As Fate would have it

Перед самым рассветом, примерно в то же время, когда Хицугибуне появился на горизонте архипелага Сабаоди, Багги почувствовал, как его веки отяжелели, а тело, наконец, расслабилось под одеялом. Ночь была почти бессонной, и все неудачные попытки нормально отдохнуть привели к тому, что Багги чувствовал себя несчастным. Несмотря на все усилия и усталость, он так и остался плавать в состоянии дремоты, не погружаясь на дно моря снов, как ему хотелось бы: мысли оставались слишком близко к поверхности, так что малейший посторонний шум нарушал его хрупкий сон, заставляя разум юноши быстро возвращаться в сознание. В этом и была вся проблема — в его голове. В этом Багги был уверен. С другой стороны, эта херня уже не в первый раз издевалась над юнгой, заставляя его томиться в постели под властью десятков мыслей. К счастью, он уже привык к этому, хотя и против своей воли, или, по крайней мере, научился распознавать явные признаки этого, как он делал при изменении направления ветра или формы облаков, для предсказания скорой бури, будь то на море или внутри себя. Багги сбросил одеяло и сел, вытянув руки над головой, зевнув. Шанкс все еще спал рядом с ним, и только боги знали, что могло заставить его погрузиться в такой глубокий сон, ведь даже их первая и пока что единственная пьянка не дала такого эффекта. Несмотря на наставления Крокуса накануне вечером, юнга снова задумался, не болен ли его друг: по его виду этого не скажешь, но Багги слышал слишком много историй о том, как люди подхватывают самые странные болезни, чтобы не обращать на подобное беспокойство внимания. Я всегда слишком переживаю о тебе, Шанкс. Хотя мы оба знаем, что ты прекрасно можешь обойтись и без меня. Именно в такие моменты он жалел, что не такой глупый, каким его считали окружающие, а может, даже и умнее, чем он думал: в конце концов, melius abundare quam deficere*, как он прочитал несколько месяцев назад в десятой книге, одолженной у Рэйли. Редко когда Багги читал более верные слова, девиз, с которым не согласился бы только лжец: каждый человек ищет чего-то, и вполне естественно хотеть как можно большего, а не довольствоваться малым! Без сомнения, кое-кто мог бы разразиться хохотом и заявить, что это не относится ко всем вещам под солнцем: Шанкс, например, так и сделал, заявив, что обилие болезней вряд ли является благословением, также как и обилие врагов, гнилой пищи, прыщей или пинков под зад. Список можно было бы продолжить, если бы яростные протесты Багги не заставили его друга смеяться еще громче. Было очевидно, что автор поговорки имел в виду приятные вещи! Достаточно было лишь немного логики, чтобы это понять, а прочтение всего отрывка все только бы подтвердило! «Забудь ты про эти пыльные книги, Багс!» — прервал его тогда Шанкс, посмотрев на друга с жалостью, словно это Багги был тем, кто ничего не понял: «Какой в этом вообще смысл? Знание мертвого языка не поможет тебе взойти на борт военного корабля или найти сокровища! Мы с тобой должны стать великими пиратами, а не учеными!» Багги мог бы что-нибудь сказать и о предполагаемой бесполезности древних языков, но он оставил это на потом — с Шанксом зачастую так было лучше. Впрочем, в одном Рыжий был прав: Багги никогда не станет знаменитым ученым, военным стратегом или изысканным поэтом, ведь ему не хватало ни мозгов, ни любви к знаниям, ни чуткости к искусству, но… действительно, какой в этом был смысл? Все, что люди видели в нем, — это проклятый красный нос, будто он был настолько велик, что перекрывал все остальное, в частности достоинства и саму личность Багги, поскольку никто не желала узнать его самого, спросить, что он думает или чего желает. Его нос был огромным катализатором внимания, магнитом для жалости и насмешек, и стоило взгляду остановиться на нем, как глаза с трудом его отпускали, словно кожа была покрыта суперклеем. Багги знал о гипнотической силе своего носа и не помнил случая, чтобы причина, по которой люди пялились на него, не была ясна как день: незнакомцы словно были существами с зеркалами вместо лиц, и куда бы мальчик ни повернулся, он видел собственное отражение, с этим чертовым бубоном прямо посередине. Да, обилие идиотизма меня вполне устроило бы. Какое было бы счастье быть настолько идиотом и не понимать, что другие таковым меня и считают! К сожалению, избавиться от такого проклятия было невозможно. К моменту обретения силы Бара-Бара-но Ми Багги уже достаточно погряз в жалости к себе, чтобы воспринимать свое новое состояние как очередную порцию дерьма на и без того высокой куче навоза. Но однажды, пораженный внезапным вдохновением, он отсоединил бубон, прежде чем взглянуть в зеркало в своей каюте. Сердце заколотилось: его лицо выглядело странно, но вполне приемлемо, словно огонек по сравнению с тем кострищем, на которое он был обречен смотреть каждый день. — Это даже не жутко, — сказал он себе под нос, словно боясь спугнуть сон, в котором оказался, — наверное, потому, что нет никаких носовых раковин. Смотри, какая идеально гладкая кожа… Прелесть, — с помощью второго зеркала он изучил свой профиль. Он осмелился недоверчиво улыбнуться: — Я могу заказать у кузнеца металлический нос, который будет держаться на кожаной ленте, завязанной за головой. Протез. Я могу сказать, что потерял свой нос в бою. И ни у кого не будет повода усомниться в его словах. Хватит жалости, смеха и шуток! Багги встретили бы только с уважением, и, возможно, люди попросили бы рассказать историю о потери его носа; для этого ему пришлось бы придумать хороший рассказ, но на это было время. А может, он встретил бы просто безразличие! Ах, если бы! Кто такой Багги, чтобы жаловаться? В конце концов, протезы для таких, как он, были не в новинку: как в истории пиратства, так и в нынешней, число тех, кто лишился частички себя, было неисчислимо. Конечности, пальцы, уши или глаза… Несомненно, находились люди, которым приходилось прощаться со своим носом, и Багги был готов сделать то же самое, не дожидаясь выстрела из аркебузы* или удара саблей. Он бы и сам выбросил этого красного гада за борт, пожелав, чтобы его сожрали рыбы. Стоп… А если будет больно? Это подозрение разрушило его мечты о светлом будущем, но Багги упрямо продолжил: по всей вероятности, контакт с морской водой мгновенно обезболил бы нос, заставив его погрузиться в оцепенение, которое юнга помнил по своему последнему погружению в море; бубон умер бы еще до того, как рыба бы заметила его. Это мало чем отличалось бы от ампутации, и в худшем случае Багги испытывал бы фантомные боли в плохую погоду. По его мнению, вполне приемлемый обмен. Однако блестящий план столкнулся с вопросами Шанкса: — А что ты будешь делать, когда простудишься и придется сморкаться в нос, которого больше нет? Не говоря уже о чихании: ведь должно же, оно куда-то выходить! Придется спать с открытым ртом, чтобы дышать, а это значит, что каждое утро ты будешь просыпаться с пересохшим горлом. В итоге ты будешь жалеть, не имея возможности исправить ситуацию. А потом… — Ладно, мой дорогой умник, я понял! Тогда я… Я буду держать его запертым в коробке, спрячу её под кроватью, а ключ от неё завяжу на шее. Тогда я смогу сморкаться! — Значит, тебе придется бегать в каюту каждый раз, когда ты захочешь чихнуть? — надулся Шанкс, ничуть не убежденный. Иногда Рыжий мог раздражать Багги так, словно в этом и было его истинное призвание. — Ну, тогда я просто буду держать его в кармане, чего уж там! Какого черта, Шанкс, звучит так, будто ты хочешь, чтобы я навсегда остался уродливее обезьяньей задницы! Полуулыбка Шанкса была нечитаемой, в отличие от слов, сказанных специально, чтобы, как всегда, поддразнить другого мальчика: — Но все еще очень горячей обезьяньей задницей! — Иди нахер, Рыжий! Этого было достаточно, чтобы Багги отложил на неопределенный срок план скинуть своего злейшего врага в море, как камень: вариант оставался, но каким бы действенным и заманчивым он ни был, с течением времени он оказывался в уголке сознания все дальше и дальше, и мальчик не мог сказать, почему. Возможно, Шанкс был прав, а может, он просто слишком хорошо владел словами, чтобы Багги мог это оценить. Лучше было не думать об этом. В глубине души юнга чувствовал, что бубон еще долго будет стоять на месте, а если ему и хватит смелости осуществить задуманное, то, скорее всего, будет уже слишком поздно. Это была неприятная перспектива для будущего пиратского капитана, того, кто по определению должен внушать уважение и, в перспективе, страх так же легко, как и делать вдох. Однако его жизнь и так не была легкой. Багги месяцами страдал от бесчисленных сомнений в том, что приготовила для него судьба: неуверенность в себе, его старая подруга, нападала на него, а затем быстро отступала до следующего раза, оставляя его обеспокоенным и, главное, уставшим от беспокойства. Это был своего рода экзистенциальный кризис, проходивший по частям, но все равно возымевший действие. С таким носом Багги никогда не мог рассчитывать на то, что его будут воспринимать всерьез как образованного и чувственного человека, достойного сделать блестящую карьеру благодаря своему интеллекту. Как он ни старался найти альтернативу, юнге пришлось понять, что пиратство — единственная среда, достаточно широкая и бунтарская, чтобы принять его среди своих чудаков и с минимальными предрассудками. Благодаря тому, что Багги, как в зеркале, следил за тем, что отражалось во взглядах других, он теперь тоже едва ли мог видеть дальше собственного носа. Если судьба так хотела, чтобы он стал пиратом, не оставив ему другого выбора с таким уродством, то Багги собирался находить сокровища по нечетным дням и топить корабли дозора по четным, не давая миру передышки, пока его имя не прозвучит от одного края Гранд Лайна до другого! В конце концов, судьба послала ему благоприятный сигнал, пригласив в экипаж великого Гол Д. Роджера. И это произошло, когда Багги был еще совсем маленьким, словно светлая участь не могла дождаться, чтобы притянуть его к себе! Какова была вероятность того, что произойдет такое необычное событие? У кого еще было такое преимущество, как у него? У Шанкса, очевидно. Кстати, о преимуществах: счастливая звезда другого юнги подарила своему протеже не только то, что его усыновил лучший пример для подражания, которого только могло предложить пиратство. На самом деле Рыжий родился с таким большим количеством достоинств, превосходящих все его веснушки, что даже не подозревал о них: Багги мог судить об этом по небрежности, с которой его лучший друг часто принимал комплименты, а также по легкости, с которой он мог делать практически все. Шанкс учился быстрее него и задавал вопросы, по сравнению с которыми вопросы Багги казались глупыми. Но хуже всего было то, что Шанксдиот был уверен в обратном: — Это чушь, Багс! Есть десятки вещей, которые ты можешь делать лучше меня! — Ха-ха-ха блять. Хоть одну назови. — У тебя красивый почерк, — ответил Шанкс без колебаний, отчего его слова прозвучали еще более бесяче: — В то время как мой выглядит так, будто у меня припадок каждый раз, когда я беру в руки ручку. Это очень полезный талант! Багги посмотрел на своего друга так, словно тот начал говорить задом наперед. — Полезный. Отлично, я уверен, что он пригодится мне, когда придется писать письмо с вызовом какому-нибудь врагу. Подобные комплименты были всегда: в один день Шанкс хвалил способность Багги запоминать длинные стихи, в другой — точность швов, которыми он зашивал дырку, и так далее. Хуже всего было то, что все они звучали так, будто Шанкс верил во все, что говорил, и Багги часто задавался вопросом, знал ли его друг, что тот хвалит его за те самые качества, которые сам же и считает лишними для пирата. «Ты поешь как птица, Багги! — воскликнул он однажды, — Мне пришлось бы продать душу дьяволу, чтобы петь лучше тебя! Пожалуйста, спой еще раз!» Жаль, что из этого же рта вылетали язвительные шутки в адрес художников и вообще всех, кто не был пиратом. Какой из Шанксов говорил правду? Багги было трудно угадать правильный ответ, так же как трудно было остаться глухим к подозрению, что, если эти комплименты и были ложью, они были вызваны жалостью. Это было отвратительно! Багги ударил бы Шанкса по лицу и заставил бы его съесть свои слова, если бы только не был влюблен в этого Шанксдиота! В конце концов, безнадежно влюбиться в своего лучшего друга — это ведь только добавить невезения юнги, не так ли? Возможно, это случилось бы в любом случае, даже если бы Багги светила более благосклонная звезда, ведь Шанкс был очаровательнее сказочного принца. Это было неизбежно, к лучшему или худшему, ведь такие юноши, как он, красивые и талантливые, существовали именно для того, чтобы притягивать людей, как черная дыра, и у Багги не было способа спастись от чар своего друга. Он любил Шанкса так долго, что слово «всегда» вовсе не казалось преувеличением: каждое мгновение жизни Багги было разделено с рыжим мальчиком и дополнено им, поэтому такая любовь должна была стоить жизни, даже если она была безответной. Хотя дружба с детства может показаться идеальной прелюдией к романтической идиллии, Багги знал, что заблуждается: их братская связь должна была остаться неизменной навсегда, и просить о чем-то большем — значит только разрушить ее. Это была ошибка, которую он никогда не совершит, поскольку последствия пугали его больше, чем все языки мира могли бы описать. Статус-кво должен был сохраняться любой ценой: от самой идеи изменить его, Багги каждый раз трусливо отмахивался, как тьма от света. Впрочем, если честно — цитируя самые депрессивные мысли Багги, — это было не так уж и неизвестно, поскольку результатом гипотетического признания в любви могла быть только катастрофа, независимо от ее вариантов: мягкий, но неловкий отказ, смех в лицо, отвращение. Не было места и для счастливого конца, ведь в сказках, которые рассказывал им Рэйли, герой женился на принцессе, а не на придворном шуте. То, что у Багги было между ног, было наименьшей из его проблем, потому как сначала Шанксу пришлось бы игнорировать тот факт, что он мог бы легко найти себе более подходящую пару, чем он. Даже когда герой влюблялся в отвратительное чудовище, это было временное неудобство, которое любая предусмотрительная фея-крестная могла исправить взмахом волшебной палочки, и на месте чудовища появлялось существо достойное любви. Ни одна история не рассказывала, что же становилось с шутом — вероятно, он умирал от разрыва сердца. Стать светом в жизни Шанкса было самой абсурдной и опасной мечтой, с которой юнга играл в тайниках своего разума, и он ненавидел себя за то, что был настолько слаб. Он также немного ненавидел Шанкса за то, что тот без труда добивался совершенства, как будто преуспеть во всем было так просто, что только король неудачников мог с этим не справиться. Когда они были детьми, зависть редко давала о себе знать, предпочитая большую часть времени ютиться на дне сердца юнги, но в последние годы она стала мучить Багги все чаще, настолько, что мальчик боялся, что обида может предать его, как и чувства к Шанксу. Иногда, особенно после одного из тех двусмысленных комплиментов, которые так смущали его, Багги задумывался, стали бы они двое лучшими друзьями, даже если бы на борту Оро Джексона были другие юнги, которых Шанкс мог бы выбрать сам. Сомнения грызли душу Багги годами, выходя далеко за рамки его обычной склонности к самокопанию. То, как Рыжий проявлял свою дружбу, было серо, как пятна плесени, и неразборчиво, как понеглиф, так что даже когда он дарил Багги ласку, у того возникало ощущение, что это не более чем объедки. В итоге Багги приходилось представлять себе весь торт, хотя за раз ему доставалось не больше одного куска. И, ради любви к Шанксу, он так и продолжал делать: торт был великолепным, ароматным, с тремя слоями шоколада, глазурью и даже посыпкой сверху, и оставался таким даже тогда, когда то, что получал Багги, было так скудно, что он не был уверен, что вообще ест что-то сладкое. Несмотря на обиду, которую он испытывал на эту сторону Шанкса, Багги не хватало смелости глубже проанализировать поведение другого, опасаясь найти подтверждение, еще более болезненное, в слишком юном возрасте, чтобы справиться с ним. По тем же причинам он старался не только скрывать свои чувства, но и не поддаваться искушению бросить малейший намек, чтобы понять, как отреагирует Шанкс, если узнает правду. Это было бы бессмысленной пыткой, поскольку ответ был очевиден: Шанкс не то, что не захотел бы его, он вообще не мог его полюбить. Рыжему нравились девушки. В этом не было никаких сомнений, хотя с годами Багги умудрялся избегать разговоров о женщинах любого возраста, социального класса, размеров и форм, меняя тему при малейшем признаке опасности с той же ловкостью, с какой он жонглировал ножами. В конце концов, достаточно было иметь глаза и уши, чтобы понять, что рыжий юноша не уклонялся от внимания, которое ему оказывали, напротив, он отвечал на него комплиментами, подмигиваниями и улыбками, способными осветить комнату, неизменно вызывая эпидемию румянца на щеках, хихиканья и вздохов среди счастливой девушки и ее подруг. К тому времени, когда половое созревание свело мысли Багги к колонии кроликов, делящих свое время между паникой и возбуждением, Шанкс был уже настолько уверен в себе, что мог пригласить девчонку на танец, даже не заикаясь: каждый раз, когда Пираты Роджера прибывали в город, где проходил фестиваль, Рыжий покорял множество сердец своим танцевальным мастерством. Не стоит и говорить, что этот Шанксдиот мог двигаться так, словно его ноги научились повторять шаги вальса еще до того, как он начал ходить прямо, а Багги был прирожденным настенным цветком, несмотря на отчаянные попытки Сильверса Рэйли научить его основам. — Я могу тебя научить! — предложил Шанкс однажды, когда Пираты Роджера зашли на архипелаг Сабаоди, где их принимал близкий друг капитана и первого помощника. Багги щелкнул языком, прежде чем ответить шуткой на шутку: — Ты должен держаться подальше от спиртного Шакки, болван: если она узнает, что ты пил тайком, тебе придется продать обе почки, чтобы оплатить счет! Однако он был слишком слаб, чтобы отказаться от упрямо протянутой руки друга. Он пожалел об этом, как только рука легла ему на спину, и… ну, скажем так, хотя Багги мог ежедневно внимательно разглядывать веснушки Шанкса, поскольку они спали в одной кровати, нынешняя ситуация была опасно новой. Они стояли неподвижно, как пугало, в большой задней комнате бара Рип-Офф и были так же изолированы от остального мира, или, по крайней мере, так казалось. — Ээ… Рыжий. — Хм? — Тебе не кажется, что ты кое-что забыл? — Хм…? — Если ты действительно хочешь, чтобы я научился танцевать, будет лучше, если ты научишь меня вести, — тишина пролилась, как кружка пива, опрокинутая на стол. — Шанкс, черт возьми, я должен быть здесь мужчиной! — Что? О. Прости, Багс! А потом… потом в комнату вошла Шакки, положив конец всему, что происходило между двумя подростками. Это был случайный обрыв: нескольких мгновений хватило, чтобы близость к телу Шанкса начала действовать на слабую психику Багги и, что еще хуже, на его слабое тело. Эта чертова рука на его спине! Ощущение было такое, будто Багги был без рубашки и все его нервные окончания переместились в то место, где его касалась ладонь другого мальчика. Юнга мысленно поблагодарил Шакки за то, что та спасла его задницу: вряд ли можно было сомневаться, что еще через пару минут Багги оказался бы в треугольнике между своим лучшим другом и самым большим унижением в своей жалкой жизни. Но этот случай убедил мальчика безжалостно отвергнуть предложение Шанкса попробовать еще раз: жизнь и без его помощи делала потрясающую работу по его унижению. — Это пустая трата времени, поверь мне! Ни одна девчонка все равно не захочет со мной танцевать, даже если бы я плясал в тысячу раз лучше тебя! Другой не стал требовать объяснений, потому что знал, как сильно Багги страдает из-за бубона, а также из-за своих синих волос. — Девчонки чертовски глупые, — отшутился он взамен. Никогда прежде Шанкс не говорил ничего оскорбительного о представительницах слабого пола, и Багги вытаращился на него, не находя слов. Он не мог не заметить взгляд своего друга, наполненный печалью, которая обрушилась на него, как ведро воды, более холодной, чем Северный и Южный полюса вместе взятые. Шанкс, любовь всей его жизни, жалел его. Как Багги удавалось так долго отрицать реальность? Должно быть, это был неосознанный механизм выживания, ведь если бы он осознал это в детстве, его сердце разбилось бы в пух и прах. Однако даже пятнадцати лет не хватило, чтобы противостоять этому взгляду, и Багги почувствовал, как в груди расширяются раны, закрываются и снова открываются в ритме с каждым ударом сердца: с тех пор как он обрел силу Бара-Бара-но-Ми, эти воображаемые порезы были единственными, причиняющими ему боль. В тот день Багги понял, что ему нужно найти средство от любовной тоски, пока он не облажался по-настоящему и не потерял единственную связь с Шанксом, к которой мог стремиться: реальные крошки всегда лучше, чем томительное ожидание пирога, который никогда не будет предназначен для него. Если бы мне нравился кто-то другой… Как бы я хотел влюбиться в парня, с которым не общаюсь каждый день! В кого-то, кого я не знаю как свои пять пальцев, в чистый холст, на котором я мог бы рисовать свои фантазии, не боясь быть пойманным! Список кандидатов был практически бесконечным, поскольку единственным условием было не быть Шанксом. Каждый раз, когда Оро Джексон заходил в порт, Багги проводил много времени, оглядываясь по сторонам в надежде заметить парня, достаточно привлекательного, чтобы заинтересовать его. Затмить яркий свет своего лучшего друга вскоре оказалось непростой задачей, но он продолжал с упорством, присущим лишь отчаянию. Постепенно к потребности защитить себя от отказа прибавилось растущее желание испытать нечто романтическое, о чем можно было только мечтать, и что угасло бы само собой, естественно и без боли. Наверняка так и должно быть, в первый раз. Влюбиться в симпатичного парня больше для того, чтобы влюбиться в Любовь, чем в самого человека. Что-то вроде первого черновика. Приятно, когда находишь красивую вазу, в которую ставишь понравившиеся цветы, а влюбленность не вмешивается и просто существует для того, чтобы твое воображение делало все само. В конце концов Багги нашел того, кто ему был нужен: им оказался Дракуль «Соколинные Глаза» Михоук, известный как Охотник на Дозорных. Тот факт, что юноша считался величайшим фехтовальщиком в истории, заставлял юнгу вздрагивать, но слава была лишь еще одной арабеской на вазе, которая и так прекрасно соответствовала своему назначению. Однако это было еще и удобным дополнением, поскольку именно это умение, — а также особая неприязнь к дозорным, — сделало Дракуля Михоука разыскиваемым преступником, вследствие чего его лицо теперь постоянно появлялось на плакатах, вывешиваемых в каждом порту. Для Багги увидеть портрет мечника было все равно что врезаться лицом в стену, не успев понять, что оступился — после нескольких недель поисков кандидата во плоти он никак не ожидал, что влюбится в фотографию. И какая же это была замечательная фотография! Юнга задавался вопросом, понимали ли дозорные, что с таким плакатом о вознаграждении большинство людей скорее захотят приударить за Охотником на Дозорных, чем донести на него: мечник излучал соблазн из каждой поры, не говоря уже о золотых глазах, которые смотрели прямо в объектив, словно давая понять, насколько Дракулю Михоуку плевать на его вознаграждение. Багги пожалел бедного фотографа, которому пришлось находиться так близко к такой красоте. Он горячее, чем ад. Черт, этот парень настолько фотогеничен, что, наверное, даже когда чихает, выглядит на снимках великолепно. Лучшей кандидатуры и придумать было нельзя. Шанкс был красив, был по-человечески доступно привлекателен, и выглядел как идеальный герой подросткового приключенческого романа, к тому же его притягательность отчасти объяснялась слишком большим количеством общих воспоминаний с Багги. В отличие от него Дракуль Михоук обладал эротическим очарованием, пьянящим, как аромат цветов, распускающихся в гуще тропического леса: бледная кожа и темные волосы, блестящие, как вороньи перья, сразу же напомнили Багги о ночи и, по ассоциации идей, совершенно автоматической в его возрасте, о постели и тех занятиях между взрослыми, о которых подросток еще не мог думать, не краснея. Да и как могло быть иначе? У юноши на фотографии был такой взгляд, какой бывает у художников, когда им нужно изобразить мрачного бога, похищающего девиц, или юного мага, столь же соблазнительного, сколь и мстительного — с таким магнетическим взглядом, возможно, Соколиные Глаза мог превращать людей в животных, хотя и не в буквальном смысле. Даже Багги, когда он наконец отвел взгляд от плаката, почувствовал себя менее невинным, чем за мгновение до этого. «Он выглядит как крутой парень!» — приговаривал Шанкс, ковыряя мизинцем ухо. «То, что он сидит на заднице у флота, — отличная верительная грамота, и я желаю ему убить как можно больше дозорных!» Багги не упустил горькой иронии: он создал противоядие против своей первой любви в тот самый момент, когда причина его страданий была на его стороне и даже хвалила Охотника на Дозорных. Юнга краем глаза наблюдал за своим другом, удивляясь тому, что тот не обратил внимания на потрясающую внешность мечника: казалось бы, какая нелепость — юноша мог посвятить свой интерес женщинам до такой степени, что совершенно не замечал мужской красоты! Но это было небольшим утешением. Значит, Шанкс не обратил бы на меня внимания, даже если бы я был каким-нибудь полубогом? Неужели я ничуть не искусил бы его? О. Ну кто же знал, что мой член может оказаться большей проблемой, чем бубон? Внимание Шанкса вскоре переключилось на другие плакаты, а Багги почувствовал, как невидимая сила тянет его взгляд обратно к фотографии Дракуля Михоука. Он не был уверен, что может понять, что именно всколыхнуло в нем это красивое лицо, и не был уверен, что когда-нибудь испытывал нечто подобное к своему лучшему другу, а если и испытывал, то теперь это чувство вдруг превратилось в нечто неузнаваемое. Если Шанкс олицетворял собой привычный комфорт, то Охотник на Дозорных был Неизвестностью с большой буквы Н. При одной только мысли об этом Багги вздрогнул, словно почувствовал, как что-то невидимое нависло над ним. Должно быть, потому что Охотник на Дозорных тоже внушал благоговейный страх, иначе какая еще причина могла заставить Багги почувствовать, что его сердце колотится в груди? Он знал, что не делает ничего плохого: его тайный план заслуживал только похвалы, ведь он защищал его дружбу с Шанксом. Тогда почему же ему казалось, что он изменяет своему парню? Ведь они не были парой! Рыжий юноша не любил его в ответ, поэтому он не мог ревновать или горевать из-за того, что упустил роман, которого никогда и не хотел. Да и этот другой парень ведь точно никогда не захочет меня. У него перехватило дыхание, как будто он проглотил большой глоток морской воды. Ч-Что?! Надо быть особым кретином, чтобы так волноваться! Он прекрасно понимал, что с таким парнем, как Охотник на Дозорных, у него нет никаких шансов: именно это и делало его план безупречным! На этот раз невозможность увидеть, как сбываются его романтические мечты, не помешает, потому что иллюзия будет слишком велика, чтобы спутать ее с реальностью. Дракуль Михоук даже не подозревал о существовании Багги, а потому не мог дать юноше ничего — ни крошек, ни целых пирогов, ни унизительного напоминания о том, что он слишком уродлив и жалок, чтобы заслужить право быть желанным. В свою очередь, юнга знал о мечнике так мало, что мог заполнять пробелы по своему усмотрению, наделяя прославленного незнакомца теми чертами характера и интересами, которые ему нравились: зацикливаться на сверхъестественной красоте было бы упрощением и портило бы удовольствие от увлечения мечтой. И все же неуверенность Багги оставалась опаснее песни сирены. Он поразительно красив, а я — урод! Хорошо, что наши пути никогда не пересекутся, и мне хотя бы не придется терпеть его отвращение! Оказаться под взглядом этих золотых глаз — значит разрушить весь план до основания, и тогда уже не придется возвращаться к сладким мечтам. Багги было бы неприятно расставаться со своей красивой вазой. Уже через несколько дней, несмотря на то что его воображение заработало с невероятным усердием, Багги начал подозревать, что этот мастер-план может в конце концов дать сбой. Пытаться выселить Шанкса из своего сознания и заменить его новым жильцом с еще более высокими и завидными качествами казалось примерно таким же мудрым, как рассчитывать выздороветь от отравления, вышибив себе мозги. Впрочем, если Багги и одумался, было уже слишком поздно: обаяние Михоука подействовало как тоник, и, возможно, потому что не встретило сопротивления, стекало с головы юнги прямиком к груди. Всякий раз, когда сомнения возвращались, чтобы заставить его чувствовать себя виноватым, Багги повторял про себя, как мантру, что делает это и ради Шанкса. В общем, хорошо, что у него наконец-то появилось что-то свое, без участия его друга. Рано или поздно влюбленность в мечника прошла бы, и к тому времени Багги уже давно оправился бы от своей неудачной первой любви. Не о чем было беспокоиться! Но тут случилось немыслимое. Буквально накануне вечером в таверне, где обедали пираты Роджера, появился Охотник на Дозорных, и его вымощенная золотом дорожка задела пыльную тропинку Багги. Шок от встречи с возлюбленным во плоти сыграл с юнгой странную шутку, раздув его обычное безрассудство до такой степени, что его можно было принять за храбрость: не задумываясь, Багги воспользовался силой Бара Бара но Ми, чтобы подслушать приватный разговор между мечником и капитаном Роджером. Хотя тема оказалась скучной — какой-то чертов дозорный, херня! — мальчик слушал голос Дракуля Михоука так, словно тот собирался открыть ему смысл жизни. Завороженный, он сосредоточился на каждом слове, а все остальные звуки растворились в бесполезном ничто. Когда Шанкс дотронулся до него, Багги в раздражении оттолкнул его руку: конечно же Рыжий должен был отвлечь его в такой момент! К сожалению, его реакция вызвала подозрения, и друг сразу же догадался, чем он занимается. Багги пробормотал извинения, не решаясь посмотреть собеседнику в глаза: он просто знал, что взгляд Шанкса тверд, как приговор. Это была преувеличенная реакция, ведь в прошлом Багги не раз использовал свою силу подобным образом. Если только… Он знает! Он догадался, что я шпионила за Михоуком, потому что мне нравятся мальчики! Боги, нет, пожалуйста, почему это должно было случиться именно сейчас? Я еще не готов! Багги ярко покраснел, желая убежать, хотя и знал, что это лишь временное решение: теперь, когда его друг узнал его секрет, столкновение с его судом было неизбежно, и молчание, застывшее между ними, было плохим знаком. Юнга не мог сделать ничего, кроме как сложить руки, защищаясь, и снова и снова бросать взгляд на другого юношу в ожидании конца. Даже ощущение того, что его левое ухо снова прилегает к голове, сошло на нет. Ожидание было более странным, чем тишина. Багги попытался успокоиться и сказал себе, что, даже если отношение к нему его друга изменилось в худшую сторону, сам Шанкс не мог превратиться в кого-то другого. Пусть он и бывал временами придурком, но золотое дитя Роджера, которого так легко было любить и которому капитан подарил свою соломенную шляпу, никогда бы не стал никого мучить. Даже Багги. По крайней мере, не сознательно. Поэтому юнга осмелился обратиться к своей первой любви. Гнев Шанкса, столь явный и ужасный, когда он заметил, что у Багги нет уха, сменился выражением, которое невозможно описать, несмотря на все прочитанные Багги книги. Его можно было бы принять за беспокойство, но это было бы бессмысленно: возможно, Багги был так напуган, что увидел в лице другого еще одно зеркало, в котором отразился сам; на мгновение он почти уловил оттенок грусти, но внезапное возвращение Роджера и мечника нарушило напряжение. Шанкс резко повернулся к ним. «Ах, да, - вспомнил Багги. — Дракуль Михоук — взрослый, а не… ребенок». В последний раз, когда они видели плакат с изображением мечника, несколько недель назад, его друг очень настойчиво говорил об этом: судя по его сухому тону, можно было подумать, что возраст Охотника на Дозорных — недостаток не менее постыдный, чем — опять же по словам Шанкса — его бакенбарды, которые Багги, напротив, считал крутыми и характерными. Кстати, с каких это пор быть взрослым стало плохо? Со своей стороны, юнга с нетерпением ждал, когда же он наконец станет мужчиной, потому что, может быть, тогда люди смогут не замечать его бубон: взросление было его последним шансом, чтобы его воспринимали всерьез, потому что, в отличие от детей, уродство взрослых мужчин можно было простить. Иногда набор обезображивающих шрамов или самая отвратительная кривизна могли сделать парня еще более запоминающимся, причем в хорошем смысле: Багги читал о нескольких пиратах, которые добились славы, несмотря на то что им не повезло с эстетикой. Такое случалось нечасто, и, безусловно, этим беднягам приходилось работать вдвое больше, но они добились своего. В общем, критика Шанкса с самого начала звучала странно: даже если бы Охотнику на Дозорных было, скажем, сорок, его слава все равно впечатляла. И он все равно был бы безумно сексуальным. Конечно, если бы фехтовальщику действительно было столько лет, Багги никогда бы не выбрал его в качестве вазы, потому что разница в возрасте в двадцать пять и более лет вызывала у него тошноту. Внезапная интуиция заставила его пересмотреть реакцию Шанкса. До этого момента Багги полагал, что его друг просто немного завидует Охотнику на Дозорных, который уже зашел так далеко в жизни, пока они еще были юнгами, однако Шанкс мог догадаться, что Багги заинтересовался Дракулем Михоуком и не одобрить его влюбленность в человека, который старше их на несколько лет. Мальчик сглотнул, не зная, как относиться к тому, что его первая любовь, возможно, хотела защитить его от влюбленности в парня, который был слишком стар для него. По крайней мере, он не презирает меня за то, что мне нравятся парни, я полагаю? Кроме парадоксальности, предполагаемые страхи Шанкса были бессмысленны: Багги не был экспертом, но мечник не выглядел для него двадцатипятилетним. Стоило ему перевести взгляд на Дракуля Михоука, как юнга вновь был пленен его красотой, настолько гипнотической, что она заставляла юношу возмущаться, когда ему приходилось моргать. Осторожность решила быть сукой и спрятаться еще раз, и Багги заговорил еще до того, как понял, что это могло быть ужасной идеей: — Сколько тебе лет? Инстинкт подсказывал ему, что неудачник вроде него не должен разговаривать с крутыми людьми, которые стоят настолько выше его, что кажутся пятном в небе. Вопросы, особенно личные, были, без сомнения, худшим выбором: комплимент был бы вполне приемлем, но, видимо, осторожность Багги была настолько сильным поклонником пряток, что его здравый смысл с трудом находил его, давая юнге время повторить — да, ты правильно понял! — вопрос. И все же Багги не почувствовал страха, даже когда Охотник на Дозорных заметил его: сердце снова забилось быстро, но с таким спокойствием, которое было музыкой, гимном азарту. — Мне девятнадцать. Между ними было всего четыре года разницы, но Багги поразило совсем другое: Дракуль Михоук, знаменитый вундеркинд с одной из самых высоких наград, смотрел ему в глаза. По-настоящему в глаза. Как будто проклятый бубон потерял свою магнитную силу или исчез с лица, исполнив давнее желание Багги! Юнга никогда не получал такой доброты от незнакомца, и, несомненно, тот факт, что парень был достаточно красив, чтобы заставить камни плакать, возводил это событие в ранг чуда. С тех пор как он наткнулся на объявление о вознаграждении, Багги часто ловил себя на том, что ему интересно, каков же на самом деле характер Охотника на Дозорных — он размышлял на эту тему из любопытства, одновременно наполняя вазу всеми качествами, которых ему не хватало, а также теми, которые позволили бы мечнику полюбить его в ответ. Например, слепоту. Стоп, нет, какого черта?! Надо сказать, что двусмысленные комплименты Шанкса не шли ни в какое сравнение с заниженной самооценкой Багги. Приложив усилия, Багги научился помнить, что его прекрасная ваза никогда не разобьется о реальность, поэтому он может представлять ее себе какой угодно. У него очень хорошо получалось: в конце концов, у него был большой опыт в воображении, ведь реальность иногда может быть враждебной средой обитания. Поэтому, когда Дракуль Михоук вошел в таверну, Багги пожалел, что не может стать невидимым, чтобы не оказаться даже в периферийном зрении этого удивительного существа. «Что мне делать, если он окажется высокомерным засранцем?! - спросил он себя, охваченный паникой, — Ты должен был остаться мечтой и исцелить меня!» Как и следовало ожидать, мечник пришел поговорить с Роджером. От такой близости со своим возлюбленным у юнги вспотели ладони: настоящий Охотник на Дозорных выглядел таким же уверенным в себе, как и его двойник из фантазий, без малейшего намека на высокомерие. То, что Багги подслушал, подтвердило, что на самом деле Ваза был даже лучше, чем он мог себе представить: например, по тому, как он говорил, было ясно, что он получил основательное образование и, возможно, некоторые из прочитанных им книг были посвящены мертвым языкам. Если я не буду осторожен, он может мне слишком понравиться. По правде говоря, то, что Дракуль Михоук посмотрел ему в глаза, было любезностью, сравнимой с coup de grace*. Хотя Багги с радостью затерялся бы в золотом взгляде мечника на несколько часов, его уход был почти облегчением. Точно так же пришлось бороться с внезапной сонливостью Шанкса, чтобы отвлечься от всех мыслей, которые будоражил Охотник на Дозорных. И все же, как только Багги скользнул под одеяло, масштаб произошедшего в таверне обрушился на него тяжелыми волнами, словно летняя гроза, и он смог заснуть только для того, чтобы врываться в сон и просыпаться снова и снова, пока не наступил рассвет. Да, с рассудком у Багги были проблемы: он слишком хорошо зацикливался на мелких деталях, слишком привязывался к воспоминаниям, был слишком зорким без всякой пользы. Выйдя из оцепенения, он протяжно вздохнул, пытаясь понять, стоит ли ему сопротивляться навалившейся на него усталости или попытаться убедить Рэйли, что ему нужно еще пару часов полежать в постели. Это было мимолетное сомнение, потому что тут же его мысли стремительно вернулись к тому, что мучило его всю ночь. Дракулю Михоуку. Шанксу. А между ними, вечно все портящая, жажда ласки Багги. Я думаю… Я думаю, что мне пиздец. — Я слышу твои мысли, Багс. Мальчик слишком устал, чтобы испугаться, поэтому невнятный голос его друга вызвал лишь легкую дрожь по позвоночнику. Свернувшись калачиком под простыней, Шанкс повернулся к другу спиной; Багги был рад, что тот не видит его лица: кто знает, о чем еще он мог бы догадаться в противном случае? — И тебе доброе утро, Шанкс. Рад, что ты наконец проснулся. Послышался слабый вздох, но кокон не шелохнулся. — Который час? — Не волнуйся, еще не рассвело. Рэйли еще рано будить нас. Шанкс удовлетворенно хмыкнул. Потом сказал: — Звучишь устало. — Ну, боюсь, что и ты уже израсходовал мою долю сна, — хихинул Багги. — О? — на этот раз Багги почувствовал, как зашевелились шестеренки в голове его друга, но это длилось всего несколько секунд. — Ты думал о нем? Если и существовал правильный ответ, который можно дать любимому человеку, когда он спрашивает тебя о другом парне, который, возможно, начал тебе слишком сильно нравиться, Багги его не знал. Да, потому что мне нужно перестать думать о тебе. — Я много, о чем думал. — Так это да, — настаивал Шанкс, который несмотря на то, что его голос говорил об обратном, был уже более проницателен, чем Багги был готов воспринимать сейчас; однако прятаться за стеной молчания было невозможно, а откладывать происходящее было пустой тратой времени. Мне не нужно произносить часовую речь, объясняя ему почему и зачем. Я могу просто сказать «да», и ему придется с этим смириться. Но из его уст вырвался еще один вопрос: — Тебе противно? — пробормотал он. — То… то, что мне типа нравятся мальчики. Надеюсь, что, по крайней мере, ты запомнишь, что мне нравится кто-то другой, как ты уже знаешь. У тебя нет причин бояться, что я могу к тебе приставать, или быть со мной злым. Мы в безопасности, Шанкс. Мой гениальный план сработал. Короткий сухой смешок, и кокон раскрылся: Шанкс выбрался из-под одеяла и повернулся к своему другу, предпочитающему продолжать смотреть на свои руки, покоящиеся на его коленях. — Нет, Багги. Абсолютно, — мальчик провел рукой по лицу и взъерошенным волосам, почти не зная, как продолжить. — Ты никогда не будешь мне противен и… — его рука снова упала на одеяло, — Меня не волнует, что тебе нравятся мальчики. По тону Багги мог бы поклясться, что Шанкс улыбается, но он был трусом и потому не поднял глаз. Он должно быть ошибся: его друг не мог быть таким спокойным и сочувствующим, не для чего-то столь важного, не после вчерашней ночи и целой жизни комментариев «а-ля Шанкс». Багги хотел бы задать больше вопросов, настоять и проверить своего друга, чтобы узнать, были ли его слова пустыми или нет. Серьёзно, Шанкс? Ты имеешь в виду, что останешься рядом со мной, и, между нами, ничего не изменится? Что мы, по-твоему, все еще можем делить эту постель, не чувствуя себя на ней как на раскаленном гриле? Ты всё ещё будешь обнимать меня и держать меня за руку без единого сомнения, когда-либо заставляющего тебя колебаться? Или мы отдалимся друг от друга, может быть, медленно, так, чтобы ты смог обвинить в этом что-то другое, и в конце концов уйти, а я буду скучать по всему, что у меня было, даже по твоим дерьмовым комплиментам? — Хорошо. Спасибо, — пробормотал он. — Просто… Я так и знал! — Дракуль Михоук, — драматично вздохнул Шанкс. — Что? О, — Багги закатил глаза, но, по крайней мере, напряжение, казалось, спало. — Я знаю, что ты скажешь: он не моего уровня. Ну, мой друг, можешь не беспокоиться, потому что я и сам догадался об этом с самого начала. О, какая милая ирония, что Шанкс, из всех людей, указал Багги, что Охотник на Дозорных был всего лишь несбыточной мечтой! Юнга наверняка катался бы по полу от смеха до боли в животе, если бы только космическая шутка была адресована кому-то другому. Ты должно быть считаешь меня безнадежно глупым, Рыжий, раз веришь, что я не знаю наизусть свои пределы. Он Охотник на Дозорных, ну и что? Ничего особенного. Он просто еще один парень, с которым у меня ничего не выйдет. — Ты заслуживаешь кого-то получше. Юнга повернулся так резко, что его голова едва не оторвалась от шеи. Багги уставился на своего друга широко раскрытыми глазами, сжав челюсти, словно его сильно ударило током. Какого хрена Шанкс посмел сказать такое, и с каких это пор он стал так хорошо лгать? Его лицо представляло собой такую ​​искусно сделанную маску серьезности, что было почти невозможно понять, шутит ли он. Несколько стуков в дверь заставили Шанкса вздрогнуть, но Багги замер, окаменев от услышанного. «Неважно, — подумал он. — Я ведь на самом деле не влюблен в Охотника на Дозорных, так что Шанкс может издеваться надо мной сколько угодно. Пусть себе развлекается! Он — идиот, что не может уловить и намека!» Другие мысли накладывались на первые, образуя своего рода полифоническую песню. Шанкс ничего не знает о моем плане с вазой, и что весь этот беспорядок ради него… Он думает, что я впервые влюбился, но не упускает возможности подразнить меня, говоря, что я заслуживаю кого получше! Получше кого?! Парня, который выглядит как некто из мокрого сна и имеет награду, с которой я никогда не сравнюсь, даже если проживу сотню лет?! Рэйли вошел в каюту с яркой улыбкой и «Доброе утро!». Он, казалось, был удивлен, обнаружив, что Шанкс проснулся, и сразу же почувствовал некоторое напряжение между двумя юнгами: — Надеюсь, я не помешал! Шанкс хотел ответить, но Багги перебил его: — Конечно, нет. — Отлично! — Сказал первый помощник, но его улыбка каким-то образом стала шире… и понимающей. — Шанкс, я рад, что твой прекрасный сон наконец закончился, потому что мне нужно поговорить с тобой. — А? — Рыжий юноша все еще смотрел на своего друга в замешательстве, но встряхнулся и добавил: — К-конечно, Рэйли. В любое время. — Сейчас было бы просто замечательно. В конце концов, нет времени лучше, чем настоящее! — Воскликнул пират, его улыбка дрогнула, когда он заметил, что Шанкс выглядел обеспокоенным, будто у него действительно были какие-то тайные планы, а Рэйли только что их разрушил. Подозрения превратились в уверенность, когда Багги, тихо и опустив голову, встал с кровати и схватил свою одежду. Значит, я был прав: я что-то прервал! Ну, теперь им придется отложить это, но что значит немного подождать, когда ты так молод и влюблен? В этот момент в дверь просунулась голова Таро: — Багги, капитан хочет поговорить с тобой в своей каюте! — Извините?! — воскликнул Рэйли, напугав Таро, в то время как позади него Шанкс уже протестовал: — Эй, мы ничего плохого не сделали! — По крайней мере, не в этот раз! — Признал первый помощник, но его взгляд стал серьезным. — Все в порядке, дети, вы не влипли. «А вот Роджер точно!» — подумал он, глядя, как уходит юнга. Успокоение оставило Багги равнодушным, как и знание того, что Роджер ждет его для личной беседы: он не чувствовал ни капли любопытства или волнения, потому что его разум все еще был сосредоточен на словах Шанкса. Сжав кулаки по бокам, юнга направился к каюте капитана, не отвечая на приветствия членов экипажа, мимо которых он проходил по палубе. Я что, его личное посмешище?! Я что, настолько вдохновляю, что он не может удержаться и не пошутить над тем, в кого я черт возьми втрескался? Он же мой лучший блять друг! Его внутренний голос перешел в крик, вызвавший эхо. А он…? Еще…? Действительно? Возможно, Охотник на Дозорных на самом деле был плохим выбором, размышлял Багги, поскольку неуверенность в себе уже осаждала его с легкостью профессионала. Он взлетел слишком высоко, когда ему было бы лучше выбрать симпатичную, но более скромную вазу. Кто-то, кто может быть правдоподобен как мой потенциальный парень…? Черт нет! Какое право имеет этот придурок решать, кто мне может нравиться, а кто нет?! Он что, ожидал, что я буду… черт возьми, скромным или что-то в этом роде и соглашусь на кого-то… кого-то вроде… Он застыл прямо перед дверью каюты, его взгляд остекленел. Кого-то вроде меня. А он был уродлив, с этим странным лицом, которое внушало разные неверные впечатления, прежде чем Багги смог показать, кем он был на самом деле. Подумать только, а ведь он любил бы Шанкса, даже если бы тот потерял свою красоту! Этот высокомерный кусок дерьма думает, что он такой смешной, но он так, так неправ! Угадай что, Рыжий? Даже если он никогда не захочет меня, по крайней мере Дракуль Михоук увидел меня! Такой парень, как он, черт возьми, разглядел меня, всего меня, а не только мой нос! Что ты можешь сказать об этом, а? Прежде чем его гнев успел вырасти настолько, чтобы заставить его поддаться желанию вернуться и ударить Шанкса, Багги поднял руку и постучал в дверь. Мгновение спустя он услышал, как Роджер пригласил его войти. — О, вот и ты! Иди сюда, малыш, садись и… — капитан замолчал, заметив выражение лица юнги. — Багги, расслабься. Я позвал тебя не для того, чтобы ругать. В таком случае Шанкс тоже был бы здесь, как думаешь? Роджер рассмеялся над собственной шуткой, но лицо пацана оставалось напряженным. Пират неловко кашлянул, гадая, что, черт возьми, уже произошло между двумя юнгами в такой ранний час, но решил отложить любые вопросы на потом: разговор, который ему предстояло вести, был достаточно деликатным, чтобы заставить его нервничать. Когда Багги сел перед ним, Роджер ободряюще улыбнулся ему: — На самом деле, немного кажется будто Шанкс здесь с нами, понимаешь? — Извините, не понимаю, — моргнул Багги и посмотрел капитану в глаза, сбитый с толку. — Ну, видишь ли… Полчаса спустя Роджер почувствовал, что может вздохнуть с облегчением, как после плавания по опасному участку моря. Он был весьма горд собой: ему удалось сообщить новость, потеряв ход мыслей только один раз, а Багги был милейшим ангелом, таким внимательным и тихим! Возможно, была доля правды в том, что говорил его старый наставник: один ребенок как ребенок, а больше, чем один — уже стая. — Итак… — наконец сказал юнга, — у Шанкса есть воля. — Точно! — Воскликнул Роджер, но его улыбка застыла, когда он заметил пустое выражение лица Багги. Черт! Новости его расстроили, как я и предполагал… но будь я проклят, если не смогу придумать способ его подбодрить! Ложь была исключена: Роджер предпочел бы отрезать усы и приклеить их на лоб, чем обманывать мальчика, говоря ему, что, возможно, однажды настанет его очередь, потому что воли непредсказуемы и иногда они проявляются даже у людей в среднем возрасте. Он мог бы сказать именно это: в конце концов, через пару лет, максимум через три, разбираться с последствиями лжи будет болью в заднице Рэйли, а не его. И все же, это было не в духе Роджера, обманывать невинного, особенно такого хрупкого, как Багги: ложь, чтобы унять его зависть сейчас, только вызовет большие проблемы позже. — Ты должен понимать, что Шанксу предстоит пройти через очень важный этап: ему придется много работать, чтобы научиться использовать волю, и безусловно, ему бы очень помогло, если бы ты мог… — О, он справится, — прервал его Багги; улыбка, появившаяся на его губах, была такой слабой, что Роджеру не нужно было проверять, касается ли она глаз. — Я уверен, что Шанкс в мгновение ока выучит все, что нужно знать пользователю воли. В конце концов, он ведь ваш золотой ребенок, не так ли? — Э… что? — нахмурился пират. Багги кивнул сам себе, как будто это был достаточный ответ: — Могу ли я теперь уйти, капитан? Лучше всего было бы сказать Багги остаться и объясниться, возможно, немного настоять, пока юнга не откроется ему. Пират знал все это и даже несколько правильных слов, которые он должен был сказать, например: «Не нужно стыдиться, если ты завидуешь» или что-то в этом роде. К сожалению, это была только теория, в то время как на практике Роджер не был так хорош, как Рэйли в таких ситуациях, и теперь он жалел, что не послушал первого помощника. Сказать: «А ну стоять и живо все выкладывай, пацан» — было легкой частью: Роджера нервировало то, что будет потом. А что, если Багги задаст вопросы, на которые пират не сможет ответить? — Конечно, — стыдясь немедленного облегчения, которое он почувствовал, сказал Роджер. И затем, когда юнга собирался открыть дверь, он поспешно добавил: — Мы могли бы поговорить еще раз, Багги. Может быть, позже. Или в другой день… но только если ты этого хочешь. Багги пожал плечами, опустил голову: — Ладно, — ответил он еле слышным голосом и вышел. Они оба знали, что он найдет хорошее место, где сможет спрятаться и поплакать.