As Fate would have it

Рассвет разгорался над морем, как ласка самого заботливого любовника, медленно и нежно, и волны, казалось, шептали в ответ такие же ласковые слова. Восходящее солнце украшало облака золотом, а ветер дул так, словно не спешил наполнять паруса. При виде такого зрелища легко было представить, почему в древности сказители знали столько историй о любви русалок и моряков или о морских богах, соблазняющих нимф, одетых в рыболовные сети: все было пронизано трогательным чувством покоя и близости, словно природа внушала каждому живому существу, обладающему сердцем — и другими необходимыми органами, — что начало нового дня — прекрасное время для того, чтобы влюбиться навсегда. Само небо, казалось, знало о развратном потенциале рассвета и смущенно краснело, превращаясь в палитру оттенков розового. К сожалению, это ежедневное приглашение к любви было, как всегда, проигнорировано — и теми, кто уже проснулся, чтобы заняться своими более или менее законными делами, и теми, кто возвращался домой после долгой ночной работы. Вдоль Гранд Лайн располагалось несколько деловых центров, где круговорот денег был, очевидно, слишком оживленным, чтобы позволить кому-либо по-настоящему отдохнуть: чем большее богатства было рядом, тем меньше люди спали, и безумие жадности обычно являлось предпочтительнее спокойствия любовной встречи. Это место не было исключением из правил. Двое пиратов, сидевших за столом, тоже думали о деньгах. Они были единственными посетителями на данный момент, последними, кто собирался уйти. Первый парень был покрыт племенными татуировками, доходившими до его круглого детского лица, но не делавшими его сколько-нибудь угрожающим: им никогда бы не удалось такого достичь, и, конечно, этот день был не исключение, поскольку деньги, проигранные в карты несколькими часами ранее, нарисовали на этом лице горькое выражение, более очевидное, чем любые чернила. Траур по своим белли убедил татуированного пирата расстаться с половиной оставшихся денег, чтобы утопить печаль в алкоголе: возможно, выбор был не самым мудрым, но он дал желаемый результат, судя по тому, с какой скоростью угасало зрение мужчины вместе с его умственными способностями. Второй пират, который знал своего товарища много лет, судя по всему, имел кредит по крайней мере на сотню приемов пищи, а его зад был таким большим, что ему требовалось два стула, чтобы сидеть: он питал слабость к хорошей еде, и единственной диетой, которую он переносил, была та, что состояла из любого напитка с достаточным количеством алкоголя, из-за которого он мог бы загореться. Чтобы позволить себе ликер, который он потягивал в тот момент, мужчина буквально пропустил ужин, но, черт возьми, качество было превосходным! Поскольку второй пират имел гораздо более высокую переносимость алкоголя, чем его друг, он все еще мог видеть и ценить фиолетовый цвет напитка, который он крутил в стакане, как тонкий знаток, которым он себя считал. В ликере плавали золотые соломинки, как маленькие рыбки. — Как, черт возьми, они это делают? — пробормотал он. Он знал, что это не было видением, вызванным алкоголем, так же, как и то, что он с болью осознавал редкость этого напитка, который к тому же был дорогим. — Неважно. Оно того стоит, — дипломатично ответил он себе, смачивая губы: он старался смаковать коктейль, надеясь, что эта стратегия сделает цену более оправданной. Возможно, он сможет побаловать себя еще одним: для этого нужно было лишь пропустить и следующий ужин, поскольку пить в кредит было невозможно; даже о микроскопической скидке не могло быть и речи, как он понял после того, как бармен взял с него наценку за второй стул. В общем, лучше было спокойно допить и вернуться в гавань, прихватив с собой незадачливого друга. Если он продолжит пить в том же темпе, то сможет наслаждаться напитком еще минут десять. В этот момент входная дверь открылась, и в свете дверного проема появился высокий силуэт, отбрасывающий темную тень на барную стойку. Поскольку спиртное оказалось крепче, чем ожидалось, пирату потребовалось несколько секунд, чтобы узнать новичка: он видел его много раз, хотя они никогда не встречались лично, и как только его мозг нашел нужную папку в архиве памяти, глаза пирата расширились до предела. По его широкой спине пробежал озноб холоднее самой зимы, оставляя за собой дорожку из капель пота от затылка до кончика крестца, который дрожал, и если бы у этого человека был хвост, он бы сейчас прятался между его ног. Животный инстинкт — который сохранился даже у самых цивилизованных видов и часто оставался самой разумной частью мозга — кричал, что нужно бежать, не привлекая ни малейшего внимания, но, очевидно, эволюция растеряла несколько деталей во время путешествия, и пират, бедное человеческое существо, произошедшее от слишком многих поколений людей, забыл, как это делается: сигнал был противоречивым, поскольку он испытывал сильнейшее желание рубить и с криком бежать. Убирайся, — простонал животный инстинкт, прекрасно справлявшийся со своей работой, едва он понял, с кем имеет дело. Верно, — подумал пират, одним махом выпивая остатки напитка: надо убираться отсюда. Нет. Ты должен был убраться отсюда еще вчера, — без доли иронии поправил инстинкт, когда пират пару раз кашлянул, потому что алкоголь обжег ему горло. Блять, блять, блять! Теперь, когда это стало неосуществимым, идея не привлекать внимания казалась довольно разумной, и мужчина крепче сжал глаза в кулаки, втянув голову между плеч, как испуганная черепаха. Он не был трусом и много раз дрался, но знал свои пределы — он был… он был… Ну, вообще-то он был «Господин Никто», напомнило ему чувство облегчения, пересилившее всякий стыд. Он осмелился приоткрыть глаз, избегая смотреть в ту сторону, откуда доносились шаги. В огромном море пиратства он был всего лишь мелкой рыбешкой, бездельником, не обладающим достаточной силой и суицидальным инстинктом, чтобы беспокоить тех, кто действительно имел значение. Он был настолько ничтожен, что, будь он персонажем пиратской сказки, он был бы третьестепенным героем, таким, которому автор даже не удосужился бы дать имя. То же самое можно сказать и о его друге, все еще блаженно не осознающем опасности. Короче говоря, было невозможно, чтобы Охотник на Дозорных оказался рядом с ними. Однако осторожность никогда не бывает лишней. Пират затаил дыхание, словно это был последний раз, когда шаги пронеслись мимо его стола, и только тогда он легонько пнул голень своего спутника, а тот лишь поморщился. В отчаянии он перехватил туманный взгляд собеседника и пробормотал: — Нам надо уходить, — хотя и знал, что это бесполезно. Когда он уже собирался пнуть друга во второй раз, голос бармена заблокировал его ногу быстрее, чем судорога. — Джентльмены, бар закрывается. Первый пират словно очнулся от пощечины, затряс головой, как мокрая собака, и наконец повернулся, чтобы посмотреть в сторону стойки. Мир уже несколько часов был для него непонятным, словно он смотрел на него из-за водопада сиропа, но как только его взгляд остановился на молодом человеке, стоящем перед прилавком, похмелье рассеялось настолько, что он смог понять ситуацию: благодаря своему мечу Дракуль Михоук был узнаваем, даже когда был повернут спиной. Второй пират с сочувствием наблюдал за тем, как его друг переходит от осознания к шоку, а затем к панике: всего несколько шагов, но разум пьяницы стал очень быстрым и широким, а его лицо стало таким бледным, что даже татуировки немного поблекли. Шевелись, ублюдок! — завыл животный инстинкт, на этот раз в головах обоих мужчин. Оба синхронно вскочили на ноги, держа спины прямо, и, словно солдаты на параде, вышли из бара, бормоча что-то похожее на благодарность или извинение в надежде от всего сердца не описаться прямо сейчас. — Н-не могу п-поверить, что мы в-видели его! — заикаясь, проговорил татуированный пират, когда они отошли достаточно далеко; невозможно было понять, от чего он больше опьянел — от алкоголя или от шока. Другой резко остановился и крепко схватил друга за руку. — Нет, старина. Мы никого не видели. Никого, ясно? Я не хочу никаких проблем, ни с тем, кого мы не видели, ни с дозорными — если эти ублюдки узнают, что произошло, они могут захотеть прийти к нам задать несколько вопросов! Приятно было обнаружить, что страх — лучшее противоядие от похмелья, потому что первый пират, побледнев еще больше, выдохнул: — В… вопросы о ч-чем? — Вот именно, — презрительно усмехнулся другой. — Хороший мальчик! Так закончился самый необычный эпизод в их жизни, о котором они никогда не говорили, хотя иногда, даже по прошествии многих лет, обменивались долгим понимающим взглядом, когда в их памяти вспыхивали воспоминания. Но теперь давайте вернемся в бар, ладно? Как только за двумя посетителями закрылась дверь, Дракуль Михоук глубоко вдохнул, словно хотел на чем-то сосредоточиться; даже после того, как он выдохнул — точнее, вздохнул, — в его носу остался знакомый запах разных дорогих спиртных напитков и дерева, отполированного воском; фоном к нему примешивался слабый аромат жженого табака. Его губы приподнялись. Он был доволен. — Неожиданно ты навестил меня так скоро, но ты это уже знаешь, — сказал бармен, натирая бокал: по его чистоте можно было подумать, что он сделан из хрусталя — как и многие вещи в этом баре, бокал выглядел неуместно, будто его позаимствовали из более изысканного мира. Михоук кивнул без малейшего намека на смущение, и бармен посмотрел на него более пристально. Обычно их встречи происходили в день закрытия или, по крайней мере, Охотник на Дозорных появлялся в задней комнате, и никто не видел, как он входил или даже прогуливался по улицам вокруг бара. Но сегодня он появился сразу после рассвета, когда облака стали молочно-белыми, и прошел через парадную дверь как обычный посетитель. В конце концов, это не имело никакого значения, подумал бармен: любой, кто видел мечника, постарался бы забыть о нем — как и те два пирата, которые только что ушли, это была надежная ставка, — и, в любом случае, в этом районе люди обычно испытывают сильную аллергию на флот. Страх и уважение, которыми пользовался Охотник на Дозорных, начали покрывать его, как броня, и не было ничего удивительного в том, что однажды он окажется в полной безопасности даже без своего меча. Этот визит мог означать только то, что Михоук торопился получить какую-то информацию, хотя термин «торопиться» применительно к этому отстраненному и расчетливому молодому человеку звучал так же странно, как и тарабарщина. Охотник на Дозорных умел проявлять неподдельный интерес ко всем и вся, кто привлекал его внимание, но ему было так же легко заскучать, как и заинтриговаться, и кроме того, ничто еще не могло увлечь его настолько, чтобы заставить забыть о самодисциплине: мечник ценил умение ждать, как и любую хорошую успешную стратегию. Бармен прекрасно знал, что Дракуль Михоук делает все, что хочет: это было написано у него на лице так ясно и так давно, что жаловаться на это было бы бессмысленно, да и глупо. День, когда мечник отклонится от намеченного пути, чтобы получить желаемое, можно будет смело праздновать! Встреча с информатором в неурочный день все равно казалась слишком незначительной, даже если ее и усиливала характерная точность Михоука. И все же бармен приподнял бровь, прикидывая, достаточно ли этого, чтобы осмелиться надеяться. — Ты так сильно по мне скучал? Михоук моргнул, ошеломленный. На его щеках появился румянец, такой нежный, что, возможно, его было бы и не видно на более смуглой коже. — Боюсь, не это причина моего сегодняшнего визита сюда. — Знаю. Я лишь немного дразню тебя, — короткая пауза, достаточная, чтобы поставить стакан рядом с гостем*. — Сначала я приготовлю завтрак, а потом ты сможешь спросить меня, зачем пришел. Мечник снова кивнул: он знал, что спорить с информатором бессмысленно и глупо, и уважал это. Они поднялись наверх, где со вкусом обставленная гостиная выходила на мини-кухоньку — идеальный вариант для человека, который живет один и принимает гостей, уже успевших поесть. Впрочем, приготовить завтрак побольше не составило труда. Бармен принялся за работу с эффективностью паука. Прислушиваясь к звукам передвигаемой посуды, взбиваемых яиц и шипящего масла, Михоук обвел взглядом комнату и по привычке проверил, не изменилось ли что-нибудь с тех пор, как он был здесь в последний раз. — Он не исчезнет, если ты сейчас его отложишь, — сказал бармен, не требуя дальнейших пояснений; одним плавным жестом, с грацией дворянина, целующего руку даме, Михоук отстегнул ножны Йору со спины и прислонил меч к стене, рядом с креслом, которое он уже считал своим. — Думаю, тебе стоит устроиться поудобнее. В голосе бармена было что-то такое, что при других обстоятельствах можно было бы заподозрить, что приглашение похоже на просьбу, которую точно нужно выполнить: никто бы не назвал это навязчивым, во всяком случае, не совсем, потому что мысль о том, что кто-то может отдавать приказы Охотнику на Дозорных, была просто смехотворна. — Мне нравится держать его рядом. Это вошло в привычку, — прокомментировал мечник почти разговорным тоном. — Ты что же с ним и спишь? — паук выглянул из кухоньки. Последовало короткое, но красноречивое молчание, прежде чем Михок ответил: — Вовсе нет. Он сел, скрестив длинные ноги, так как стол уже давно стал слишком низким для его коленей; он подумывал начать рассказывать, чему стал свидетелем предыдущей ночью, пока его не встретили еще какими-нибудь неосторожными вопросами, но решил, что лучше подождать — своим визитом он более чем достаточно показал свое нетерпение. Очень удачно, что таверна, где он встретил Пиратов Роджера, находилась на острове неподалеку от логова паука: к своему удивлению, во время путешествия Михоук почувствовал, что его любопытство растет, как тесто, в которое добавили слишком много дрожжей. Багги постоянно всплывал в его мыслях, сначала притягивая к себе воспоминания о Шанксе, а потом все больше и больше оставляя позади другого юнгу, по мере того как мечник сосредоточивался на нем, а не на рыжем мальчике. Михоук считал, что этого следовало ожидать, учитывая исключительность произошедшего, но чувство оставалось, не будучи неприятным. Просто оно было… новым. Сейчас я получу все необходимые сведения, — сказал он себе, довольный тем, что ожидание оказалось таким коротким; тем не менее он держал руки на коленях, пальцы упрямо переплетались, чтобы подавить малейшее желание побарабанить ими по столу. — Вот, пожалуйста! — объявил бармен, ставя перед ним дымящуюся тарелку. Михоук медленно опустил взгляд и в замешательстве уставился на содержимое тарелки. Хотя поначалу он уловил сладковатый аромат, доносившийся из кухни, его подозрения развеялись, когда безошибочный запах бекона перекрыл предыдущий. Надо отдать бармену должное: это была хорошо спланированная ловушка. — На что это я смотрю? — Блинчики! — подтвердил паук с победной улыбкой, уничтожив всякую надежду на то, что глаза Михоука ни с того ни с сего решили работать как у обычных людей и позволили ему испытать первую в жизни галлюцинацию. — Сделай лицо попроще, дитя, иначе в следующий раз я приготовлю их в форме медведя. И действительно, на тарелке лежали блинчики: пушистые, золотистые, с башенкой хрустящего бекона, запах которого не обманул бы даже нос мастера парфюмерии. Михоук нахмурился. По крайней мере, они были круглыми. — В форме медведя, — повторил он. — А почему бы и нет? Их, кажется, очень легко сделать, а глаза и мордочку можно нарисовать растопленным шоколадом, — пояснил информатор, явно не обращая внимания на возмущенный взгляд фехтовальщика. Рядом с тарелкой поставили изящную чашку из белого фарфора с голубыми цветами и налили в нее темный ароматный чай, добавив немного молока. — Полагаю, у тебя есть ко мне вопросы. Я предлагаю задать их сейчас, чтобы ты мог спокойно выслушать ответы во время еды. Ой, подожди, нужен же еще сироп! В тоне снова чувствовался привкус чего-то потустороннего, замаскированный под простой совет. Наблюдая за тем, как капля жира стекает по полоске бекона, Михоук решил, что не стоит стоять на своем из-за углеводов, поданных в манере, которая ассоциировалась у него с детством, независимо от их формы. Он поднял серебряную вилку и рассеянно провел кончиком указательного пальца по зубцам. — Есть мальчик… Периферийным зрением он уловил, что паук остановился на полшага и уставился прямо на него, прижимая к груди маленькую бутылочку с кленовым сиропом, словно амулет. — Что-то не так? — спросил Михоук, наклонив голову. Ответом ему стала улыбка, яркая, как драгоценные камни королевского сокровища Алабасты, однако мечник заметил, что в руках и шее информатора сохранилось легкое напряжение. Он моргнул, словно собирался разглядеть детали по чётче. Паук сделал то же самое, только сильнее. — Нисколько. Моя богиня, так этот день наконец настал? — Продолжай пожалуйста. — Очень хорошо. Я встретил его вчера вечером в таверне на острове недалеко отсюда. Вчера вечером… И тогда он почувствовал необходимость прийти сюда, чтобы поговорить о нем, — подумал бармен, медленно приближаясь к столику. — Что-то произошло. Что-то, чего я не предвидел и что мне трудно объяснить. О, дитя, вот именно так это и работает! — Я пошёл в эту таверну совсем по другой причине, — глаза Михоука сверкали самым горячим интересом. — Однако я нашёл гораздо больше, чем искал. Бармен молчал и ждал: от света во взгляде мечника захватывало дух. Вернее сказать, это было то редкое зрелище, которое в пылком уме паука заставляло самое незначительное подозрение разразиться сотнями различных догадок и разлететься в разные стороны, как огромный фейерверк. Михоук вздохнул, и на этот раз глаза паука заблестели. — Расскажи еще, пожалуйста, — даже самому лучшему информатору нужно было что-то большее, более твердая почва, с которой можно было бы начать расследование, а необходимость просить Михоука о подробностях только усугубляла нетерпение. Это совсем не похоже на него, — кленовый сироп был вылит на блинчики, и паук проигнорировал легкий вздох, который издал мечник. Невероятно! — Я встретил Гол Д. Роджера и его команду. Резкий рывок руки, и брызги сиропа упали на стол. Через секунду рука снова стала твердой, хотя если бы кто-то присмотрелся — как это сделал Михоук, — то сказал бы, что она такая же твердая, как и все остальное тело ее владельца. — Мои слова расстроили тебя. Почему? Наступила пауза, длинная, как очень нужная затяжка сигареты. — Ты познакомился с Роджером. И с остальными. Сбитый с толку Михоук кивнул: с любым другим человеком он бы применил свою волю наблюдения, но соглашение между ними было таковым, что он не нарушил бы его ни по какой причине, даже чтобы удовлетворить собственное любопытство. — А скажи-ка мне, Михоук, — продолжил паук, — Сильверс Рэйли тоже был там, не так ли? — Верно. Я не чувствую гнева. — отметил паук, сбитый с толку. Жалость, печаль, гнев или многие другие эмоции имели бы смысл на этом элегантном лице, которое он так хорошо знал, он бы различил их, в отличие от того, что предстало сейчас. Конфликт. Неуверенность. Тревога. Так это ошибка. Сегодня Тот Другой День. Черт побери! Медленными шагами и с выражением лица человека, которому очень хочется нанести удар, но поблизости нет подходящего адамова яблока, чтобы прицелиться, информатор подошел к полке, на которой были выставлены самые ценные бутылки, предназначенные для частного потребления, во-первых, потому что посетителям бара пришлось бы продать свои семьи, чтобы позволить себе глоток, во-вторых, потому что их необразованные вкусы все равно были недостойны. Бутылка, стоявшая в центре, как раз подходила для этого случая: из голубого стекла, явно безымянная и, согласно неписаному правилу производителей алкоголя, достаточно маленькая, чтобы даже непьющим было понятно, что с ее содержимым не стоит шутить. Паук налил несколько капель в нечто вроде стеклянного наперстка, затем наполнил половину бокала коньяком, содержавшимся в другой бутылке и по сравнению с первым спиртным по крепости он не уступал апельсиновому соку. Второй бокал поставили рядом с тарелкой, все еще полной еды, а чайную чашку незаметно отодвинули, словно она стала более неудобной, чем тот консервативный родственник на семейных посиделках. — Вот, дорогой, это для тебя, — тон был таким же ровным, как море в безветренный день. — Возможно, еще слишком рано для алкоголя, — верный себе, Михоук нахмурил брови. — Ты прав, — согласилась Шакки и со вздохом опустилась в кресло напротив стола. — Однако он тебе скоро может понадобиться, так что будь хорошим мальчиком и потакай мне. — Как пожелаешь, мама. Шакки поискала пепельницу в пределах досягаемости и, не найдя таковой, затушила сигарету в цветочном горшке, а затем прикурила новую. Она чувствовала взгляд Михоука на своей коже, такой же ощутимый, как и его замешательство. Конечно, она не могла его винить. Как бывшая императрица Амазон Лили и бывший капитан пиратов Куджа, она была уверена, что обладает большим самообладанием. Даже безупречным. И обычно так оно и было. За исключением случаев, когда речь шла о ее сыне: Михоук был единственным человеком в мире, способным нарушить ее стоическое равновесие и поцарапать остроту ума, заставив нервничать, как любую другую мать. Даже Рэйли это не удавалось, хотя, по мнению Шакки, старый гуляка был бы совсем не против. Представив, что на выдохе дым в ее легких унесет с собой все переживания, которые она там хранила, она заставила себя очистить разум и думать с привычной холодной точностью. Михоук был слишком спокоен, даже по его меркам: Рэйли никак не мог ему ничего рассказать. Да и зачем ему это нужно? Они заключили соглашение почти двадцать лет назад, и хотя у этого идиота были недостатки, он тоже не бросал слова на ветер, тем более по тоношению к Шакки: она не потерпела бы такого неуважения даже от любимого мужчины. Кроме того, вряд ли Рэйли проболтался по ошибке, будь то сболтнул лишнего или признался под воздействием слишком большого количества пива. В голове Шакки информация и умозаключения стали проноситься со скоростью крупье, раздающего карты на игорном столе — все это длилось считанные секунды, мысли проносились так быстро, что отчасти сводились к чистым ощущениям, а не к полноценным предложениям, но если бы кто-то попытался их записать, то получилось бы примерно следующее. Начнем с самого начала. Михоук специально пошел в таверну, чтобы найти кого-то или что-то. Я была очень осторожна, чтобы не выдать ни малейшего намека, а он никогда не спрашивал о своем отце, но когда это я вообще была на сто процентов уверена в чем-либо, когда дело касалось моего ребенка? Как бы меня это ни раздражало, вполне возможно, что Михоук умудрился скрыть свой интерес даже от меня. Размышлять о том, почему эта судьбоносная встреча произошла именно сейчас, было бессмысленно, поэтому Шакки даже не стала задумываться об этом. Факт остается фактом: он слишком спокоен, для того, кто узнал правду. Когда я упомянула Рэйли, его взгляд не изменился. Кроме того, он никогда не стал бы играть со мной в кошки-мышки: если бы он знал, то сказал бы мне сразу же, как только дверь бара закрылась за спинами этих двух имбецилов. Однако первым делом он упомянул мальчика… Поэтому именно он в центре этой истории. О. О, Михоук, милое дитя, я с удовольствием узнаю о нем все, ты даже не представляешь, как мне не терпится начать… а еще меня очень раздражает присутствие Рэйли! Какое отношение он имеет к мальчику? Зачем ты с ним познакомился, дитя? Я люблю этого человека, но сейчас он раздражает меня, как слеза на моей любимой льняной скатерти! Ну, это вряд ли что-то новое. — Что или кого ты искал в той таверне? — Мне нужна была информация об одном адмирале, и я случайно увидел Оро Джексон, пришвартованный перед гаванью этого острова: я подумал, что Гол Д. Роджер может мне помочь, и решил остановиться и поискать его. Шакки усмехнулась: — Разве я больше недостаточно хороша для тебя? — поддразнила она тоном, в котором чувствовалась горечь, но не ревность. Скорее, она была разочарована собой из-за того, что попала в ловушку, расставленную Судьбой давным-давно. Так что встреча с Роджером и его людьми — и одним в частности — была совершенно случайной. Еще одна волна мыслей пронеслась в голове женщины с обычной быстротой: Это должно было произойти рано или поздно. Я полагаю, что то, как это произошло, не имеет значения. Это было правдой, но это не сделало Шакки менее обеспокоенной: она не знала, что сказать, и предпочла винить себя за свою ошибку, чем попытаться смягчить ущерб. Это было бы напрасной тратой сил в любом случае — невозможно было избежать любопытства Михоука, когда оно было возбуждено. Мечник в недоумении уставился на нее. — Я расстроил тебя. Это не было моим намерением, мама. Пожалуйста, прими мои извинения. Вот он, Охотник на Дозорных, ее любимый сын, всегда такой вежливый и формальный, такой чертовски приличный, как будто все его существование происходило на поле дуэли между джентльменами, невидимыми никому, кроме него! Шакки готова была поспорить с баром Рип-Офф, что противники, побежденные Михоуком, никогда не видели ничего более точного и изящного, чем тот удар меча, которым они были убиты. Это так нервировало! Что плохого в простом: «Прости, мама», во имя богини?! Иногда ей хотелось схватить его за плечи, встряхнуть или даже дать пощечину, только чтобы получить настоящую реакцию, более интенсивную, более… человеческую! Прежде всего ей хотелось, чтобы у нее была веская причина сердиться на этого необыкновенного мальчика, которому втайне завидовали другие амазонки, не понимая, что значит быть его матерью. Если бы он был не таким идеальным, возможно, Шакки не чувствовала бы себя виноватой в том, что выбрала для него безотцовщину. — Ничего такого, я лишь пошутила, — успокоила она его, продолжая курить в ожидании, когда он загонит ее в угол. — Почему ты спросила о Сильверсе Рэйли? Вот мы и здесь. Губы женщины изогнулись в горько-сладкой улыбке: императрица на самом деле никогда не снимала короны, в лучшем случае она её лишь одолжила, и Шакуяку из Амазон Лили могла волноваться сколько угодно, но она никогда не отвела бы взгляд перед лицом вызова. Они уставились друг на друга. — Этот человек действует тебе на нервы. Он когда-нибудь поступал с тобой несправедливо, мама? Смех Шакки застал Михоука врасплох, и она наслаждалась этим редким проявлением удивления на лице сына, молясь, чтобы ее память смогла сохранить его навсегда. Затем она ответила: — Наоборот, дорогой. Он помог мне получить тебя! Она заставила себя продолжать смотреть на него, внимательно наблюдая за тем, как он отреагирует на эту новость: Шакки была ответственна за все эмоции, которые испытывал ее сын в тот момент, и даже малейший признак того, что Михоук чувствовал себя преданным, был бы для нее наказанием. С учащенно бьющимся сердцем, как во время ее первой посадки на борт, Шакки увидела, как ее сын вздрогнул, словно его ужалила колючка. Без всякой иронии она подумала, что никогда не видела, чтобы он делал это, еще и потому, что никому еще не удавалось заставить Охотника на Дозорных истекать кровью, даже цветку. — У меня есть отец? Шакки распахнула рот. Михоук, конечно, говорил недоверчивым тоном, но, более чем удивленный новостью о том, что он сын Сильверса Рэйли, он, похоже, спрашивал Шакки, уверена ли она, что не сделала всю работу сама. И снова ее смех эхом разнесся по комнате, искренний, раскрепощающий, более мелодичный, чем журчание весеннего ручья. — О, дорогой, конечно же у тебя он есть! — воскликнула Шакки, отдышавшись. — Твое рождение было достаточно необычным даже без партеногенеза, поверь мне! — Я не это имел в виду, — мечник слегка покраснел. Он вздернул подбородок и расправил плечи, словно пытаясь стряхнуть с себя стыд за свою наивность. Глаза Шакки пожирали каждую черточку его лица с жадностью отверженного; она докурила сигарету, которая присоединилась к предыдущей в цветочном горшке. — Может, ты подумал, что он умер? — Я ничего не думал, — ответил Михоук, не задумываясь. Вздохнув, он добавил: — Поскольку ты никогда не чувствовала необходимости рассказывать мне о нем, я предполагал, что на то была веская причина. Желание встряхнуть сына за плечи и, может быть, даже сказать пару ругательств вернулось, но Шакки подавила это чувство, как таракана, и ждала, когда Михоук продолжит. — Ты — амазонка из племени Куджа, ты правила королевством и элитной пиратской командой, так что невозможно, чтобы ты могла выбрать недостойного мужчину. По тем же причинам я всегда считал твое решение воспитывать меня одной совершенно логичным, независимо от того, жив мой отец или нет. Совершенно логично, - повторила Шакки про себя. Я была такой дурой, раз думала, что он может рассердиться. — Черт возьми, ты прав, дорогой, — согласилась она. — И все же я ожидала, что ты захочешь узнать о нем побольше. — Он первый помощник Гол Д. Роджера. Это значит, что я уже прочитал и услышал все, что мне нужно знать о нем, — Михоук покачал головой. — О, — эмоции, вызванные этими словами, сказанными таким отстраненным тоном, были сбивающими с толку, но, по крайней мере, они не были болезненными. — Конечно. Еще один вздох, затем Михоук кивнул в сторону своего завтрака: — В общем, я нагулял изрядный аппетит. Можно? Шакки махнула рукой в жесте «Дерзай», и он принялся за еду, как делал всегда: нарезал еду маленькими кусочками и смаковал их спокойно и элегантно. Сначала единственным звуком был стук столовых приборов по керамической тарелке, затем у него во рту захрустел бекон: она специально приготовила его, чтобы было как обычно, зная, что в противном случае ей придется напрягать слух, чтобы расслышать, как Михоук жует; конечно, ни капли сиропа или чего-то еще. жир стекал у него по подбородку. Она сама научила его столовому этикету, как и многим другим вещам, и, как почти во всем, что он делал, Михоук пошел дальше, совершенствуясь сам, как будто инструкции были написаны у него в душе. Наблюдая за ним, Шакки дала волю воспоминаниям: раньше она делала это довольно часто, хотя многие были совсем не такими, какими она ожидала они будут, когда решила стать матерью. Действительно, сам по себе факт рождения Михоука был экстраординарным. Согласно закону природы, который никто никогда не изучал, женщины племени Куджа рожают только дочерей. Однако иногда бывает исключение, и рождается сын — это то, что осталось от любви между одной из первых императриц и полубогом. Последний мальчик родился столетиями ранее, так что эта история теперь считается просто легендой. Шакки до сих пор помнила молчание женщин, собравшихся вокруг нее, когда ее ребенок наконец превратился в кричащий комочек на руках у Глориозы. — Что не так? — ахнула она, сразу же забеспокоившись. — С ней все в порядке? Дай мне мою малышку, Глориоза, я хочу ее увидеть. Хочу пересчитать ее пальчики на руках и ногах. — Ну, с ним всё в порядке, — ответила старушка, все еще сидя на корточках между ног Императрицы. — Ничего не пропало. Если что и отличается, так это то, что у него прибавилось. Мальчик. Ребенок с кровью Така-Перевертыша*, который, раненный врагом, нашел убежище на Амазон Лилии в облике сокола, а затем влюбился в женщину, которая его вылечила. Возможно, именно поэтому во время беременности Шакки никак не могла определиться с именем для своей дочери. Она сразу вспомнила историю, которую столько раз рассказывала Глориоза. Еще до того, как малыш открыл глаза, она знала, что они золотистые. Он собирался стать великим воином — Судьба так решила за них всех. Держать его в объятиях, чувствовать его тяжесть на своей груди, вдыхать его запах было достаточно, чтобы с губ императрицы сорвалось имя. — Михоук. Однажды мир узнает его под другими именами, но для нее он навсегда останется ее маленьким мальчиком. Она сразу полюбила его полной, безусловной любовью, пугающим и вдохновляющим чувством, которое поглотило ее с благодарностью. Подумать только, страсть, которую она испытывала к Рэйли, казалось, была всем, что могло вместить ее сердце! Она чувствовала жалость к женщине, которой была до этого, такой наивной и невежественной, в то время как Михоук мог многому научить ее, просто существуя. — Он не может оставаться здесь, Шакуяку. Ты знаешь это лучше меня, — сказала ей Глориоза, как только они остались одни, взывая ко всей уверенности и авторитету, которые только бывшая императрица могла позволить себе в общении с ней. — Как только его отнимут от груди, мы отправим его в безопасное место, где он будет расти так, как подобает его семье и статусу. Законы Амазон Лили никогда не меркли, даже перед потомком полубога, если этот ребенок был мужского пола. — Ты можешь быть уверена: с ним все будет хорошо. Не отрывая взгляда от спящего на руках новорожденного, Шакки ответила: — Конечно, я уверена, потому что я пойду с ним. Естественно, никто не ставил под сомнение ее отречение: то, что не исказила судьба, оставалось в руках Шакки, и она намеревалась использовать каждую крупицу своей свободы. Безопасным местом оказался остров, не обладающий магнитным притяжением и напоминающий миниатюрную Амазон Лили — он радушно принял бывшую правительницу вместе с ее сыном и небольшим отрядом верных амазонок, к последним присоединилась пара самых опытных воинов, выбранных Глориозой, как только Михоку исполнилось четыре года чтобы можно было начать его обучение. Шакки не возражала: она заметила, как ребенок владеет обычным ножом, поэтому не удивилась, когда через несколько месяцев два воина объявили, что Михоук выучил все, чему они могли его научить, о боевых приемах Куджа. — Вы предлагаете мне найти ему тренера с других островов? Иностранца… может быть, даже мужчину? — спросила тогда Шакки, чтобы спровоцировать их. Обе женщины ахнули и украдкой переглянулись, но не по той причине, о которой она думала. — Нет, моя госпожа, — ответила старшая, которая сама тренировала Шякуяку много лет назад, — Наш совет — найти настоящий меч и вручить ему. В конце концов он сам найдет способы и средства заставить его петь. — Однако, — вмешалась другая, — можете отправить его к тренеру-мужчине, если вы этого хотите. Мне бы очень хотелось посмотреть, как он справится! — ее улыбка ясно дала понять, что она вообще не имела в виду ребенка. Поэтому Михоук путешествовал инкогнито, чтобы стать учеником лучших фехтовальщиков того времени: когда у одного из них заканчивались приемы, которым его можно было обучить, его место занимал другой, и так далее. Многие сдавались, как только понимали, что имеют дело с вундеркиндом, способным разорвать их эго в клочья: напряжение, связанное с таким испытанием, было слишком велико, чтобы любой мужчина мог вынести его с достоинством. «Честное слово, если бы он был взрослым, я бы счел за честь стать его учеником!» — выпалил воин, который «обучил» множество Теньрьюбито, у всех из которых было слишком много свободного времени и мало талантов: пересечение пути с Михоуком было освежающей переменой, если не кармическим возмездием: «Это просто неестественно! Кто, черт возьми, его отец?!» Переодетая няней амазонка, сопровождавшая Михоука, лишь уклончиво улыбнулась — как она делала всякий раз, когда у учителя случались подобные вспышки гнева, — а затем повторяла официальную версию: мальчик был потомком аристократа, который страстно любил уединение. По этой причине многие учителя считали Михоука своего рода богатеньким выблядком, некоторые даже пытались использовать его предполагаемое бастардство, чтобы мотивировать его на уроках: он должен был полностью отдаваться искусству владения мечом, чтобы в будущем смотреть свысока на семью, что пренебрегла им — такой драгоценностью! Михоук так и не удосужился исправить это недоразумение — единственная ссора, которая у него произошла с наставником, была скорее вопросом личного пространства и разрешилась сломанным запястьем. В конце концов Михоук вернулся к Шакки, принеся письмо от своего последнего учителя, адресованное его воображаемому благородному отцу. «Уважаемый сэр, мне приятно сообщить вам, что образование вашего сына завершено. Я не буду скрывать от вас, что Михоук стал знаменитостью среди тех, кто, как и я, сделал фехтование смыслом своей жизни. Могу сказать, что к настоящему времени каждый из нас, лучших из лучших, внес свой скромный вклад в обучение мальчика: короче говоря, ему больше нечему учиться. Теперь нам остается только ждать и смотреть, чему Михоук захочет научить мир. У него до сих пор нет собственного меча, и при обычных обстоятельствах я бы сам порекомендовал несколько очень талантливых оружейников, но, учитывая исключительную натуру вашего сына, я чувствую необходимость быть с вами полностью честным. Клянусь честью, Михоуку понадобится всего лишь нож для масла или, может быть, даже иголка, чтобы стать величайшим. Ваш преданный слуга, месье Де ****». Шакки позвонил Рэйли через Ден Ден Муши, чтобы зачитать ему письмо, и пират, как и следовало ожидать, расхохотался. — Нож для масла, да? Что ж, я не знаю, кто такой этот месье Де Моя задница, но, если ты говоришь, что мальчик вундеркинд, я тебе верю! Она закатила глаза. — Ему исполнится девять лет через три месяца, Рэй. — Замечательно! Тогда я подарю ему меч на день рождения! Тишина в Ден Ден Муши была красноречивее слов, и первый помощник улыбнулся про себя: удивить любовь всей своей жизни было редким удовольствием. — Ты сейчас серьезно? — Абсолютно, дорогая! Я не успокоюсь, пока не найду идеальный меч. Такой, который подойдет взрослому мужчине, ну ты знаешь — оружие на всю жизнь, требующее самоотдачи. Возможно, ему придется подождать еще несколько лет, прежде чем он сможет его использовать… Шакки подозревала, что Рэйли не всегда уделял внимание их разговорам о Михоуке, иначе она бы скорее прикусила язык, чем допустила такую оплошность. Ее малыш был спокоен, когда в комнате был меч. Тем не менее, это оружие не предназначалось ему. Как бы! А что должна была сказать ему Шакки: «Нет, дорогой, положи, это просто странная безделушка»? — Михоук высок для своего возраста и… Не бери в голову. Просто найди ему меч, Рэй, он позаботится об остальном. В любом случае, я надеюсь, что у тебя получится лучше, чем с тем ужасным романом, который ты прислал в прошлом году: он прочитал едва половину и то только потому, что думал, что это подарок от меня, но выглядел так, будто его вот-вот вырвет. Мужчины и их чертово чувство юмора… Каковы бы ни были ожидания Шакки, Рэйли превзошел самого себя во многих отношениях. Конечно, она заставила записку исчезнуть — «Если он не годится, используйте его, чтобы намазывать масло на тосты!» — и застонала, увидев огромный меч: реакция Михоука помешала ей вернуть его отправителю вместе с бутылкой рома, приправленного солью. Он мгновенно влюбился в этот меч и, забежав в сад, несколькими ударами проверил его тяжесть, разрубив дерево пополам. — Мне нужно дать ему хорошее имя, — прокомментировал он, подходя к Шакки, чтобы она обняла его. — Спасибо, мама. Она крепко прижимала сына к груди, осыпая поцелуями его лицо и волосы, и он не жаловался, — напротив, Михоук осторожно обнял ее за талию, будто не был уверен, что правильно воспроизвел этот жест. Естественно, это было не первое их объятие, но все равно это случалось слишком редко, чтобы удовлетворить голодное сердце Шакки. Михоук всегда был спокойным, сдержанным и совсем не экспансивным до такой степени, что Шакки воспринимала каждое маленькое проявление привязанности как акт милосердия, — Судьба подарила ей необыкновенного ребенка, но было бы неплохо, если бы она также дала ей возможность понять его. Возможно, быть потомком сверхъестественного существа также означало обладать некоторой холодностью божества, но Шакки была полностью человеком, и она тосковала. — Он меня не любит, — сказала она однажды Глориозе. — Чепуха! Очевидно, что он любит тебя. Просто он делает это по-своему. — Ах, он меня уважает, это так. И он восхищается мной как бывшим правителем и капитаном пиратов. Но он меня не любит, — ее голос дрожал под тяжестью признания, в такие моменты Шакки отдала бы целое состояние, чтобы быть одной из тех матерей, которые умеют жить в отрицании. — Моему ребенку я не нужна, почти так же, как ему не нужны были его кроссовки. Он такой с самого детства, ты же знаешь. Я та, кто ищет объятий, поцелуев, его руки, чтобы подержать — он лишь ублажает меня. Если он так любит, боюсь, мне этого недостаточно! Иногда я подозреваю, что то, что он чувствует ко мне, что бы это ни было, рождено привычкой, и он просто терпит меня, потому что оставаться рядом с матерью — это то, чего ожидают от хорошего сына. — Чепуха, — повторила пожилая амазонка, хотя выражение ее лица скрывало беспокойство. — Ты сама много раз говорила, что Михоук делает то, что хочет, не заботясь ни о чем другом: если бы он был таким бессердечным, как ты опасаешься, он бы уже бросил тебя. Хотя Шакки подавила рыдания, прижав руку ко рту, ее тело все равно дрожало, пока Глориоза гладила ее по спине и ждала, пока молодая женщина успокоится. — Так, где же тепло? Где страсть? Как он будет заводить друзей, влюбляться… быть счастливым? — спросила Шакки голосом, все еще дрожащим от эмоций. Глориоза долго размышляла, прежде чем ответить: — Я не знаю, дитя, но мы должны продолжать надеяться. В конце концов, даже великий Така влюбился, с такой силой, которая питает его легенду даже спустя века: если полубог смог иметь чувства, то и один из его потомков тоже, в ком гораздо больше человеческой крови, чем в нем! Как и во все предыдущие разы, это воспоминание окутало Шакки, как одеяло: возможно, в нем было несколько дыр и местами оно было слишком тонким, но ей нужно было меньше мерзнуть, и поэтому она позволила ему согреть себя настолько, насколько это было возможно. Глориоза была самым мудрым человеком из всех, кого она знала, и ее рассуждения были логичными, как раз такими, какие нравились Шакки. Проблема заключалась в том, что «надеяться» на самом деле было синонимом «ждать», и она понятия не имела, как долго сможет продолжать в том же духе. Михоку было уже девятнадцать лет, и он был так до смешного красив, что привлекал взгляды людей любого пола, но никогда не проявлял взаимного интереса. По крайней мере до этого дня. Возбуждение снова охватило Шакки, более сильное и внезапное, чем тропическая лихорадка. — Дорогой, ты сказал, что у тебя есть ко мне вопросы. Михоук резко остановился, вилка все еще висела в воздухе, заставив сердце Шакки подпрыгнуть. Он отложил столовые приборы, тщательно вытер рот и затем невозмутимо спросил: — Возможно ли, что существует четвертый тип воли? — Нет, — последовал автоматический ответ, и ни малейшее сомнение не могло его испортить. Она возмутилась абсурдностью вопроса: ее голова коснулась спинки кресла, и пристальный взгляд Михоука пригвоздил ее кнему; Шакки приоткрыла губы, но не смогла даже ахнуть, потому что реакция сына ошеломила ее. — Ты полностью уверена? — Конечно! Я, может, и не ученый, живущий на старых книгах и чернилах, но я встречал в своей жизни множество пользователей воли, не говоря уже о том, что я сама одна из таких, так что я знаю, о чем говорю! Эффект, который вердикт произвел на Михоука, надолго запечатлелся в памяти Шакки. С глубоким вздохом мальчик опустил голову, и на мгновение его спина потеряла идеальную прямизну. Он быстро взял себя в руки, рассеянно проведя пальцами по волосам, словно пытаясь поправить непослушную прядь. Его мать продолжала смотреть на него, недоверчиво, стараясь не моргать, чтобы не пропустить ни секунды такого удивительного события: что-то наконец-то смогло сломить самообладание Михока. — Очень хорошо, — прошептал он; внешне он уже был прежним, но Шакки заметила разочарование и смятение, все еще сохранявшиеся на его бледном лице, столь же явно, как след за кораблем. — Имеет ли воля какое-то отношение к тому мальчику, о котором ты упомянул раннее? Михоук снова вздрогнул, как тогда, когда узнал, что у него есть отец, но на этот раз Шакки могла поклясться, что метафорический шип вонзился в плоть гораздо глубже. В глубине души она сожалела о данном ими много лет назад обещании никогда не использовать свою волю друг против друга, потому что теперь ее душа дрожала от желания нарушить его и посмотреть на Михоука через призму своей духовной энергии. Во всяком случае, румянец на его лице был заметен даже без помощи воли наблюдения, и Шакки страстно захотели поцеловать эти покрасневшие щеки, чтобы почувствовать их тепло и убедиться, что оно настоящее. — Это уже неважно, мама. И тут, о чудо из чудес, Михоук схватил бокал и залпом выпил коньяк, запрокинув голову; жидкость обожгла — Шакки была в этом уверена и почти ощущала жар у себя во рту, — но он едва поморщился, безжалостно подавляя приступ кашля. Глаза паука расширились, но не от ужаса, когда она увидела, что коньяк пьют как водку. Что ж, это тоже свидетельствовало о том, насколько ненормальной была ситуация, но Шакки никогда еще не была так далека от чувства отвращения. На самом деле она была в восторге. Совсем наоборот, любимый! Я пока не знаю, что это такое, но это чрезвычайно важно! — паук ликовала, и хотя ее верхняя губа слегка подергивалась, сердце в груди таяло: мальчик, которого он встретил всего несколько часов назад, сумел повлиять на стойкую натуру Михоука гораздо сильнее, чем новость о его отце! Он действительно был потрясающим юношей, и Шакки очень хотелось поскорее с ним познакомиться. — Как скажешь, — пренебрежительно сказала она, радуясь, что Михоук достаточно отвлечен, чтобы не почувствовать лжи. Так собиралась ли Шакки обуздать свое любопытство из-за любви к сыну? Да, более или менее. Несмотря на то, что она сгорала от желания разузнать все о мальчике-загадке прямо сейчас, она решила дождаться подходящего момента для расследования: требовать от Михоука рассказать больше, чем он был готов, было бы ошибкой, а она и так уже совершила их слишком много. Однако была и другая, более сокровенная причина, сдерживавшая Шакки. Ей всегда хотелось, чтобы ее материнство было больше похоже на то, что было у других женщин, будь то амазонки или жительницы архипелага Сабаоди: ей хотелось время от времени жаловаться, переживать из-за какой-то странной «фазы», через которую проходит ее ребенок, испытывать все то, чему она даже не могла дать точного названия потому что оно было ей чуждо! Может быть, она просила слишком многого, но, если бы Михоук хотя бы раз повел себя как обычный подросток, она бы благодарила богиню каждый день до последнего вздоха. Теперь он точно что-то от неё скрывал. Благослови его господь, он даже ей солгал! Ах, какой милый мальчик, он так радовал свою маму! Шакки собиралась все выяснить, в этом нет сомнений, но в свое время: в конце концов, никто не умеет ждать лучше, чем паук. А пока она собиралась наслаждаться ощущением того, что у нее есть видимость нормальной жизни, смакуя её столько, сколько сможет. Взглянув на Михоука, который доедал свой завтрак, она закурила еще одну сигарету: табак никогда еще не ощущался лучше. Наконец-то она понадобится своему ребенку.