Предания старины глубокой

— Что не так, жрец? Неужели просьбу моих гостей так трудно выполнить? Весельчак У откровенно любуется сейчас своим князем. По-прежнему князь не видит, но в жестах, в поступи, во властном голосе уже так много его Игоря, каким Весельчак У его помнил. Сильного, жёсткого, а иногда хладнокровного до жути. Приятно было У лёгкого, будто пушинка Игоря на руках носить, приятно было укрывать от опасности, брать его, такого неловкого и хрупкого, во время Ярилиного обряда, но скучал он по своему князю. Одно же дело, когда всегда человек слабый, беззащитный, а другое дело, когда только с ним и с Кирой. Тогда доверяет, значит, тогда этому и радоваться можно, а пока-то что? Пока князь без них обходится, а Весельчак У себя собакой чувствует, которую вроде и не обижают, не бьют, но домой не пускают и по загривку не треплют. Долго они вместе с Кирой далеко были от Игоря и Алисы, и с ними все лучше, чем без них, и рядом они точно защитят и помогут, не гонит же их князь от себя. Но для Весельчака У неизвестно ещё, что хуже. Плавать по дальним морям и странам, любимую женщину обнимать и лелеять одну на двоих мечту, что когда-нибудь они будут вместе с Игорем и Алиской. Или как сейчас, быть со своим князем, но не возлюбленными, не врагами даже, а капризом Ярилы-солнца. У — воин, у У в мире все куда как проще должно быть. Любить — так любить, ненавидеть — так ненавидеть, а этаким королем крысиным быть, когда что-то хочешь, бежишь куда-то, мучаешься, а все равно не двигаешься никуда и сцеплен крепко с такими же беднягами… Брррр! Нельзя! — Не трудно, князь, — почтительно говорит жрец, в пояс кланяясь Игорю. Давно Кира не княгиня, давно она в княжестве не была, и имя семнадцать лет носила другое, но и ей так поклонился Перунов жрец, когда подошли они к нему с просьбой. Княгиней назвал, а Весельчака княжеским кровником. А молодой ведь совсем, вряд их помнит, хотя об их истории уже все княжество говорит. Жаль даже, что Ярила у Игоря зрение отнял, а не слух. — но не я, не посадские жрецы, не деревенские без исповеди их просьбу не выполнят. — Мы истинны Перуну, жрец, — чуть горячится Кира, выступая вперёд. — неужто отблагодарить его не можем? Князь Игорь сказал, что мы равны со всеми его подданными, так что же… — Кира, — Игорь вроде и говорит с укоризной, но улыбается сам и за плечи их приобнимает. Вертер, подумав, в руку тыкается, а Весельчак гладит волшебного пса и думает, что будто и не было тех лет. Будто закончился очередной совет важный, проверка утомительная порта или долгий посольский прием, и их уставший князь идёт к княгине своей и кровнику. Да, ревновал У в свое время князя к супруге. Стыдно сказать, а брошенным себя чувствовал и преданным, когда сияющий князь сообщил, что жениться собирается. Освоился к тому времени Весельчак У и в дружине, и при князе. Не заморыш уже, не пиратский воспитанник, из милости подобранный, а уважаемый дружинник. Сильный, смелый, преданный, а если язык у кого длинен, так и У и укоротить легко мог. Ну показав, как он с оружием управляется, для другого у князя палач был! А У так-то злой, У свое защищать привык, а тут князь его, его Игорь, не просто сватов к уродине какой-то шлёт, а улыбается так мечтательно, будто и впрямь… влюбился! — Зачем она тебе? — спросил как-то дружинник У, когда с князем в лесной речушке купался. Мальчишкой тогда совсем был, думал, что просто кровь играет, дело-то молодое, но от обнаженного князя глаз отвести не мог. Ладный он был, красивый… Когда после Ярилиного проклятия в речку пошли окунуться, У сравнил невольно исхудавшего, тонкого Игоря с тем юношей нескладным. Юноша определенно выглядел лучше, но что на юношу, что на теперешнего князя Весельчак готов вечно смотреть. — Дурак ты, — беззлобно отозвался молодой князь, ежась от ледяной воды. — люблю я ее, люблю. Ты бы видел мою Киру, Весельчак! Ты бы знал, а… — князь махнул рукой и посмотрел обидно, мол, что ты вообще понимаешь. — как полюбишь сам, поймёшь меня, У. Дитя ты ещё, для тебя любовь это парней с девками по углам зажимать, а чувство… Ну за обидные речи Игорь тогда брызгами холодными получил и в воду окунулся пораньше, чем планировал, а У себя неожиданно смущенным чувствовал. Вроде его князь по-прежнему, на него смотрит открыто-доверчиво, из его рук пытается выбраться, а не может, и жутко несправедливо, что он таким настоящим ещё и с какой-то Кирой будет! Она его вообще не знает! Она с ним ничего не переживала! Да вот судьба распорядилась так, что Весельчак вместе с Кирой за семнадцать лет столько пережил, что на несколько жизней хватит… — Не видишь ты, князь, — вырвал из воспоминаний голос жреца. Тёзки практически, только у У имя «Юрий» взятое, а Перунова слуги с рождения нареченное. — а я вижу. Ты по запястьям их проведи. — Неужто… Нет, в бою, быть может? — у Игоря вдруг дрожит голос, а У чуть в улыбке не расплывается, хотя Кира бледнеет и губы сжимает в ниточку. Ну что ты, что ты? Значит, волнуется за них князь, любит? — Дай-ка запястье, Весельчак! Холодные пальцы князя ловкие очень для слепца. Будь на Весельчаке браслеты, то провозился бы и дольше, а так Игорь легко расстегивает тугие пуговицы, задирает кафтан с рубахой и проводит осторожно по обнажённому запястью. Не видит, не видит, глаза болотные в пустоту смотрят, но каждый тонкий шрамик долго вычерчивает пальцами, постепенно выше подбираясь. И отчего-то плакать хочется Весельчаку У, когда Игорь останавливается, а пальцы его ощупывают чистую кожу. Без шрамов. — Кира! — У хотелось бы, чтобы князь его касался дольше, но привыкать надо, что у князя он не один, и Кира не одна у князя. Той сложнее. Давно с ней Весельчак У. Как мог, как умел, оберегать старался княгиню свою и боевую подругу. А как изгнал их князь, то опорой хотел стать, поддержкой, но сложно Кире принимать чужую любовь. Любить любила, обнимать обнимала, плакала даже в его плечо, но лишь когда сама этого хотела. Целовать — целуй, в каюте зажимай, на плащи опрокидывай, но с распроссами лезть не смей! Ее боль изнутри сжигала, как не пыталась выплеснуть ее Кира в лихих сражениях. Сейчас быть и к князю не подошла, но разве можно перечить Игорю, да и Вертер зарычал, когда та отдернуть руку попыталась. — Сам видишь, князь, — покаянно произнес жрец, наблюдавший за этой сценой. — без исповеди к идолам не допущу! Бог не позволит! — За что вы так, — неверяще прошептал Игорь, будто забыв о жреце.- что у Перуна просили, чтобы свою кровь в жертву приносить?! Если не в бою, то неугодна Перуну эта жертва! — Ты не дитя Перуна, Игорь! — отрезает Кира, опуская на место рукава. — С кровью он дарит спокойствие. Нам важно это было… — Заморское жречество, князь, — снова влезает жрец. — измучили они своими обрядами ваших… гостей. Перуну нашему, княгиня, такая кровь не нужна. Он сильный бог, ему чужие слабости противны, а особенно у его детей. — Не оскорбляй моих гостей, Юрий! — князь говорит негромко, но голос его строг, а Весельчак себя снова защищённым чувствует. Как в юности, когда дружинники прекращали задирать У, что в их компании волей княжича оказался, стоило Игорю выйти на тренировочный двор. У и сам бы мог защититься, но все равно приятно. А сейчас защита им с Кирой не только от этого жреца нужна. Странное дело, но У вдруг и шрамов на запястье боится. Тогда все правильным казалось, и советы чужих жрецов, и резкая боль, и кровь собственная, собой же пролитая, с которой в самом деле приходил покой. Так учил воспитатель Глот, хоть и был сыном Мокоши, ему откуда знать о Перуне… А Весельчак У себя снова мальчишкой чувствует, которого княжеские дружинники связали и к жрецу Перуна притащили. Тот старик улыбался, его развязал и долго рассказывал о жизни и культе, в котором не было места ранам от собственной руки. — Ты сам их, князь, не оскорбляй. Венки хоть надень, раз браслеты вернуть не хочешь. — пожимает плечами жрец, снова кланяется и идёт от них. — а княгиню твою и кровника жду на исповедь! Не хотят ко мне, к кому угодно пусть приходят, но до этого отвергнет наш Перун слабую кровь! — Они не готовы, — объясняет Игорь, спасая их от необходимости говорить это самим, — рано! На посольском дворе можете жрецов поискать, может быть, согласится кто-то. В порту можно, как раз Алису с собой возьмете, засиделась она в тереме. — Кира сдавленно охает, а У тяжело вздыхает. Неугомонной оказалась Алиска, Кира итак тряслась над обретенной дочкой, а сейчас ещё сильнее. — Нужно Перуна отблагодарить, благодарите, но жертвы… такие больше не приносить! Разгневаюсь, если почувствую. — Как будет угодно, — дурачится Весельчак, и не только У, уже и Кира слабо улыбается в ответ на слова князя. Ведь не говорил бы Игорь так, если бы ему все равно было, верно? А жрец ещё про венки ему советовал. Не нравился Весельчаку этот Юрий, да и они с Кирой не юнцы, но венок от своего князя получить он бы не отказался!