Правило игры

Мелисса, достав из кошелька почти пустую пачку сигарет, закинула ногу на ногу. Закурила, сидя на стульчике возле туалетного стола.   Унылый взгляд пробежал по вещам, что были разбросаны возле кровати. Ну и пусть. Мелисса опустилась на спинку стула и прикрыла глаза, попутно сделав долгую затяжку.  Всё таки, она спокойна. Всё таки, она не настолько уж сильно и переживает.  С долгую минуту поразмыслив, она потушила сигарету о тыльную сторону руки. Это резкое и горячее прикосновение почти что разогнало её сомнения, и она поднялась, дабы выбросить окурок в окно. Ставни распахнулись, и Мелисса увидела до жути знакомую картину здешних мест: непростительно большой отрывок земли с редкими кустами, что был окружен узористым забором, который в солнечную погоду сиял всем своим разнообразием красок; дальше — густой лес, покрытый снегом и таинственный негостеприимством; и её любимое — холмы, что сейчас казались лишь размытым пятном на фоне могучих деревьев, но летом, когда холмы зеленели, пейзаж становился настолько объемным, что даже Мелисса не в силах была его зарисовать.   Но сейчас, зимой, это всё превратилось в... в плоскую паутину на стене, обрывки которой настырно лезут в глаза. Она очень хочет весны, хочет весны в декабре! Взгляд снова перескочил на гору вещей. Мелисса чихнула, — надо думать, в этом виновна пыль. Она всегда пыталась привнести в свою комнату нечто необычное, и пыль была весьма ей в этом помогала. Да, есть домовики, но убираются они весьма специфично, то и дело забывая о втором, да чиста отделывая первое. Может только Добби делал всё равноценно, но его уже несколько месяцев здесь нет.  Однако Мелисса не замечала этого, не чувствуя даже контраста между одним и вторым, убежденная, что она — нечто бо́льшое, чем просто комната.  Эти детали — незавинченный колпачок духов, приоткрытая форточка в самую мерзлую погоду, криво лежащая подушка, то и дело падающию книги с полки — мама предпочитала не замечать, хотя бы потому, что конкретные претензии на языке не вертелись, открывая волю пустому возмущению.   Да Мелисса и сама их не особо примечала, занятая в основном тем, что происходит на улице, либо тем, что происходит конкретно внутри. Нарочно не замечала этих стен. Но сейчас нужно убраться. Закрыть глаза на свою отчужденность и просто убраться. Иначе влетит. Духи, увлажняющий крем и ещё какие то мелочи — на туалетный столик, что, по убеждениям Нарциссы, должен быть у каждой юной девушки.    Одежду в первый шкаф, у кровати, поскольку во втором, у окна, лежат праздничные или не особо нужные юбки и платья.  Всякое учебное на стол, что тоже стоит у окна, только с противоположной стороны. Остальное — на полки над кроватью.   Однако сигареты, что спрятаны сейчас в пустом кошелке, она положит под подушку... Чтобы не отняли. Вяло, после проделанной работы, Мелисса наконец-то улеглась на кровать.   Зарывшись под одеяло, она наблюдала за томным падением снежинок. С кровати было видно только небо, занавешенное облаками, и потому она была спокойна, не ощущая ещё большей вялости от вида зимних пейзажей. Одеяло тоже, так же, как и погода, так же, как и её вьющиеся волосы, было белым... Белый, белый, белый... Он даже хуже, чем синий. Она устало перевернулась на бок, укрывая себя поплотнее и прикрывая устало веки.   Её профиль на этом фоне выглядел как никогда четко: острый носик, потрескавшиеся губы, четкие скулы, подбородок и такие же четкие, но аккуратные в своём размере, уши, которые резко контрастировали с несимметричными волосами, похожим на сугробы. И бледное лицо, которое могут оживить лишь глаза, что сейчас устало дремлют.    — Мелисса, — прозвучало сквозь скрип отворяемой двери,  — Мелисса, живо просыпайся!   Глаза сами собой лениво распахнулись. Первое, что пристало их взору, была пыльного цвета стена, обрамлённая цветочными узорами.   Уныло разглядев очередной лепесток этого узора, Мелисса перевернулась на спину. Кто-то хватает её за запястье и изо всех сил тянет на себя.   — Мелисса, какого дьявола?!  — Чего тебе? — откровенно удивилась она, увидев на лице брата настоящую злость. — Дура, — прошептал он, отпуская её руку и нервно отходя к окну.   Мелисса, взъерошив волосы, подняла взгляд на настенные часы, так и застыв, не опустив руки обратно на покрывало.   Те полчаса, что им дали чтобы разложить вещи, прошли час назад. Обед закончился десять минут назад... По ощущениям закончилось уже вообще всё, хотя это «всё» даже и не начиналось.   За окном заметно потемнело, поэтому в комнате стоял синий полумрак. Снег перестал идти и небо стало чистым-пречистым, открывая простор на те далекие и зловещие холмы, о которых она недавно думала. В последний раз Мелисса запомнила их оранжево-зелеными, точно заброшенными. Тогда стояла ранняя осень, почти август. Сейчас же они постарели и окрепли, превратившись в грозных великанов из детских книжек.   — Я... проспала? — на одном дыхании выпалила Мелисса, широко распахнув глаза и устремив их на Драко.   — Как видишь, — фыркнул он, беря со стола расческу и кидая её сестре. — Причешись хоть. И пойдем.   — Куда? Выходить только через два часа! — Поговорить с тобой хотят, дуреха.  — Кто?..  — Да так, отец. Ну ты его знаешь. Давай, давай, резвее.   Мелисса обомлела, раскрыв глаза ещё шире. Поговорить с отцом прямо сейчас? Она просто-напросто не готова! Ещё раз глянув на чистое, почти что черное небо, она повалилась обратно на подушки, издав отчаянный и хриплый стон.  — Нет! Только не сейчас! — Она укуталась в одеяло с головой, закрыв глаза.   — Ты что, издеваешься что ли? Вставай — живо!   Мелисса и без него понимала, насколько это глупо и нелепо, но перестать драматизировать ситуацию она тоже не могла. — Нет! — истерически шепнула она.   — Переоденься и причешись — я буду ждать за дверью. — Понимая, что она не сможет игнорировать это безразличие, он вышел, громко хлопнув дверью, тем самым ставя точку.   Но Мелисса чувствовала — это только запятая.   Она вынырнула из-под одеяла. Кожа покрылась мурашками от резкой перемены температуры.   Ощущая тошноту в горле, Мелисса поднялась, уже чисто физически ощущая свою неустойчивость. В глазах потемнело и она ухватилась за край кровати. Словно в море, словно на корабле, попавшем в шторм. Темнота размылась, и Мелисса прошла к туалетному столику. Она взяла расческу и провела ею по волосам, ощущая ещё большую головную боль.   Она переодела уличное платье на домашнее и нацепилп черные туфли, дабы добавить этому образу большей элегантности.   Два неуверенных шага к двери, и Мелисса снова растеряна. Отец ни слова не сказал, пока они добирались домой. Она, буквально мечтавшая последние несколько дней чтобы это комок ожидания развязался, больше не в силах слушать это молчание. И неужели снова ничего? Почему они вообще все такие молчаливые?   И, словно в ответ на её вопрос, в дверь раздался сдержанный стук.   — Иду! — крикнула Мелисса, и наконец-то вышла из комнаты.     На втором этаже, на этаже, где находится Мелиссина комната, всегда стояла темень, нарушаемая лишь теплым светом настенных свечей. Ковер, покрытый треугольными узорами, приятно отдавал в глазах зеленым — хоть какое-нибудь разнообразие среди черных стен! — Шустрее — и так всех задерживаешь, —  едко шепнул брат, прихватив сестру за локоть.   Она не ответила, удивленная. Мелисса, уж извините, не маленькая девочка, которую в соображениях безопасности нужно придерживать за ручку! Но Драко, видимо, имел своё мнение на этот счет. Их тихие шаги дребезгом казались в безмолвии темных стен. С каждым новым шагов Мелисса чувствовала — напряжение нарастает. Пропустив лестничный проем, который вел наверх, в Центральный зал, Драко завернул вглубь, к лестнице, что вела на первый этаж. — Мы куда? Разве не наверх?.. — вымолвила Мелисса, останавливаясь. Она надеялась, что разговор пройдет за обеденным столом, где она наконец то и перекусит. — В кабинет, — спокойно ответил Драко, своим тоном окончательно выбивая Мелиссу из колеи.   — В кабинет?.. Это загадочное место всегда было запретной территорией, на которую смеет ступать только нога взрослых, да и то не всех. Рабочий кабинет отца был самым серьезным и пугающим местом во всем доме. Мелисса ни разу там не была. Ни разу! Всё перевернулось вверх ногами, и Мелисса была уязвлена этой переменой. Существовала четкая и неизменная схема, и в этом доме всё случалось только по этому уже расписаному сценарию. А сейчас? Кто теперь её остановит, если человек, который делал это раньше, тянет её в эту самую бездну?  Не успела она оглянуться, как перед носом возникла дверь. Где-то в спину её подталкивает брат, уставший терпеть сестринское упрямство, хотя прекрасно понимал его корни.   Какая же эта дверь, на самом деле, мрачная: квадратный узор во всю длину, обрамлённый аккуратным вырезом, — точно черствый кусок хлеба... Мелисса опасливо подняла дрожащую руку и два раза тихонько постучала — таковы правила.   Две секунды, и ответ:   — Войдите. — Мелисса не может слышать этот голос. Она не может. Лучше тишина — в тишине нет холода, в тишине есть только пустота, а в этой стали слишком много всего — злость, гордость, разочарование и... решительность. Самое неприятное свойство этого голоса. Мелисса ни за что не признает, что привыкла к этому тону, ведь это так противно! Её, Мелиссу, не исправит никто, как бы не был решителен! Но здесь она уже не так уверенна, и эта неуверенность убивала её.  Неужто она настолько слаба?.. Сильный человек поступил бы иначе — он бы шел до конца.   Что она скажет отцу, если даже дверь открыть не в силах? На что она вообще надеялась?  И глаза больше не горят жизнью, они потухли благодаря робости. Широко распахнув их, Мелисса смотрела на свою тонкую руку, что повисла на дверной ручке. — Войдите, — ещё более настойчиво. И Мелисса боязливо толкает дверь.   Духота камина, незанавешенное окно, выдающее весь мрак погоды, истертый синий ковер и приглушенное освещение, стол из темного дерева, стоящий в ближнем, к двери, углу, — все детали обрушиваются на Мелиссу лавиной. Она слишком давно мечтала узнать, что таится за закрытой дверью, чтобы вот так, в один напряженный миг, наконец-то раскрыть тайну.   Сделав два очень аккуратных шага, Мелисса спрятала взгляд. Застенчивость переполняет легкие. Трудно дышать. Она не может.  Не может, но через силу встречается глазами с отцом. По спине в миг пробегает волна дрожи, потому что такого она прежде ещё не видела. Она видела разочарование, безразличие, неудовлетворение... И сейчас она поняла, в чем разница. Сейчас она поняла, что значит слово — злость. В голове зажужжало, пока отец поднимался со стула. И Мелисса даже не сразу заметила присутствия матери, что стояла у левого края стола. Волосы её были заколоты в низкий пучок, руки сложены на груди и взгляд выдавал напряжение, что, в большинстве своём, было направлено именно на мужа.   — Спасибо, Драко, — коротко поблагодарил Люциус сына, бросив на того взгляд. Мелисса не видела, что сделал в свою очередь Драко — может, кивнул, может, улыбнулся, — но ей так захотелось оказаться на его месте... — А теперь ты, Мелисса, — стальным образом выделяя имя, Люциус снова глянул на неё. Прежде чем приступить к выговору, он поджег сигару. Мелисса коротко мотнула головой. В горле возникала жажда, пока дым медленно разлетался по комнате. И ведь отец даже не додумался открыть окно, уменьшив тем самым и напор сладостного дыма, и тягучую духоту камина. Может, специально? Может, он хочет выдать её увлечение сигаретами споличным? Но Мелисса и сама была готова выдать всю правду. Без лишних слов. — Ты мне напоминаешь кое-кого, — продолжал Люциус с таким же холодом. Нарцисса устремила на него предостерегающий взгляд. — Раньше, когда я только-только окончил школу и был поставлен вопрос о моей дальнейшей жизни, я на тот момент уже достаточно близко был знаком с твоей матерью, чтобы полагать, что именно она станет моей невестой. И в первый из моих многочисленных визитов я столкнулся — точнее, я уверен, она специально столкнулась со мной — в общем, тогда я познакомился с Андромедой Блэк, которая произвела на меня глубокое и, на самом деле, очень сомнительное впечатление... Нарцисса глубоко вздохнула, явно пытаясь смириться с неизбежным. Люциус не обращал на это внимания. Он продолжил:   — Она меня сразу же невзлюбила — посчитала меня слишком эгоистичным, видите ли. Она мне тоже, стоит признать, не понравилась, потому что вела она себя слишком... вольно. Особенно тогда, когда контролировать этого никто не мог — в Хогвартсе, к примеру. Мои опасения на её счет оправдались почти сразу же — спустя месяц она сбежала с этим... маггловским отпрыском. — Люциус, — прошептала Нарцисса, — я же просила...  — Мне никогда не нравились девочки с таким настырным нравом... Особенно девочки, поступившие на Гриффиндор. Я верил в твою расчетливость, но видимо зря — ты такая же самолюбивая, как она. Такая же гордая. Он кинул докуренную сигару в пепельницу, замолчав.   Мелисса тоже молчала, не особо понимая, что он хочет от неё услышать в ответ. Как бы её это не возмущало, не выводило из себя, она не понимала. десять секунд — Мелисса считала — и молчание прервалось:   — Мелисса, — вздохнула Нарцисса, — всё дело исключительно в твоем поведении... Мелисса с нескрываемой озадаченностью глянула на мать. Нарцисса теперь была отнюдь не грозной, не холодной или безразличной, а измотанной. В блеске её слез, которые сияли огнем в теплоте камина, не было вопроса, не было жажды ответа, была лишь усталость. Мелисса не понимала, что за сценарий был написан для этой сцены. Она не знала, что должна говорить. Но её избавили о молчания: — Извинись перед братом за то, что ударила его, — бесстрастно произнес Люциус, и Мелиссу словно обожгло. — Я не буду извиняться, — процедила Мелисса, делая короткий шаг назад, к двери. — Нет. Он сам виноват. Мелисса поняла, что больше не хочет лгать. — Если я сказал, ты должна извиниться, — проговорил Люциус, сделав отнюдь неаккуратный шаг в её сторону. Мелиссу поразила такая волна смеха, что она поперхнулась воздухом. Быстро оглядев всех, стоящих здесь, она невольно расхохоталась в голос.   — Мелисса! — шикнула Нарцисса, быстро хватая ту за запястье.   Но Мелисса, напрочь потеряв связь с реальностью, пригнулась, обнимая себя одной рукой за живот.   — Мелисса, — настоящая сталь, вынуждавшая поднять взгляд. По коже прошла очередная дрожь. Она поднимает, и поднимает искренне желая узнать, что он скажет на этот раз.  — Мне кажется, я начал не с того места, и ты не понимаешь, какой вопрос я поставил. Мне плевать, что твориться в твоей голове, но то, что ты творишь вокруг себя, вынуждает меня принять меры. Если ты не прекратишь своё ребячество с гиппогрифом, попытками строить против меня «заговоры» и глупые интрижки с однокурсниками, которые отвлекают тебя от учебы, я приму крайние меры. Но ты исправишься. Глупцы, глупцы, глупцы! — Доброго вечера, — бросает Мелисса, вырывая запястье из руки матери и делая три быстрых шага назад, к двери.   — Вернулась обратно. — Мелиссе всё равно, и она распахивает дверь. — Я сказал: вернулась обратно.  Она оборачивается. Останавливается в дверном проеме, усмирив порыв уйти.  — А что, если я просто уйду? — задала она вопрос, на который ответа услышать не ожидала. — Уходи, — с некой насмешкой повисло в дальнейшей тишине. И только дверь печально скрипнула, скрывая Мелиссу в темноте коридора.    Она бежала, рискуя споткнуться. Но ей было всё равно. Кое-что надломилось внутри, и Мелисса знала — как прежде уже не будет. Нет эйфории, нет блеска в глазах и свободы. Мысли потеряли ясность. Мелисса ждала большего. В худшую, в лучшую сторону — всё равно.  Внутренности скрутило ледяным стыдом. Лучше бы она была поскромнее. Лучше бы она вообще не появлялась в этом кабинете. Лучше бы не пошла. Пусть она бы упустила все возможности и заперла себя в ржавой клетке, в которой через год уже заведутся червяки и начнут вить свои гнезда птицы, но только не море, по которому, сквозь тошноту, нужно плыть на лодочке. Одной.  И всё качается томно, без бурь или яркого солнца, без крика чаек или бульканья рыб — в тишине.   В клетку могли прийти гости, что успокаивали бы горестное сожаление звоном чашек и глупыми разговорами по вечерам, а на лодке нужно держать равновесие, не отвлекаясь на это «ничего».  Гости бы смешили или огорчали Мелиссу своим поведением, а в тишине огорчаться она будет только себе и бесконечности течения.   В клетке она несет пользу другим, а на лодке должна работать только на себя.   Там она одна и уж точно никому не нужна.   Открыв дверь в свою комнату, Мелисса вновь застыла в дверном проеме.   Страшно осознавать, сколько всего, на самом деле, храниться здесь. Почему она поняла это только сейчас? Ощущения убегали сквозь пальцы, стекая на коричневый паркет и перемешиваясь с наигранной красотой этого места. Снова вода, снова с водой всё утекает.   Мелисса сделала несколько аккуратных шагов, боясь налететь на кровать или же споткнуться о ковер. Боится, хотя помнит их расположение наизусть. Словно первый раз зашла в эту комнату.     Легкий стук каблуков зазвучал в коридоре, и Мелисса оторвала взгляд от манящего пламени свечи.   Дверь порывисто отворилась и в комнату вошла слегка взъерошенная мама. Она молча прошла ко второму шкафу, у окна, и легким движением распахнула его, хмуро оглядывая содержимое.   — Почему ты молчишь? — спокойно спросила Мелисса, тут же пожалев, что подала голос. Мелисса сидела к матери спиной, и потому не видела равнодушия на её лице. Ей казалось, что снова вспылит сцена, несмотря на то, что сил у неё уже не осталось. Молчание.   Мелисса хотела уже было продолжить, но на колени прилетело нежно-голубое платье, местами покрытое блестками, а местами блестящее только своей девственной чистотой. Именно то, что нужно на Рождество.   — Наденешь это, — мрачно произнесла Нарцисса. — С волосами разберется Верта. Чтобы была в Гостиной через час.   — Я не поеду, — прошептала Мелисса, разглядывая платье на своим коленях. — Я не могу...  — Не болтай глупостей. Поедут все.   — Нет, — ещё тише прошептала она, ощущая как начинает дрожать голос. — Мам, я не хочу видеть их. Они... мерзкие.   Кто такие «они» Нарцисса прекрасно понимала, и даже согласилась с дальнейшим определением где-то в глубине души, но на поверхности всё равно плавала непреклонность и измученность.   — В Гостиной через час, — твердо сказала она, резко отворачиваясь и делая шаг к двери.  — Мам! — окликнула её Мелисса, которая уже изнемогала от вечернего одиночества. — Мне страшно...  Нарцисса так же резко обернулась, с явным недоверием взирая на дочь.  — Что? — Мне... Страшно. Можно я с тобой пойду? — это был не вопрос, это не являлось утверждением, это была мольба, где никаких интонаций, кроме наивного страха, больше нет. Мелиссе чудилось, словно древние призраки этого места, души почтенных предков решили измучить её до смерти, наказать за то, что она осквернила их память мыслями, чувствами, действиями, словами и собственным существованием. Мелиссе хотелось быть рядом с кем-то.  Нарцисса сделала несколько шагов назад, останавливаясь напротив дочери. Мелисса смотрела на неё широко открытыми глазами, в которых видны были все её опасения... Всё таки, Симус был прав — слишком уж они её выдают.   Нарцисса недолго ещё с недоверием глядела на дочь. В тишине раздался звон удара, что резко сошел на нет, снова спрятавшись во мгле.   — Мам, — шепнула Мелисса, прикладывая ладонь к щеке. Она была слишком обессилена, чтобы сопротивляться. Да она и не хотела. Пусть. Всё равно забудется. Рука Нарциссы так и повисла в воздухе.    *    *    *    Шумно, людно и бездушно. Безвкусные украшения на стенах; бессмысленные разговоры в углах; молодые, которые пытаются влиться в разговорные круги взрослых; толстые дяденьки, бестолку пьющие алкоголь... Мелисса стояла в уголке, за темно-синей занавеской у балкончика. Быть может, она и хотела бы с кем-нибудь поговорить, но придерживаться подобающей роли при этом точно не сумеет, и потому ей оставалось только прятаться. — Вот болваны, — прошептала Мелисса, разглядывая какого-то пухлого мальчишку.   Она презирала эту толпу, боялась её и вместе с тем завидовала такому веселью. Мелиссе хотелось сделать что-нибудь, возможно даже, сделать нечто правильное и почтительное, но теперь она точно не могла себе такого позволить. Её отругают ещё больше, её присутствие вызовет у родителей лишь молчание. Ведь Мелисса знала, что это веселье как мыльный пузырь: одно неловкое движение, и оп — всё!   Мелисса отыскала взглядом отца, пытаясь побороть в себе страх. Он разговаривал с каким-то мужчиной. Наверное, это сотрудник отдела по вопросам образования. Мелисса его знала — видела когда-то очень давно. За это время он пополнел и обзавелся дорогими часами, которые блистали в свете люстр так, что их можно было разглядеть даже с расстояния.   Помимо часов на нём были глупого вида очки, что увеличивали его глаза в раз в десят. Насколько Мелисса слышала, лет семь назад его карьера пошла на взлет, но, став начальником отдела, он растерял былую хватку и его сместили обратно, на какую-то скромную должность. Но он продолжал вести себя как важная персона. Таким его и воспринимали. И как только Мелисса всё помнит? Но вот его имя... Уильям, что ли?   Неважно.   А важно то, что отец ведет с ним беседу... Люциус никогда не заговаривал просто так. Любое его слово имело смысл. Уж кто-кто, но Мелисса знает об этом! Но что отцу потребовалось от этого толстяка? Она перевела задумчивый взгляд на свечу, что стояла на свободном столике. Уильям занимается вопросами образования, а что у нас скандального происходило в Хогвартсе?.. Боже милостивый, — только и успела подумать Мелисса, пока по телу растекалось осознание... Вот чего она не ожидала. Вот о чем она забыла.   Гиппогриф.   «Мероприятие, на котором твоему отцу надо непременно появиться» — вспомнила она строчку из письма.   Непременно.  Мелисса изначально поняла, что ничем Грейнджер помочь не сможет, и жалела её чисто из принципа, потому что каким-то кусочком сознания понимала, что здесь стоит вопрос о жизни или смерти невинного существа. Наверное, невинного.   Она слабо понимала, что вообще тогда, на уроке, произошло, — просто не запомнила. В дальнейшем, где-то месяц спустя после происшествия, когда все только об этом и болтали, она даже не пыталась вдаваться в подробности. Как не эгоистично с её стороны, но на брата ей было ровным счетом плевать.   А сейчас...   Мелиссе стыдно, что её даже сейчас не трогает увечие брата, а ужаснулась она лишь потому, что обещание выполнить не смогла, ведь для разговоров уже слишком поздно. Чистой воды эгоизм.   А пламя свечи так соблазнительно колыхалось от легкого, но промозглого ветра, который с каждой минутой всё больше наполнял огромный Зал... Мелисса чисто по привычке нащупала в кармане платья сигарету, что из соображений возможного риска взяла с собой.   Физическая усталость грузом лежала на плечах и она даже не пыталась сопротивляться.  Ей стало всё равно, что здесь стоят люди, что она обещала самой себе провести остаток дня спокойно. Она измоталась настолько, что забыла обо всем разом, непринужденно сделав шаг вперед.   Мелисса боязливо подошла к столику, посреди которого стояла высокая свеча в серебристом подсвечнике. В руке была сжата сигарета, вокруг которой повисло всё её внимание.   Аккуратно поднеся её к пламени свечи, Мелисса дернулась. Она вынесла страшную тайну из логова, в котором та была в безопасности. Непредсказуемость. Тягучая непредсказуемость.   С три секунды продержав сигарету у свечи, она грубо отдернула руку, даже не подняв взгляда.   Мелисса быстро повернулась, и отчетливо, выпрямив спину, пошла на балкон..   Это, конечно, не занавеска, за которой тебя уж точно не видно, но в любом случае — подальше от них.   Облокотившись на крепкие перила, что жестко впились в локти, она сделала первую и такую желанную затяжку. Едкость расплылась по легким, принося с собой умиротворение. На свежем воздухе было очень мерзло, очень пугающе, но в том-то и заключалось спокойствие.   Сигарета, зажатая между хрупкими пальцами, в темноте безлунной ночи напоминала маленького светлячка, что, слегка потухнув под напором ветра, снова зажигался, чувствуя хватку теплых пальцев хозяйки.   Мелисса чувствовала, что сейчас её силы потухли, устав выдерживать напор тяжкого молчания, но пройдет время, и они снова запылают. Если, конечно, не упадут в море, по которому она плывет, а то иначе они точно поникнут навсегда.   Почему в жизни всё так сложно?   Наверное потому, что это Мелиссина жизнь. У неё не может быть по другому.  Теплота, что летала по легким, напоминала ей нежность молока, которое она пила когда была маленькой. С новым порывом опьяняющего ветра из-за спины раздался голос:   — Мелисса, живо в помещении! — Это была мама.   Мелисса устало обернулась через плечо, не представляя, что собирается говорить. — Да, — только и вырвалось из груди.    — Это ещё что? — спросила Нарцисса, не обращая более внимания ни на что вокруг. Она сделала ещё несколько резких шагов, что звоном отдались у Мелиссы в ушах.   Она выдернула сигарету у дочери из руки. — Только не говори, что это твое.   Мелисса промолчала, глупо рассматривая дотлевающий окурок.    *    *    *    В комнате был зажжен верхний свет, от чего она выглядела по-настоящему непредсказуемо. Все предметы, вся мебель преобразилась, с каждой секундой становясь всё более чужой. Её черное отражение в оконом стекле напоминало какой-то мираж, иллюзию. Но при этом все остальные чувства были до ужаса реальны. Сидя на своей кровати, Мелисса нервно сжала одну руку в другой. Она знала, что в отце сейчас заговорит веселье недавнего вечера, то есть вино и усталость от пустых речей. Мелисса сама, почти нутром, ощущала жар, который разносится по его венам. Глаза боязливо остановились на трости, той самой — в виде змеи.   Ей чудилось, будто клыки вылезли из склизкого рта ещё сантиметра на два, окончательно облачая своё оружие.   Синие камешки в глазницах отражали свечение ламп, словно переводя этот свет на неё. Тридцать секунд — о да, Мелисса считала — отец просто стоял перед ней. Но его рука всё-таки взлетела, намереваясь наконец ударить, но Мелисса неожиданно перехватила трость, до боли сжав её в руке.   — Я не хочу, — шепнула она, чувствуя как вместе со страхом по телу распространяется отчаяние.    Мелисса смотрела в пол. И зачем она это говорит? Ведь к ответу не готова. Не готова слышать этот голос вновь, снова ощущать себя жалкой, потерянной и тонущей в этом океане. Но ответа не последовало. На облегченном выдохе она отпустила трость, и тут же ощутила режущею боль на губах. Железный привкус начал растекаться по зубам. Больно. Она облизнулась, ещё явственнее чувствуя уже не просто привкус крови, а её вкус.   Этот вкус вызвал в Мелиссе безудержный смех.   Вместе с весельем из груди вырвались те самые запретные слова, несказанность которых невольно терзала сердце. Ей было страшно и мучительно проговаривать их, так долго и до дрожи медленно, но ещё более страшным казалось молчание. Мелисса не способна была сопротивляться этому порыву. Ей было больно сжимать губы, выдыхать каждый слог, обжигать кровь ещё большей теплотой, но сопротивляться она просто не посмела.   — Ненавижу... — самые искрение слова, из всех произнесенных доселе. Ей было смешно от собственных ощущений. От этой легкости... Оставалось только откинуться на локти. Кровь начала стекать по подбородку, капая на девственно чистые блестки платья.  Мелисса вскинула взгляд, широко раскрыв глаза. Она чувствовала, как медленная струйка течет по коже, и ловила удовольствие от драматичности этой картины.   Люциус оставался неизменным — лишь блеск в глазах.   Конечно, ему всё равно, но в тоже время он слушает, стараясь не пропустить ни слова, ни звука. Он отводит глаза, всем своим видом показывая равнодушие, но он слышит. Всё это время, с самого раннего детства, до его ушей доносилась ровная мелодия, нежные нажатия звонких клавиш эхом отдавались в его голове, и он на век усвоил всю важность этого эффекта. Все незнакомцы, слуги, подражатели, вышестоящие и даже ненавистники не могут не признать всей прелести этого легкого лепетания, его долговечности и ненадоедавшей монотонности, в которой слышалось одно — спокойствие. Но недавно до его ушей донеся веский скрип, сбивший верхние и скоротечные ноты, что, несмотря на свою невзрачность, имеют ключевое значение в этом искусстве. Зря Мелисса прккратила своё молчание. Он только сейчас разглядел дочь, потому что до этого дня она была слишком маленькой, и даже самый зоркий взгляд не смог бы её уловить.   И что делать? Не может же он плюнуть, оставив её тлеть у театра, из которого и доносится эта прекрасная мелодия. Ведь гости, ещё не услышав прелестной музыки, наткнуться в первую очередь на Мелиссу, и быстренько убегут, решив, что это искусство нищего сорта и здесь им делать нечего. Люциус понял, что придется действовать силой, как и в любом представлении — кроме действий ничего не поможет.   И он, ощущая всплеск напряжения, вновь замахивается тростью.   Зубцы прошлись по щеке, повторно задевая нижнюю губу. Уже не так больно — теперь-то она ожидала. Мелиссе по-прежнему смешно, по-прежнему ей хочется смеяться, потому что боль, разъедавшея кожу, перемешалась с глубоким, глубже чем само сердце, чувством стыда.   Её разъедало изнутри, её разъедало снаружи — оставались только ощущения.  Губы расплываются в ухмылке пуще прежнего, заставляя порез разъехаться шире. Из уст вновь вырывается смех, легкий, без подтекстов или упреков, просто — смех.   Просто, и больше ничего. С резким приступом усталости она сползла на пол. Платье задралось. Люциус не мог мириться с такой наглостью. Он подцепил её волосы зубцами и толкнул на пол, спочти выдрав клок белых кудрей. Голова затрещала, стоило только ей соприкоснуться с паркетом. По лбу прошла пульсация. Виски сжались до предела. В уголках глаз выступили предательские слезы. Судорожный вздох. И стоило ей вздохнуть, как дыхание затрещало по швам, превращаясь в сбитый всхлип.   Руки прижались к лицу. Ладони начала бить дрожь. Ещё плотнее прижав их к лицу, она поняла, что больше не может — вязкий ком связывает горло.   Хриплое постанывание вырвалось из груди. Оно кровью стекало на паркет, оставляло нестираемые пятна. Как она будет ходить здесь, спать, думать? Она не может больше видеть этих стен, слышать шелест деревьев под окном и стук туфель об пол, видеть истертый ковер... Мелисса не хотела при каждом новой вздохе вспоминать это мгновение. Она не хочет, но будет.   Она ничего уже не хочет, но будет.   Отец сегодня был безжалостен. Он непреклонно рассматривал её лицо, закрытое руками, желая увидеть хоть намек на раскаяние, но видел лишь страх. Его раздражало это упрямство. Его раздражало всё — и растрепанные волосы, и испачканное платье, и хрупкие пальцы — всё, что он видел перед собой.   Громкие всхлипы мерзко трепали слух, и он не мог не покончить с этим.   Он замахнулся в последний раз, сильнее и резче, чем раньше, попав по обоим ладоням одновременно. Мелисса — почти без эмоций — громко вздохнула, хотя чувствовала как те разрывают её настежь. Она не ощущала разницы между телесным и внутренним — всё смешалось в один комок. Она перевернулась на бок, почти не дыша, потому что убрать ладони и увидеть внешний мир было вне её сил, даже вдыхать запах этого дома она больше не хочет. Пусть она задохнется — только не этот дом, эти стены, полы, потолки, люстры, столы, посуда — только не это! — Глупая, — прошептал Люциус, почти равнодушно. Дверь хлопнула. Мелисса снова перевернулась на спину, откинув руки в стороны, но не разжимая глаз. Весь неподъемный груз сонливости навалился вновь, и она понятия и не имела, что делать. Про кровать она даже не подумала. Мысли уже начинали проваливаться в сладостные обьятья ночи... В темноте, когда нет ни лиц, ни мерзких рук, она разберется. Она обязательно со всем разберется.