Проклятие зимних ночей

      За окном непроглядная темнота — одна из тех ночей, когда даже небо кажется чёрным и своей тьмой поглощает приглушенный свет звёзд, рассыпавшихся на небосводе узкой косой. Тихо, спокойно — не слышно ни единого шороха в морозном воздухе, и каждый случайно не спящий в этот миг явственно ощущает тайну, что хранит в себе зимняя ночь. Она наполняет собой пространство, вырастает из очертаний мягких сугробов, скользит по крышам укрытых снегом строений, и власть её заканчивается лишь там, где льётся на улицу свет из окон домов. Жиль помнит такие ночи — и маленькую лампаду на столе, что становилась его верным спутником, когда он, ведомый любопытством, храбро заглядывал сквозь стекло в ледяную душу зимы. В волнении его сердце билось часто, но тёплый оранжевый свет всегда был рядом — словно обещал уберечь от всех невзгод, какие только могут поджидать его там, во мгле и холоде неизвестности.       Жаль, что и сейчас он не может спасти его как в детстве.       В концлагере поздний час — бодрствуют лишь караульные, и даже самые беспокойные души на миг забываются в сне, дарящем такое обманчивое чувство безопасности. Десятки людей находятся в окружении одинаковых стен — но различно положение, мысли и чувства, что наполняют их души. Среди них особенно выделяются двое: не потому, что они сами решили так, нет — просто судьба столкнула двух совершенно разных людей, заставив каждого приоткрыть завесу тайны другого.       По крайней мере так думает Жиль Кремье.       На кухне уютный приглушенный свет — льётся от старых ламп и светильников, облаком рассеиваясь там, где он касается поверхностей. На часах давно за полночь — но на жарко натопленной печи варится добрый кусок мяса, источая удивительный терпкий запах по всему помещению. Жиль знает: если всё пройдёт хорошо, ему дадут попробовать целую тарелку — ровно столько, чтобы наесться в обычное время, но не теперь, когда голод его постоянный спутник. Только две вещи неотступно преследуют его с тех пор, как он попал сюда — голод и страх засыпают и просыпаются вместе с ним, не оставляя Жиля в покое ни на минуту.       Точно также не оставляет и Клаус Кох.       Это он привёл его сюда — работа сделана, написаны списки, выучены новые слова, но гаупштумфюррер вдруг захотел, чтобы Жиль лично приготовил для него еду. Блажь ли это, очередная проверка или странная попытка сблизиться — но Жиль на кухне, облачен в передник и варит для Клауса обычный мясной суп с овощами. Бульон почти готов, когда Клаус возвращается с вечернего обхода — вместе с ним входят морозный воздух с притаившейся в прохладном дыхании тьмой, но оба быстро исчезают от жара натопленной печи. — Думаю, сегодня мы выучили достаточно названий продуктов. — Клаус проходит мимо него к столу в закутке, сбрасывает с плеч покрытую снегом шинель. — Давай теперь займёмся другим.       Жиль молчит, встревоженно ожидая вопросов — неужели ему было мало того, что они прошли сегодня? В последнее время Клаус стал вести себя с ним странно, но особенно сильно это ощущается сегодня. Постоянные подачки еды, смягчившееся обращение, тёплая одежда — всё это пугало даже больше, ибо пряник может обернутся кнутом в любую секунду. Жиль хорошо запомнил гнев Клауса — его отпечатки до сих пор не сошли с живота и плеч, и если он хоть на миг ослабит бдительность рядом с Кохом, то горько пожалеет в ту же секунду. Даже сейчас Жиль отчётливо чувствует на себе его внимательный взгляд — бесплотным касанием тот скользит по сгорбившейся над разделочной доской спине, напряженной шее, иглами забираясь под ворот старой рубашки. От этого Жиль ощущает неизвестный внутренний трепет — это и страх, но всё же не совсем он, стягивающий внутренности в каком-то извращённом предвкушении. Все чаще этим странным чувством стали сопровождаться их встречи, и Жиль не придумывает это себе, а видит в заломах морщин, изгибе бровей, бездонной глубине глаз, чья тьма вдруг стала неузнаваемой. Она схожа с той, что сейчас клубится за запотевшими ставнями — не знаешь, одарит ли она тебя мягкостью или разорвёт на куски, словно дикий зверь, стоит только подойти ближе. Но главное её отличие от прежней в том, что в худшем случае она обещает не избиение, или расстрел — Жиль полон сумасшедшей дрожи потому, что не знает наказания, что обещает этот тёмный огонь. — Как будет на фарси любовь?       Чудом нож не соскальзывает с луковицы на пальцы — измученные работой, они держат лезвие слабее, чем следует, но в каждое движение, Жиль вкладывает всю свою решимость. Этот вопрос сотрясает до глубины души — к чему он сам и к чему тревожащая глубина голоса, особеннная цепкость взгляда в поисках не лжи, а чего-то другого, чего Жиль пока не может понять. — Онай.       Он не удерживается от короткого взгляда в ответ — и тут же отворачивается, ещё более встревоженный тем, что видит. Клаус похож на хищника, который предвкушает вкусную трапезу — и за обманчивой мягкостью его поведения не ясно, во что сегодня вопьются его клыки.       Это будет обычный кусок мяса?       Или тело самого Жиля? — Онай. — Клаус повторяет вслед за ним и короткая улыбка отражает его довольство. — Значит, я люблю тебя… Иль…       Он произносит слова необычно неторопливо — прокатывает их на языке, словно смакуя, растягивает и пробует каждый звук, находя в этом особенное наслаждение. Обычно он довольно груб — но снова Жиля сводит с ума эта странная мягкость в голосе Клауса, и он торопится закончить за него повисшую в воздухе фразу. — … онай ау.       Снова улыбка — словно Жиль сделал именно то, чего Клаус хотел в этот миг. Предугадывать его желания просто и сложно одновременно: переменчивая натура этого мужчины не раз ставила Жиля перед мучительным выбором. — И что же отвечает девушка?       Жиль оборачивается невольно — кажется ли ему, что в этом вопросе сокрыт другой, и именно на него Клаус хочет услышать ответ? Они говорят о сторонней ситуации, но под ищущим взглядом Жилю на секунду мерещится, что спрашивают его самого. — Если… она влюблена, отвечает то же самое.       Клаус усмехается — Жиль смотрит, как растягиваются тонкие губы, как движутся чужие зубы и язык, произнося слова, которые заставлят его тело дрожать, словно он вдруг оказался на зимнем морозе. — Иль онай ау.       Он отворачивается слишком быстро — огонь в глазах гаупштумфюррера невыносим. Пальцы едва гнутся, когда Жиль снова берёт в руки нож — нужно придумать что-то и срочно, чтобы отвлечь Клауса и не думать о двусмысленности ситуации самому. — Иль бар онай ау. Это… это значит тоже.       Краем глаза Жиль видит, как Клаус откладывает карандаш и встаёт со своего места, направляюсь к нему. Ту-дух — громом раздаются тяжелые шаги и также громко стучит собственное сердце, от страха не находящее себе места. — Иль бар онай ау. — Клаус останавливается за его спиной, ближе, чем должен был ради простой беседы. — Правильно? — Д-да. — Лёгкие мгновенно полнятся его запахом — сигареты, мороз и едва уловимый аромат только что срубленного дерева. — Вы… любите кого-то?       Он не знает, зачем спрашивает — наверное, в последней надежде на то, что Клаус скажет, что влюбился в какую-нибудь женщину и хочет уехать вместе с ней в Тегеран. Но бесполезно обманывать себя и пытаться обмануть его — Жиль чувствует как Клаус склоняется ближе и его дыхание скользит по неукрытой косынкой коже шеи. — Возможно. А ты что, не можешь себе представить? — Каждый выдох словно волна огня — обжигающе горячего, обещающего сжечь до самых костей. — Думаешь, что я не могу влюбиться?       Жиль чувствует — как замирают чужие руки над ним, и от его ответа зависит то, ударят ли они или подарят ласку. И то, и другое пугает его с одинаковой силой — но он знает, что в случае отказа за ударом последует непременная смерть. — М-мы все способны любить.       Он всё же вздрагивает, когда сильные руки ложатся на талию, притягивая к себе — кажется, Жиль упал бы сейчас, не держи его Клаус в своих объятиях. Белая косынка летит прочь: Клаус зарывается в его кудри и вдыхает глубоко, словно хочет отпечатать запах Жиля в себе и запомнить каждую мелочь. Он не может не чувствовать дрожь — Жиля колотит, словно в лихорадке, но каждый из них знает, что ни один не отступит сейчас. Для Жиля желания Клауса — вопрос жизни и смерти, а для самого Коха вдруг стал слишком важен маленький перс, вызвавший в нём слишком много чувств. — Ты очень умён, Реза.       Жилю кажется, что его клеймят калёным железом, когда Клаус оставляет короткий поцелуй на его шее. Полусорванный вздох нарушает тишину против его воли — это так невыносимо больно, тепло и страшно, что на миг Жиль утрачивает контроль над самим собой. Он чувствует, как в ответ напрягается тело Коха — чувствует каждую его часть, и умолкает, понимая, что сам загнал себя в ловушку. — … Заканчивай с готовкой.       Клаус отпускает его — и Жиль хватается за край столешницы, не чувствуя сил ни в одной части своего измученного тела. Кох отступает: отворачивается и возвращается к столу, но каждый из них понимает, что случившееся между ними — только начало.       И настанет ли этому однажды конец?