Правило игры

Трудно сказать, во сколько Мелисса проснулась. Сама она тем более не знала этого. Ресницы то приподнимались, то вновь слипались; одна ладонь сжимала вторую, такую же прохладную; ноги терлись друг об друга, точно кремень, что пытается этим прикосновением создать хоть искорку тепла, — и всё это повторялось снова и снова. Единственное, что Мелисса могла утверждать с точностью — так это то, что бо́льшую часть ночи она провела одна. Только в самом начале своего сна она ощущала Фреда подле себя. Сейчас же — нет. Но Мелисса не находила в себе сил поразмыслить над этим — всё тело словно налилось свинцом. Холодный, хриплый озноб блуждал вдоль рук и ног, заставляя её всё глубже погрузиться в переплетения покрывал. Мелисса чувствовала, что спит уже давно, но манящая бодрость так и не приходила. Быть может, Мелисса так и не уснула, а только вообразила себе, что спит? Даже если и так, время всё равно не учтет этого. Оно бежит, как прежде, а возможно, даже быстрее, чем бежало вчера. Что ей нужно было сделать сегодня? Какие уроки есть в расписании? Ах, точно! Сейчас каникулы. Значит, никаких планов у Мелиссы нет. Но это даже плохо. Она не любит долгосрочные планы, но маленькие и самые банальные нужны всем. Даже ей. А без них она понятия не имеет, что делать, что думать и когда вставать с кровати. Сон становился всё менее влиятельным. Мелисса ощущала, что уснуть заново уже не сумеет. Серый свет позднего зимнего утра бил по глазам, точно мелкий град. Яркость окружающего мира, отдаленные звуки Гостиной, близкий скрип пера вынуждали Мелиссу принять этот свет и распахнуть — пускай только на мгновение — слипающиеся глаза. Первое, что она ощутила — холод. Словно он смог проникнуть в тело сквозь глазные яблоки, вместе с серым светом. Вновь холод. Но холод уже более глубинный, чем та прохлада, что ненароком проскальзывает под одеяло к пяткам. Нет. Это уже отчетливый, всё наполняющий груз нового дня. Голова стала тяжелей. Казалось, она ещё сантиметров на десять провалилась в белую подушку и теперь задыхается от недостатка воздуха. Фред, судя по всему, проснулся многим раньше неё. Он сидел за столом по правую руку от плотно закрытого окна. Он был в своей привычной небрежной одежде, слишком привычной, чтобы появиться сейчас Мелиссе на глаза. На мгновение она подумала, что, наверное, всё произошедшее лишь глупый сон. Уж чересчур эта будничность его одежды противоречила тем новым ощущениям, которые Мелисса вчера испытала. Он что-то писал на пергаменте — и это тоже было для неё чересчур привычно. Перо поскрипывало время от времени, мягко и почти волшебно. Этот звук баюкал Мелиссу, растягивал её пробуждение. Фред сидел почти неподвижно, явно сосредоточено. Даже его растрепанные волосы не колыхались. Мелисса разглядывала их рыжий оттенок, смаковала его, неосознанно сравнивала с чем-то. Прикидывала черточки и линии будущего портрета, думала, с каким цветом можно сочетать этот ярко-рыжий. Вариант, который пришел Мелиссе в голову тут же — фиолетовый. Насыщенный, глубокий, резкий, в некоторой степени даже нелицеприятный и несколько винный по консистенции фиолетовый оттенок. Как его вчерашний костюм. И как её вчерашнее платье. Но Мелиссе казалось, будто этот цвет идет Фреду больше, чем ей. Её белая шевелюра сочетается с ним не так однозначно, как насыщенные пряди Фреда. Хотя, может быть, когда Мелисса находится рядом с ним, этот цвет идет ей так же, как и ему? Она смеет надеяться на это. Также она надеяться — и, наверное, даже с такой же смелостью — что её брат не слишком разгневан на неё за ту вчерашнюю сцену. Он ей и не такое прощал. И она ему тоже. Что бы Фред ей не говорил по поводу Драко, Мелисса всё равно не может сделать своё отвращение к нему абсолютным. Он для неё в любом случае будет авторитетом. Да, Мелисса его ненавидит, но тем не менее продолжает слепо равняться на него. Все вчерашние слова брата были верны — Мелисса думала о себе точно так же, как думал он. Разве она может винить его в том, что он всего лишь высказал и без того висящую в воздухе истину? И она и впрямь не винит его. Только лишь ненавидит. Слепо ненавидит. И всё. Он правильно подметил, что Мелисса хотела понравиться Фреду, хотела подольститься к нему с помощью эстетического образа. Выбрала для этого самый дешевый способ. Хотя понимала, что в этом нет надобности — она и без этих рюшечек нравилась Фреда. Теперь это стало очевидно. Но в своё оправдание Мелисса продолжала свято верить, что никакого эротического подтекста в этих платьицах не было. И доказательством этому служила помада, — если бы Мелисса имела намерение поцеловать Фреда, она ни за чтобы не стала красить губы. Ведь это так неприятно, когда помада смазывается и представляет собой неопровержимое свидетельство против её целомудренности! Но Мелисса и не думала о поцелуе, когда готовилась к Балу. Она вообще мало о чем тогда думала. Именно поэтому страдала вчера от неустойчивости помады. Она не думала. И, быть может, в этом и заключалась её главная ошибка. Но когда Мелиссу волновали собственные ошибки? Особенно если они повторяются регулярно? Однако на сей раз перспектива регулярного повторения вчерашнего действия вводила Мелиссу в ступор. Неужели она позволит себе переспать с Фредом во второй, в третий, в четвертый раз? Неужели ей будет не стыдно, не страшно, не горько? Одно дело — решиться один раз, и совсем другое повторять это из раза в раз, поддерживать в себе тягу к человеку, делать это чем-то привычным. Как бы странно это ни было, Мелисса при этом знала, что одним разом довольствоваться не сможет. Она сорвется. Фред вынудит её и даже не будет подозревать, что это было вынуждение. Он просто посмотрит на неё. И всё. А внутри у неё уже всё перевернется. И сопротивляться у неё не будет сил. В моменте ей станет всё равно, как это было вчера. Думала ли Мелисса, когда Фред развязывал завязочки на её платье, что она просто не имеет права на эту вольность? Пришла ли ей в голову мысль, что невинность — это слишком важно, чтобы лишиться её вот так, просто и легко? Мелиссе было приятно. Интересно. Порой она позволяла себе думать об этой притягательной грани, которая казалась ей прямо-таки грандиозной. Но то, что находится за этой гранью, её не интересовало. Ей хотелось быстрее. Хотелось отдаться кому-то, пока это не успел сделать Нотт. А Фред, к тому же, и без этого интересовал её. Вот и сошлись звёзды, да только созвездие, которое они образовали, выглядело теперь просто пошло. О да, Драко был прав, обозвав сестру рыночной шлюхой. Кем ещё она может считать себя после вчерашнего? Все роли закончились. Кроме этой. Только такие реплики и крутились в мыслях, и голова становилась от них всё тяжелей и тяжелей. Думая об эротике, она никогда не размышляла о самом процессе, думала лишь о символизме. Это казалось таким взрослым, таким внушительным… Быть может, именно после этого она станет выглядеть в глазах матери более серьезно? Именно так она и подумала тогда, летом, когда после Чемпионата мира по квиддичу услышала в библиотеке шелест родительской одежды, когда брат любезно сообщил ей, что она помолвлена. Только символизм. Лишь «доказательство» её взрослости. Не более. Но сейчас Мелисса столкнулась с обратной стороной вопроса, столкнулась с тем, что было за пресловутой гранью. Волосы спутались. Помада размазана везде, где только можно и нельзя. Тушь размылась по векам, черные комочки так и лезут в глаза. Платье лежит черт знает где. Голова болит и горло покалывает. Холодно. И жарко. Наконец, когда циничные размышления в конец разбудили её, Мелисса тихо спросила: — Сколько сейчас времени? И тут же закашлялась. Вместе с кашлем вышло и всё желание вставать, и потому Мелисса закуталась в одеяло поплотнее. — Уже два часа, — сразу же ответил Фред, но упрека в его голосе не было. Мелисса даже показалось, что он пытается её чуток взбодрить. Наверное, он тоже много думал сегодня утром. По крайне мере, Мелисса надеяться на то, что он думал. Легче осознавать всю циничность ситуации, когда вас двое. — А где Джордж? — спросила Мелисса, поскольку её взгляд случайно уткнулся в пустую кровать в противоположном углу. По горлу вновь поползло покалывание. — А Мерлин его знает. — То есть как это? — Когда он пришел сюда ночью, я его бесцеремонно прогнал. — Как жестоко! Мелисса закашлялась, уже сильнее. Одеяло, хотя окно было плотно закрыто, не спасало от странного мороза, который настойчиво кружил вокруг. — Ты простыла, Ли́са. Мелисса не ответила. Внезапно её охватило резкое смущение. Она приподнялась, придерживая скользящее одеяло. Голова на это движение отозвалась очередным горячо-холодным приступом боли. Да, это очевидно, она простыла. Причем простыла сильно. — А ты? — тихо спросила Мелисса. — Я? Нет, я никогда не болею. Перо больше не скрипело. Мелисса не совсем понимала, что делать. Слепящий серый свет выглядел слишком насыщенным для серого цвета и настораживал её своей настойчивостью. Мелисса не знала, как сможет привести себя в порядок, собрать одежду и отправиться в свою спальню под этими ярки лучами. Особенно если эти лучи дополнит не менее — а может даже и более — насыщенный блеск голубых глаз. Мелиссу это выбивало из колеи, но такая потерянность ей даже нравилась. В ней было что-то поэтическое и торжественное. А Мелисса до сих её желала, этой торжественности. Ей было мало. Мелисса почти специально вызывала в себе смущение, потому что это единственное из оставшегося, что находится в рамках приличия. — Где моё платье? — спросила Мелисса. — Не имею и малейшего понятия, — ответил Фред с выражением абсолютной невиновности. Мелисса взглянула на пол, чуть перегнувшись через кровать. Очередной приступ кашля вновь приближался к горлу. За ножкой кровати она увидела, помимо белья, едкую ткань своего платья. Даже так Мелисса разглядела, что оно изрядно измято. Можно подумать, что над ним проводили опыты. Хотя на самом деле единственный опыт, который Мелисса совершила — это опыт над самой собой. И плате было здесь ни при чем. Она, словно в глубоком сне, дотянулась кончиками пальцев до фиолетового покрова и потянула на себя. Тихий кашель. Вялыми движениями она натянула платье через голову, и, не успев ещё оправить его, туго завязала завязочки на шее. И, лишь коснувшись шеи, она вспомнила, какого рода следы покрывают эти участки кожи. Даже ощутила на пальцах липкие и тонкие отпечатки помады. Чуть оглянувшись на подушку, она поняла, что и та тоже испачкалась этим фиолетово-розовым оттенком. Слепящий серый свет дополнял эту картину как нельзя откровенно. — Тут всё перемазалось в этой помаде, — негромко произнесла Мелисса с хрипотцой. Мелисса не смотрела на Фреда. Она, как бы не была в себе уверена, всё равно не до конца свыклась с блеском почти что синего взгляда. Но Фред молчал и тогда Мелисса сказала, вновь тихо и с хрипотцой: — Я не знаю, как это отмыть. У меня нет с собой палочки. Фред поднялся со своего потрепанного деревянного стула, пока Мелисса небрежно поправляла подушку, и присел рядом с ней. Чуть отвел её спутанные волосы, дабы оценить нанесенный ущерб. Мелисса даже вздрогнула, поскольку Фред приблизился слишком быстро. Или, может быть, ей любое движение извне сейчас казалось слишком быстрым. — Прошу меня простить, — сказал Фред с усмешкой. — За что? — За излишнюю страстность. Во всём этом безобразии виноват исключительно я. — И он провел пальцем по её измазанной коже, как бы объясняя, какое именно безобразие имеет виду. Теперь то Мелисса точно испытала укол скромности, уже не выдуманной. Легкий румянец покрыл её щеки и она обернулась к Фреду. Он крутил меж пальцев свою палочку и смотрел не в глаза, а на её шею. Но Мелисса не успела ничего сказать — кашель. Сильнее, острее и глубже, чем прежде. Холодный жар или жаркий холод, что крутился в голове, стал просто невыносимым. Мелиссе даже показалось, что глаза начали слезиться. — Тебе нужно в Больничное крыло. Мелисса кивнула. — Но как я пойду туда в таком виде? — спросила она с невольной иронией. — Тебе осталось только переодеться. Я уже свёл всё. — Но я не слышала заклинания! — Это невербальные чары. На шестом курсе проходят. — Разве ты слушаешь, что говорят на уроках? — снова с иронией. — Изредка. — Он перевел взгляд на тумбочку. — И да, выпей это сразу, а то потом забудешь. — Фред кивнул в сторону маленькой колбочки с прозрачной жидкостью. И отчего-то Мелисса сразу поняла, что это. Такое же зелье она видела — когда-то очень давно — в родительской спальне. — А я говорила Дамблдору, что так будет! — воскликнула мадам Помфри, и, судя по красноте на её щеках, уже не первый раз за день. — Позднее время — это ещё куда ни шло, но сад, вдоль и поперек обдуваемый ветром! Вот вам и результат! Смею подумать, с такими симптомами будет теперь ходить вся школа! Но Мелиссе казалось, что обвинения мадам Помфри не совсем справедливы, — потому что, во-первых, Мелисса была единственной, кто пришел к ней с жалобами на кашель, а во-вторых, заработала она этот кашель не только благодаря обдуваемому ветром саду — главная загвоздка была в настежь распахнутом окне, на котором она курила вчера вечером. Но говорить что-либо на этот счет Мелисса не стала — голова и без того раскалывалась. Она лежала на мягкой койке и невольно вспоминала, как лежала здесь в последний раз, весной этого года. То есть прошлого, ведь рождество уже прошло, — мысленно поправила себя Мелисса. Она припоминала — совершенно невольно — все подробности того утра: птицы, голос министра и профессора Снегга, приход матери, поездка домой… Слишком отчетливо. Обычно она забывает о таких вещах. Но образ сбежавшего преступника Сириуса Блэка и удивление, вызванное этим образом, наверное, заставили её запечатлеть в голове всё происходящее. Ведь таким образом возникает иллюзия, будто ситуация находится под контролем, ведь ты всё помнишь и значит можешь пользоваться этой информацией. Но это не так. Мозг ошибается. Лучше бы Мелисса не помнила ничего. Воспоминания лишь путали настоящее в какую-то липкую жижу и воспользоваться этой жижей Мелисса не считала возможным. Да даже если бы возможность и была, Мелисса всё равно отвергла бы её. Горькое лекарство жгло горло. Кашель больше не вырывался наружу, но вязкая жидкость всё равно не понравилась Мелиссе — уж слишком противная у той была консистенция. Она закуталась в одеяло и лежала, рассматривая узорчатые окна. Но, в отличии от того майского дня, сквозь них уже не просвечивало солнце и блестящие отблески его лучей не прыгали по просторному помещению. Всё было серым. Ярко-серым. Да, этот серый тоже светился, но он был слишком всепоглощающ, чтобы его острые маленькие лучи вызывали что-то наподобие приятного трепета. Невыносимо было думать о том, что время течет и погода меняется. Время течет, а Мелисса опять попала в Больничное крыло. Погода меняется, а Мелисса, получается, нет? Мелиссу это огорчило — ведь это значит, что в её жизни не происходит ничего грандиозного. По-настоящему грандиозного. Ведь если бы это грандиозное было, Мелисса тоже поменялась бы, точно время года. Но нет. Всё так же. Обычная одежда теперь казалась даже непривычной после восхитительного едко-фиолетового платья. Ей снова хотелось красоты и праздника, хотелось поспешной толкотни в девичьих спальнях, серебристого Большого зала и танцев. Именно к таким рассуждениям пришла Мелисса спустя время. Температура заставляла мыслить шаблонно, глупо, и такое даже мыслями нельзя было назвать. Глаза были закрыты, тело укутано, волосы всё так же растеплены, когда Мелисса расслышала цокот, непривычный в этом тихом помещении, но по сути своей очень знакомый. Размытый голос мадам Помфри, слова которого она не разобрала. Кровать с левой от Мелиссы стороны чуть прогнулась, как при чьем-то появлении. Первый, о ком Мелисса подумала — Фред. Хотя с его стороны это было бы очень глупо, ведь они только недавно виделись. Мелисса даже не подумала о том, что можно открыть глаза и попытаться разглядеть нежданного гостя. Это ей и в голову не пришло. Глаза закрылись, и, казалось, надолго. Но это ощущение тут же покинуло Мелиссу, стоило ей учуять мягкий аромат лимонный духов и расслышать шепот, произносящий заглушающее. И потому глаза сами, поневоле, распахнулись. Для того, чтобы хоть что-нибудь понять, Мелиссе пришлось перевернуться на другой бок. Тело тут же заломило — не то от долгого лежания, не то от не спадающей температуры. В любом случае, эта боль перемещалась с непредсказуемым удивлением, и эта мешанина чувств вызвала у Мелиссы чуть ли не тошноту. Рядом с ней сидела мама. Та мама, которой и опасалась Мелисса — явно неспокойная, уставшая и недоверчивая. Её голубые глаза стали ещё более непроницаемы, а заколотые волосы строже. Острота её черт лица очертилась перед Мелиссой ещё более четко, чем в летних воспоминаниях. Она ощутила это даже сквозь слипающиеся глаза и оцепенение, которое охватило мысли. Нарцисса не наиграно молчала. Разумеется, даже ей в такой ситуации трудно было подобрать подходящие слова. Ощущения так и вертятся на языке, но выразить их конкретным образом — невозможно. Именно этого Мелисса и опасалась — что её положение окажется настолько позорным, что даже мама не сможет в достаточной мере описать всю его отвратительность. За две недели до Бала Мелисса часто и много вспоминала о том, что говорил ей брат — он сказал, что напишет, в первую очередь, матери, потому что та сможет придумать для этой истории подходящие подробности и описать эти подробности в таких отвратительно-точных выражениях, что ни один даже самый порядочный человек не сможет отказаться от визита к главной героини сей повести, к Мелиссе. А Люциус, что не славился особой устойчивостью нрава, точно оказался бы первым в очереди этих потенциальных гостей. Но никого не было. Мелисса могла спокойно грезить и наслаждаться предстоящим событием. Когда до Бала оставались считанные дни, Мелисса даже думать себе запретила о приходе отца — чтобы не сглазить. И не сглазила. Всё оказалось в высшей степени хорошо. Даже слишком хорошо. И сейчас Мелисса почувствовала, в ком дело — в человеке, что сидит напротив. Сидит таким же образом, как то было семь месяцев назад. Не зря Мелисса вспоминала то памятное утро после происшествия в Визжащей хижине. И хотя солнце светит уже не так, как светило тогда, зато мама вновь добродушно решилась навестить непутевую дочь. И её теперешнее молчание даже каким-то образом сочетается с декабрьским солнцем — потому что острота маминого возмущения погасла с того времени так же, как и майское солнце уменьшило свои лучи до размеров обычных тонкий линий, выглядывающих из-за облаков в середине зимы. Мама выглядела как человек, которого мучают вопросы, даже не вопросы, а пустота и нелогичность ответов на эти вопросы. Она хотела разобраться, разделить окружающий мир на кусочки, а потом вновь собрать их воедино, сделав из этой нелепицы что-нибудь хоть несколько логичное и приятное для глаз. Мелиссе казалось, будто она уже слышит в воздухе звон удара, которым мама вот-вот одарит её, но всё это была лишь иллюзия. Нарцисса не двигалась. Ей не хотелось утешать дочь такой милостью, как пощечина. У неё не было ни сил, ни желания на это. Но Нарцисса замерла не так надолго, как могло показаться Мелиссе. Она лишь слегка оценила обстановку, прежде чем произнести: — У тебя ужасный вкус, — спокойный, тихий тон. — Фиолетовый... Слишком бесчестный цвет, чтобы делать из него одежду и одевать эту одежду. Тем более, он тебе совершенно не к лицу. Хотя, конечно, тебя уже убедили в обратном. Мелисса оторопела, — не от выбранной темы, на неё ей было плевать, а от тона, с которым эта тема вплыла в былую тишину. Она хотела было вставить слово по поводу бессмысленности маминых суждений, но рот просто не посмел приоткрыться. — Чего-ж ты молчишь? Я-то знаю, что по поводу одежды у тебя всегда было весьма своеобразное мнение. — Я не хочу об этом, — промямлила Мелисса, уже ощущая, что локти, на которые она с перепугу оперлась, начинают изрядно затекать. — О, я бы тоже предпочла не поднимать подобные вопросы, но, к сожалению, повод на то есть. Мелиссе на секунду даже показалось, что Фред всё-таки не смог смыть размазанную тушь и помаду с её лица, настолько настойчив был взгляд мамы. Так и хотелось проверить своё отражение и убедиться в том, что следы преступления смыты и беспокоится не о чем. Мелисса молчала, и это молчание, казалось, растекалось вокруг неё. Зачем же мама пришла? Что кроется за её насмешливыми упреками? Почему эти упреки так насмешливы? Хочет ли мама скрыть за этим какие-либо более тяжелые слова? Хотя что спрашивать? Конечно, хочет. Мелисса чувствует. Именно обреченность и злость скрывалась меж строк. И только Мелисса обнаружила её, как та перешла и к ней. — Что ты хочешь услышать? — спросила Мелисса тихо, поскольку забыла про заглушающие чары. — Самую малость, — отрывисто ответила Нарцисса. — Меня интересует только то, насколько далеко ты вчера зашла. — Далеко, — резко и хрипло сорвалось с губ, — слишком далеко. Ты мне этого никогда не простишь. Мелисса заметила, как у мамы дернулось нижнее левое веко. — Моё прощение всё равно ничего не стоит. И даже если твой отец… Нет, тебе нужно будет... Но… Да, тебе придется забыть… Бледность на лице Нарциссы стала самой что ни на есть белой. Мелисса начало казаться, что мама повредилась в уме. Самым натуральным образом. Или же это у Мелиссы помутилось в сознании от выпитого недавно лекарства. В любом случае, здесь явно было что-то не так. — И не такие пятна можно стереть, — снова сказала Нарцисса, уже более твердо. — Нельзя. — Ты ему больше не нужна. Он взял от тебя всё, что хотел. — Твоя сестра вышла замуж за грязнокровку. Она оказалась нужна. Отчего же я не буду? Пощечина всё-таки зазвенела в воздухе. Заглушающее, однако-ж, пригодилось. Мелисса онемела. Всё тело застыло, обезвожилось. В ушах продолжали звучать свои же слова. Вся их серьезность только спустя несколько длинных мгновений дошла до неё. «Отчего же я не буду?» А действительно, что может пойти не так, что может ей помешать? По правде помешать, а не просто напугать, разозлить или выбить из головы все чувства, подобно только что прозвеневшей пощечине? Нарцисса тоже застыла. Раскрытая ладонь повисла в воздухе. Мелиссе казалось, что она тоже поняла серьезность этой неаккуратной фразы. — Ты ошибаешься, если полагаешь, будто всё так просто. Она рано или поздно пожалеет о своем решении, — прошептала мама с выражением отреченности на белом лице. — Я не пожалею, — упрямо продолжала Мелисса, не обращая на боль, что расплывалась по щеке. — Это лучше, чем Нотт. — Откуда ты знаешь? — Драко рассказал. Не успела Мелисса опомнится, как мама резко поднялась с края узкой койки. Она едва заметно взмахнула палочкой, снимая чары, и ушла, не оглянувшись. Мелисса поняла, что разговор окончен. Окончен не запятой или троеточием, а точкой. Кривой, но точкой. Несмотря на явное предостережение в репликах матери, Мелисса до сих пор слишком смутно представляла себе её мотивы. Она не понимала ни цели, ни причины, ни вообще смысла её поведения. Почему мама ничего не сказала отцу? А она точно не сказала — иначе бы Мелисса была бы уже дома и объяснялась перед ним самым что ни на есть серьезным образом. Но от него нет даже весточки, а это значит, что мама молчит. Напрямую он не мог узнать, ведь Драко говорил, что напишет именно маме. В его глазах это выглядело как поучительная жестокость, а вышло так, что именно это его гениальное решение оказалось самым бездейственным из возможных. Но почему, почему мама молчит? Чего она хочет этим добиться? Почему она не сбросит всю ответственность за исправление дочери на бывалые плечи мужа? Да и вообще не заметно, чтобы она пыталась как-либо её исправить. Только предостеречь. Мелиссу это даже пугало. Это было странно. Внезапно проснувшаяся в матери милость настораживала. Четкие шаги стихли вдалеке. Мама даже не попрощалась. Было бы намного проще, если бы всё вышло как обычно, если бы Мелисса получила по всем положенным пунктам и единственным выходом в таком случае оказались бы бессмысленные жалобы на жизнь, не более того. Но Нарцисса молчала. Словно бы нарочно пытаясь всё усложнить, желая подкрепить свои слова о запутанности и неоднозначности принятых решений. Но на этот раз всё и впрямь не так просто! Даже сейчас Мелисса была способна осознать это. Она вытворила не абы что, не глупость, безрассудность, шутку, а бросила вызов, и бросила вызов не просто так, а почти нарочно, чтобы доказать. Всё из-за того, что ей не нравится Нотт. Хотя нет, дело не только в этом. Самая главная загвоздка в том, что ей нравится Фред. Она уже успела прицепиться, ухватиться за него всеми фибрами своего вдохновения и этим вдохновением пропитался весь её разум. Узкий, замкнутый разум, который безудержно хотел разорвать цепь однотипных липких будней. И что же? Что же Мелисса ощущает после сегодняшней ночи? Желание. Желание вернуться в то чувство, вернуться к Фреду. И Мелисса знала, что сможет. Перед ней больше не стояло преград. Даже её собственная смущенность отступила. Она вернется к нему. Этим же вечером. Эта мысль буквально убаюкивала, вызывала пьянящее спокойствие. Мелисса снова облокотилась на подушки и теперь они показались ей даже мягче, чем прежде. — Да-да, крошка, тебе нужно отдохнуть, — звучно сказала мадам Помфри, что грубым шагом вышла откуда-то из своей кладовой. Миссис Малфой явно не симпатизировала ей — уж слишком Нарцисса была настойчива в посещении больной, даже понастойчивее самого министра магии. И потому мадам Помфри предпочитала не встречаться с ней лицом к лицу.