах, как в бездонной морской пучине. Сейчас, кажется, время застыло для вас двоих и мерцающей сквозь дождь лунной пелены. Между вами ничего не происходит, кроме слишком мягкого взгляда Ноа, от которого ты не сдерживаешься — и сжимаешь его руку, успокаивающую шрам на твоём лице, в своей руке. Между вами ничего не происходит. Кроме тебя, прижимающей ладонь Ноа к сердцу слишком нежно. Кроме Ноа, второй рукой гладящего твои волосы. Между вами ничего не происходит — кроме того, о чём завтра вы не поговорите, чтобы не рушить магию произошедшего. Ноа целует дугу твоего лба, вдыхая твой запах непорочно, вопреки заветам природы не предпринимая ничего большего... Ты целуешь тыльную сторону ладони Ноа невесомо, напуганно, всё ещё напуганно... Но медленно. Это не поспешная глупость, не прихоть. Это что-то другое. Что-то, над чем ты не имеешь контроля — и то, что ты не хочешь подавлять. Что-то, что естественно настолько же, насколько и неотступно следующая за каждым ударом молнии озаряющая вспышка. Может быть, это больше похоже на потребность в любви. Но ты не знаешь о любви ничего, чтобы судить. И разве можешь ты требовать любви от Ноа, который признаётся тебе в своих чувствах, иносказательно, каждый божий день?.. Использовать его, чтобы почувствовать то, чего тебе до воющей в сердце пустоты не хватает, ты уж точно не будешь. Твой муж заслуживает той любви, что поклоняется и превозносит. Безупречной любви. Другой любви. Глядя на него, ты знаешь только одно — потерять его ты не сумеешь. Но это вовсе не любовь. Это просто благодарность и привязанность. Ты привязана к Ноа, ровно так же, как и он к тебе, затянутыми на множество узлов невидимыми верёвками. Узлы вы завязывали сами, так, чтобы никаким злым проискам не удалось их развязать. Но это не те порхающие в животе бабочки, которые предвещают любовь. Вряд ли вы вдвоём знаете, что такое любовь в истинном её обличьи. Но губы Ноа беспрепятственно следуют от твоего лба к линии роста волос, и его рука снова покоится на твоей щеке... И ты позволяешь своим губам задержаться на ладони Ноа, пока он замирает, не зная, как реагировать... Всё это сейчас кажется правильным. Как бы это ни называлось. Ошеломление пронзает не только Ноа — ты ошеломлена гораздо больше. Ни думать о том, какое значение имели оставленные поцелуи, ни сделать вид, что ничего не происходит, не получается. Что-то происходит. Даже если ничего, пока что, не произошло. — Ты самое красивое явление из всего, что... я видел. Из всего, о чём... я знаю. Но... Т/И... Ты не можешь сказать, что сейчас ты ничего не боишься... Даже если ты не боишься меня. Обхватываешь ладонь Ноа обеими ладонями, держа там, где ритм твоего сердца опережает гром. Унять бешеный стук в груди невозможно. Новая западня. Хочешь плакать, но улыбаешься, глядя в разлинованный сплетёнными ветвями потолок. Капли дождя снаружи будто выбивают из тебя признание, в котором ты не уверена — но от которого уже не можешь отнекиваться. — Сейчас я не могу сказать, что ничего не боюсь. Потому что я боюсь потерять тебя, Ноа... — повторяешь ты и свято надеешься, что эта фраза прояснит твоё сиюминутное действие. — Но я не знаю, что это значит. — Т/И... Это больше, чем достаточно для... нас. Вот, что я сейчас знаю. — отвечает Ноа, шершавыми пальцами продолжая касаться твоего виска. — Почему ты всегда говоришь "мы"? Почему говоришь о нас вместе? Нас ничего не объединяет, кроме взаимной лжи... — Потому что мы вместе. Сейчас я честен с тобой... Как... всегда раньше. Как... всегда буду. И разве сейчас ты солгала мне? За брёвнами стен свистит рассвирепевший ветер. В стены стучит осыпавшийся град. Ноа признал свою влюблённость уже давно. Настал твой черёд. Влюблённость — куда менее громогласное определение, чем любовь, всё равно вырывает почву из-под ног. Окрыляющего, дарующего иллюзию парения в облаках чувства ты тоже не испытывала внутри своей души. Наоборот, чувство, заполняющее сейчас твоё сознание, было тянущим — словно у тебя за рёбрами осыпаются камнепады, сходят лавины. И всё же, это чувство было приятным. Иметь кого-то, кого страшно потерять — ценность, неизмеримая валютами прошлого мира. Ценность, которая останется в этом мире и через миллиарды лет непрерывного регресса и непрерывной эволюции. Здесь, в разрешающей откровения кромешной темноте, сказав Ноа о страхе потерять его, ты рассталась со страхами, преследовавшими прошлую тебя. Прошлая ты осталась среди отнимающих правдивость оков. Нынешняя ты переступила порог умалчиваний. Что ж, была не была. — Ты спрашивал меня, почему я заговорила с тобой, увидев кролика в капкане... Я хочу рассказать, почему до этого я не могла говорить с тобой... — слова надламываются на твоём языке, когда край ладони Ноа касается твоих губ снова. — Ты не говорила со всеми, кто может оказаться... падальщиком. Тебе казалось, я... такой же, как они? — его лицо так близко, что твоё дыхание сбивается. Киваешь, до сих пор ощущая на своей коже его губы, и вдыхаешь предваряющее зиму утро. — Тогда я была рассержена, думала, что мои худшие опасения подтвердились. И просто не понимала, что делать. Но после того разговора... Ты опровергал каждое моё опасение. Ты защищал меня от моих же опасений. Ты ни капли не похож на них. Ты спасал меня столько раз, что и не пересчесть... — колеблешься, понимая, что признавать это вслух вовсе не так сложно, как тебе думалось. Осекаешься, когда Ноа, обдавая твои моргнувшие веки дыханием, придвигается ещё чуть ближе. — Поэтому сейчас я и сказала о... "...Ну же, о чём ты сейчас сказала ему?", "Что ты ему позволяешь, а?", "Скажи о своих грязных пожеланиях погромче!", "Давай, угоди ему!", "Нечестивая девка!.." оборвав тебя на полуслове, голоса в голове изводят потоком пренебрежения. Сливаются в единый, режущий без ножа, демонический вопль. В какофонию. Голова пухнет. Черти гогочут, освистывают. Ты не чувствуешь ни своего тела, ни своего разума. Ты не будешь больше это терпеть... Смотришь на Ноа, тут же отводя взгляд. Пока он смотрит на тебя самым долгим взглядом, который ты когда-либо испытывала. Любующимся взглядом. Когда он кладёт твою голову на своё предплечье, из твоей груди вырывается искренний тихий смех — почти так же, как ты лежала, когда он очнулся. —До встречи с тобой я... нисколько не умел драться. Моими кулаками был... Солнце. Моим оружием была... птичья стая. С птичьей помощью наш клан выиграл давний бой. Против деспота, исказившего чужое наследие... присвоившего чужие заслуги и намеревавшегося меня убить. Но птицы не собственность, они... часть семьи. Они не кружат над нами... постоянно. Когда... падальщики набросились на тебя, я был безоружен. Но я был так зол, что не узнавал себя... — вздохнув, Ноа усмехается печально, но улыбается, как и ты. — И оружие... не понадобилось. — Увидев тебя той ночью, я подумала, сколько же ярости в сердце этой тени. Потом я увидела, что твоё сердце наполнено благородством, мудростью, тягой к новым познаниям... Ты совсем не такой, какими я представляла обезьян там, откуда даже не верила, что найду выход. — чувствуешь, как лежавший на душе камень падает, освобождая от груза. И как Ноа проводит ребром ладони по кончику твоего носа. — Ты тоже совсем не такая, какими я представлял других людей, Т/И. После встречи с человеком... раньше... я не верил, что мы можем жить бок о бок. Хоть так и говорил мой друг, которого звали Рака... Тогда я разочаровался в идее, которой он следовал... до последнего. С тобой я убедился, что... он был прав. — от слов Ноа озноб внутри тебя уступает место жару, превращающемуся в тёплый свет. Неловкость, что звенела между вами всё это время, испаряется. За месяцы супружества вы говорили так о многом, что упускали главное. Сейчас вы впервые говорите откровенно. — Что за человек? Та девушка, что устроила наводнение с помощью взрывчатки? — об этом ты тоже знаешь, из уст Суны и Анайи, из уст Старейшин, из уст ребятни. Это происшествие тоже часть истории вашего клана. И тебе интересно узнать подробности. — Та девушка отстаивала... сохранность человечества. Я отстаивал... независимость обезьян. Мы могли бы стать союзниками... или... врагами. Но она ушла. Чтобы завершить свою миссию. Я остался. Чтобы выполнять своё предназначение. Прощание... было к лучшему. Либо люди угнетают обезьян. Либо обезьяны угнетают людей. Мы не уживаемся... Встретив тебя, я думал, ты... однажды уйдёшь. Так же. Но я хотел, чтобы ты... осталась. Здесь. Со мной. Под багряным покровом октября ты бы непременно едко пошутила о том, что Ноа, вероятно, просто предпочитает человеческих женщин. Что таковы уж его пристрастия. Но ноябрь сменяется зимней стужей. И, лёжа в постели напротив обезьяны, ставшей твоим чутким мужем, тебе совсем не хочется шутить. — Т/И... Кем бы я был для тебя сейчас, если бы мы не стали... мужем и женой? Тебе всё больше нравится, как Ноа произносит твоё имя. — Я не знаю. Может быть, другом. Может быть, парой. Может быть, никем... Но если уж мы говорим обо всём, чего не рассказывали раньше, то и в этом я тоже должна признаться... Сразу же после заключения нашего брака я всерьёз планировала побег. Я думала, что получив меня, ты будешь вести себя неотличимо от тех, кто заарканивали жён против воли там, в подземелье. Но здесь я почувствовала всё то, чего мне недоставало. Здесь я снова обрела семью. Я не знаю, как это объяснить, Ноа... Но по этой причине я передумала. По этой причине я остаюсь. Честность, которой никогда между вами не было, засияла. Абсолютная взаимная честность, подкреплённая взаимными постепенными касаниями. Что-то, что топчется так рядом с влюблённостью, что ты не будешь это оспаривать. Потому что правда неоспорима так же, как закономерность календарных месяцев... Взгляд Ноа, беспрестанно исследовавший твоё лицо, затуманивается. Улыбка на его губах яркая. Улыбка на его губах не до конца тускнеет, даже когда он хрипит от боли — стянувшие его плечо бинты насквозь пропитались свежей кровью... Нет. Нет. Нет. Тебя охватывает бесконтрольная, бессловесная паника. Его рана ни в коем случае не должна была воспалиться. К горлу подкатывает ком. Вы могли бы проговорить до рассвета... Если бы кровь не окрасила рёбра Ноа, твой свитер, ваше гнездо... Если бы твой муж не обессилел внезапно, сквозь сон продолжая перебирать твои волосы. Прочие слова точно будут лишними. Пока что лишними. Обхватываешь потяжелевшую голову мужа в ладонях. Встаёшь, чтобы второпях сделать новую перевязку. Иногда, даже в восхищающих романах, написанных в далёкие от нынешнего рухнувшего мира эпохи, любовь прорастает не сразу. То, что ты испытываешь к Ноа — чувство, подступающее к любви быстрее и проворнее, чем ты думала. Чувство, налетевшим посреди ясного неба ураганом устроившее в твоих мыслях беспорядок. Чувство, которое ты непременно упорядочишь. Сразу после того, как избавишь Ноа от прожорливой раны. Сразу после того, как, чтобы можно было охарактеризовать происходящее между вами, произойдёт ещё один такой же разговор.

***

      Смочённые тряпки, пропитанные кровью. Обеспокоенно снующие повитухи. Тужащаяся самка бонобо. Одна из пленниц неудалых налётчиков. Совсем юная. Ребёнок, носящий внутри ребёнка. Она не называла своего имени. Она только плакала, забившись в угол твоей прежней хижины, ныне предоставленной пленницам и их детям. Старейшины не высказали протеста. Но так как решение дать приют пришлым было твоим, человеческим — пока Ноа лежал без сознания и был попросту не способен принять решение, — они сочли тебя выскочкой.

***

      Тебе было всё равно. Тебе были важны жизни вчерашних подневольных. Среди слепых пистолетных очередей, из более чем полусотни осталось двадцать измученных жизней, оставленных на карантине. Несколько обезьяньих и человеческих женщин со взрослыми детьми, несколько с младенцами на руках. И одна на сносях. Когда у неё начались схватки, в самый тёмный час прошедшей ночи — она даже не знала, что делать. Ты вбежала сюда за за врачебной помощью для Ноа, за срочностью. А она ухватила тебя за рукав. — Тише, тише. Ты не поможешь своему малышу родиться, если будешь так кричать. Давай подышишь вместе со мной? — головка ребёнка показалась ещё прошедшим утром. Вторая ночь скоро минует, а младенца всё ещё не могут вынуть из её живота. Ты не знаешь, как отвлечь её от мук. Следы от побоев наглядно подтверждают закравшееся в твою голову предположение, что её нехило избивали. На её животе — синяки, срок которым не давнее трёх дней. На её локтях и коленях — грозящие вскрыться абсцессы. Она кашляет так надсадно, будто у неё хронический туберкулёз. Ты боишься, небезосновательно, что ребёнок родится мёртвым. Отгоняешь подальше страх, который чуть не прокрался в твою душу. Продолжаешь направлять дыхание самки так, чтобы она поскорее даровала миру новую жизнь — веруя, что предчувствие ложное и всё обойдётся.

***

      Под причитания врачевательниц, входит Дар. Раздаёт повитухам те же указания, какие раздавала акушеркам твоя приёмная мать, когда роженицы в стеклянной комнате казались безнадёжными. Подготавливают бадью. Не для омовений, а с куда большим обьёмом. Усаживают обмякающую, переставшую тужиться самку в воду. Проходит ещё один долгий час. Время скрежещуще тянется. Мечешься взглядом от колыхающейся воды в бадье к обдуваемым просачивающимся холодом подвесным огням. Слишком громко, в дребезжании чаш с умаляющими боль толчёными травами, подзываешь одну из врачевательниц. Хочешь было отослать к своему мужу — но, дабы не сеять в клане разрастающуюся сорняками смуту, не отдаёшь указание. Молишься за Ноа всеми молитвами, записанными в молитвеннике и узнанными здесь, глядя на обручальный браслет. Показывается ручка. Почти безшёрстная. Будущая мать кричит так, что затянутые рассыпающими снега тучами небеса сотрясаются. Подхваченные помощницами, выскальзывают ножки. Совсем тоненькие. Раздаётся детский плач, совсем тихий. Но упорный. — Посмотри, какого... шумного мальчишку... ты привела в этот мир. — приложив новорождённого к материнской груди, Дар всматривается, с улыбкой и недоумением. Ты тоже всматриваешься, потрясённо. — Он... живой? Здоровый? — пересохшими губами спрашивает мать, глядя на детёныша с лаской, заслоняющей недоверие. Помощницы обтирают мать, показывая, как кормить детёныша. Повитухи, отойдя в сторону, переговариваются о чём-то, то и дело поглядывая на тебя. В чудящейся среди возни врачевательниц кромешной тишине, Дар смотрит на тебя, пока ты не веришь своим глазам.

***

      — Это дитя... Нет нужды гадать, кому предназначено... это послание. — Дар кладёт ладонь поверх твоего запястья. Поверх обручального браслета, что её сын сплёл для тебя. — Как этот ребёнок смог родиться?.. Книги говорят, такие дети не движутся, не развиваются в материнских утробах. Я... хотела бы... подарить Ноа наследника. Но я не знаю, сможет ли наш ребёнок... — Если... ты говоришь о чём-то... ты видишь это... уже свершившимся. Ты уже видела... ваше дитя. Дар не спрашивает. Она констатирует. Ты не можешь вымолвить и слова. Но ты киваешь, когда мысли витают возле забрезжившей надежды, что однажды ты будешь укладывать в колыбель такого же малыша. Твоего с Ноа общего малыша. На руках у измученной матери не обычный детёныш бонобо — у него по-человечески плоская мордашка, ручки короче обезьяньих, а ножки длиннее. Шерсти нет нигде, кроме макушки и спинки. Тонкокожий, сморщенный, сопящий. Это не поддаётся объяснению, но ты видишь это и не пытаешься искать обьяснения. Это межвидовый детёныш. И — что прямо сейчас куда важнее, чем оторопь от неверия, — он не пьёт материнское молоко, как следует, потому что задыхается. — Дар, могу я спросить ещё кое о чём? — вопрос вырывается прежде, чем ты успеваешь взвесить все "за" и "против". — Можешь спрашивать... обо всём, чем тревожишься, дочь. — ты и мечтать не могла, что когда-нибудь снова услышишь именно это, обращённое к тебе, обращение. — Ноа ведь говорил раньше, что был в месте, где есть медикаменты?.. — в твоей интонации надежда и нетерпение. — Где это место? — Сын искал лекарства для... тебя. Забрёл далеко к... югу отсюда. В короб с крестом и стёклами. Одна ты туда не поедешь. Я... не пущу. Опасно. — качая головой, Дар не сводит глаз с матери, держащей сына опасливо и неумело. — И что я скажу Ноа... если ты... отправишься туда? — Благодаря вашим усилиям, я уже вылечилась. Лекарства могут понадобиться многим другим спасённым. За которых я ответственна. И... — не хочешь расстраивать мать, зная, как сильно она будет переживать о сыне. Но лгать и подавно не можешь. — лекарства нужны и Ноа тоже. — Раз я не могу... переубедить тебя... значит, мой сын тебе истинно дорог. Поезжай... Я созову тебе... попутчиков. Ты снова киваешь. Низко кланяешься. Мать твоего мужа жестом напоминает, что твой статус освобождает от вежливых данностей. Зрящие в корень слова смешиваются с воронкой прочих прозвучавших сегодня слов, утягивая тебя в водоворот. Ноа дорог тебе. Это ты не оспариваешь. Пока что, не разобравшись в путанных тропах собственных мыслей, ты будешь придерживаться такой формулировки.

***

      Упряжь наотрез не поддаётся твоим рукам. Руки же тебя не слушаются. Не совладав с беспокойством, прежде чем отправиться в путь, ты присела рядом с постелью, где Ноа продолжал спать. Не на колени, не поджав под себя ноги, а на четвереньки. По-обезьяньи. Проверила бинты. Удостоверилась, что кровь понемногу останавливается. Оставила ему ещё один поцелуй — поверх бинтов и крови. Если бы раны и впрямь можно было так заживлять... Спускаясь из хижины второпях, чуть не упала наземь. Дорога будет дальней, и выехать нужно до полудня. В день наступления зимы кажешься себе такой бессильной и такой бесполезной, будто бы минувшая весна вернулась обратно безрадостной капелью. Мимо указующих границы ограждений проходится олень. Рога раскидистые, подёрнутые инеем. С ним идут изящная олениха и двое оленят. Ты узнаёшь этого гостя. Вот вы и встретились снова. Оленёнок, которого тебе позволила приласкать его мать, создал своё стадо. И пришёл к тебе, чтобы ты могла поздороваться. Протянув обе руки, поглаживаешь неуклюже подбежавших к тебе ребятишек. Ни печаль, ни тревога не уходят из твоего сердца. Но снова повстречав лесную семью, ты вспоминаешь, что Мать-Природа и Око Божье окажут тебе помощь, не оставят в беде. И ты направляешься в путь с твёрдой уверенностью в своей пробудившейся силе. Силе, подстёгиваемой до сих пор страхом — но страхом впервые за всю твою жизнь не уничтожающим, а, в каком-то неисповедимом смысле, благостным.

***

      Мороз колет лицо иглами. Зимнее солнце не алое и не золотое, а такое белое, что сливается с запорошившим лес снегом. Ты никогда не видела снега. Никогда не видела снегопада. Повисших на ветвях деревьев сосулек. Заволокшей воду в озере ледяной коры. Ты никогда не видела зимы... Ты силишься не смотреть по сторонам, чтобы побыстрее приехать домой с лекарствами — откуда тебе знать, кому ещё и как скоро медицинская помощь может очень понадобиться? Снежинки кружат в воздухе крохотными перьями. Их ты тоже никогда не видела. Точнее, конечно, ты видела и снежинки, и снегопады в раннем детстве. Но ты всё забыла. Ещё одно напоминание осыпается на тебя опавшей с хвойных ветвей снежной крупой. Скачешь на коне Ноа, после двух месяцев уроков верховой езды привыкшем к тому, какой отвлечённой ты бываешь в седле. Позади шествуют двое охраняющих тебя всадников. Рядом с тобой скачут Суна и Анайя. Крылатый ориентир, Орлиное Солнце, летит впереди. Птичий оклик призывает ускориться. Когда на выбеленном горизонте виднеется то, что раньше называли больницами — ты скачешь галопом. — Зачем... нужна... такая спешка? — бормочет Анайя, когда ты останавливаешься у промёрзшего каменистого ручья. — С родившимся детёнышем... что-то не так? — вместо ответа увидев твоё замешательство, Суна охает. — Не совсем... Не только... — ты мотаешь головой, растерявшись от нарастающего шума позади. Оборачиваешься на глухой топот копыт. Ожидая нападения падальщиков, достаёшь пистолет. Командуешь всадникам тоже приготовиться стрелять. Выжидаешь. Прищуриваешься. Нацеливаешься... Но уж никак не ожидая увидеть вдалеке нагоняющего вас Ноа — к которому стремительно подлетает Солнце, — чуть не падаешь в сугроб. — Т/И?.. Зачем ты... уехала? — спрашивает он то ли недовольно, то ли встревоженно, поравнявшись с тобой, неуклонно продолжающей путь. — Зачем ты уехала? — Я уехала за антисептиками и антибиотиками для тебя, и... — увиденное, как и причину такого рвения, ты объяснишь не жалеющему себя Птичьему Владыке позже. Не при всех. — Зачем ты поехал за мной? Порыв ветра заставляет тебя сильней укутаться в снятую с одного из умерших в перестрелке солдат куртку. Ноа ничего не отвечает. Только спешивается, помогая тебе сделать то же самое. Ты не знаешь, о чём сказать ему в первую очередь. О том, что очертя голову поспешила спасать его, как он спасал тебя? О том, что новорождённый межвидовый детёныш вселил в тебя надежду на..? Ты и сама не знаешь, что за надежда обосновалась в тебе, стоило тебе увидеть сморщенную мордашку — наполовину человеческую и наполовину обезьянью. Подумав о малыше, ты улыбаешься. Небеса посылают пургу. Решив переждать надвигающуюся бурю в пещере, Ноа разводит костёр посредством высекающего электричество короткого посоха. Оранжево-алое пламя жуёт пар коротких фраз. Буря не унимается, принеся с собой ранний закат. Всадники, как и Анайя с Суной, устраивают ночлег. В догорающий костёр Ноа подбрасывает дров своим взглядом на тебя. Продолжительным. Содержательным. Отворачиваться от его взгляда тебе незачем — ты же ради него пустилась в этот путь. Вынести его взгляд не представляется возможным. Дымная оранжевая пелена окутывает Ноа, и ты понимаешь, почему же красота в глазах смотрящего. Ноа красив в своём мужестве и сдержанности. Он назвал тебя красивой, не руководствуясь обезьяньими канонами красоты, а идя наперекор. Он красив для тебя, потому что, наплевав на человеческие каноны красоты, ты видишь его красоту. Поверила бы ты, если бы узнала заранее, что будешь смотреть на Ноа не пугаясь, не сторонясь, а... влюбляясь? Влюбляясь ли?.. Костёр разгорается, взвиваясь всё выше и выше. Ты опускаешь глаза, разглядывая отблики языков пламени, танцующие на наледи. — Не смотри так, — поднимаешь глаза, с растаявшим страхом и теплотой понимая, что скучала по своему мужу. — Вдруг тебе бы пришлось ампутировать руку? Вдруг ты бы умер?.. Что я должна была делать? — Это я принимаю за... побег. — пытаясь выглядеть сердящимся, Ноа смотрит на тебя всё так же мягко, как и утром. — Т/И... Ты поехала из-за детёныша? — Отогни повязку, чтобы я могла увидеть, стало ли лучше или хуже. — жестом дополняешь, что побег ты учинила из-за него. Почувствовал ли Ноа, что ты разделила с ним это странное чувство? Почувствовал ли Ноа, сквозь слои бинтов, как ты целовала его рану, уже не кровящую, но всё ещё не заживающую? Как Ноа воспримет то, чему ты сама поверила только после того, как неверие отступило и осталась непостижимость? — Из-за тебя и детёныша. Этот ребёнок, Ноа, он... Не просто ребёнок... Ребёнок от обезьяны и человека. От обезьяны и человека, Ноа... Такой слабый, такой скукоженный... Но живой. Он плохо дышит, не может есть. Но он должен жить, правда ведь?.. Скатившаяся слеза щиплет шрам на твоей щеке. Ты не знаешь, что заставило тебя расплакаться. То, что малышу и его матери удалось это пережить — или то, что ты говоришь с Ноа об этом. О том самом будущем, которое, как писали истёртые шрифты, невозможно. Или то, что Ноа, преодолев расстояние, обхватывает твоё лицо в своих ладонях — и утирает твои слёзы, которые сейчас ни к чему. Потому что новость счастливая.

***

      Солнечные лучи заливают пещеру. Ты не помнишь, как уснула на груди Ноа. Помнишь только его объятия. Его руки, смахивающие твои слезинки и укутывающие тебя от ревущей метели. Кончиками пальцев шагаешь по шраму на его ключице, заросшему мехом. — Нам нужно идти, — оставляешь ладонь на коже Ноа, пока он не просыпается. После чего тут же вылетаешь из пещеры. — Сегодня... тебе снился хороший сон? — поймав твою руку снаружи, на золотящемся снежном гобелене, Ноа притягивает тебя к себе. Ещё осторожнее, чем всегда. На секунду оскалившиеся ветры утихают. На секунду вы снова остаётесь вдвоём в полутьме гнезда. Ноа подносит твою ладонь к губам. Целует не так, как ты поцеловала его большую руку. Не смущаясь. Не собираясь оправдываться или прекращать. Он целует каждый из твоих тонких пальцев, каждую покрытую царапинами косточку. Ты обомлеваешь. При воспоминании о прикосновениях Ноа по всему твоему лицу, твою голову настырным приливом заполняет всего одна, совершенно безумная мысль — что произойдёт, если прямо сейчас ваши рты столкнутся? Если губы Ноа коснутся твоих губ, упадёт ли комета, произойдёт ли взрыв?.. Четверо преданных всадников, и одна столь же преданная птица, — медленной рысью оставляющие вас наедине, — уже готовы пересечь оставшиеся до места назначения мили. Ноа готов пересечь проведённую тобой когда-то черту. Ты готова ему это позволить. Ветры клацают зубами. Ты не хочешь отстраняться, когда Ноа прислоняется щекой к твоей щеке. Не хочешь отстраняться, когда он прижимается носом к твоему носу, держа твои ладони в своих.Ты не разобралась в своих чувствах — но твоя душа льнёт к чувствам твоего мужа. Будь вы сейчас дома, ты бы не отстранилась от его губ, почти приникнувших к твоим губам... Но вам нужно спешить. Ради вас. Потянувшись на носках, ты целуешь Ноа в подбородок. Со всей нежностью, что копилась внутри тебя, держишь его за наплечную повязку. Садишься в седло вместе с ним. Слово "вместе" ощущается красивым в этом контексте. До больницы — рукой подать, а ветры бушуют с каждой минутой хлеще. Всадники идут пешком, ведя под уздцы троих коней — те фыркают, отказываясь продолжать путь. Промедление будет означать возможную гибель младенца, чьё появление на свет противоречит всем мирским законам самым удивительным образом. Ни ты, ни Ноа — ни ваши не до конца понимающие суть путешествия попутчики, полагающие, что у новорождённого или его матери просто возникли осложнения, — не можете этого допустить. Ко внешнему входу здания не пробраться. Замело весь нижний уровень — и стеклянные входные двери, и упрочнённые окна. Продолговатые окна на втором этаже сделаны из хлипкого стекла — одно из них Анайя, озираясь, разбивает, отбежав за снежный пригорок. Так вы и оказываетесь внутри одной из палат. Плутать, чтобы найти склад, не приходится. А вот с самими медикаментами всё не так легко. Почти всё, хранящееся здесь — не те препараты, названия которых тебе знакомы. Если доверять рукописным карточкам, за неизвестными названиями кроются экспериментальные препараты. Если верить датам на рукописных карточках, кто-то создал хранящийся в холодильнике арсенал сравнительно недавно. Что-то — год назад. Что-то — на прошлой неделе. На одной из колбочек чернила совсем свежие, не обсохли. Собирая в рюкзак всё, что может пригодиться — иммуноподдерживающие, противовирусные, обеззараживающие, шприцы, салфетки и вату, — ты, насколько подсказывает интуиция, советуешь Суне и Анайе те вещи на полках и в холодильниках, до чего тебе не хватит ловкости дотянуться. Расшифровываешь не разбирающему письменность Ноа назначение тех или иных баночек, колбочек и флаконов. Подытожив, что это самая что ни на есть кража чужого имущества, но другого выхода нет — перелезаешь через окно наружу, держа рюкзак перед собой для сохранности содержимого. Друзья помогают тебе перебраться на свод крыши первого этажа, осталось только прыгнуть вниз и возвращаться домой... Из недр коридора раздаётся голос, заставляющий тебя подскочить на месте и лишь чудом не уронить рюкзак. — Эй, вы! Непутёвые воришки... Ну-ка возвращайте всё, что утащили.