Дорога домой

      Азирафаэль стоял перед аллеей гнезд. Это была пустынная длинная улица, на которой громоздились постройки самых невообразимых форм и размеров. Некоторые висели в воздухе, блестящие и разноцветные, как елочные игрушки, другие уходили ветвистыми корнями глубоко в ледяную тьму космоса. Из некоторых доносился многоголосый гомон — такие гнезда приветливы и ждут гостей. Другие, напротив, угрюмо хранят суровое молчание.       Но, какими бы гнезда ни были, они все равно оставались...       ...мечтой любого ангела.       Сколько Азирафаэль знал Энтониэля... столько и надеялся, что это рыжее чудо на что-то сподобится... Но чудо, несмотря на невероятный интеллект и блестящие способности, было туповато, как новорожденный цыпленок.       Когда сподобился уже Азирафаэль, робко послав перо по воздушной почте, в ответ получил даже не отказ, а радостное:       — Ой, смотри, сколько мне снова этих перьев наслали! Щас астероид забабахаю, во потеха будет!..       «По-те-ха».       Кануло белое перышко в эксперименте легкомысленного звездника вместе с кипой других.       Зато астероид получился на славу. Энтониэль пнул его, как мальчонка пинает мяч, и тот со свистом улетел в открытый космос.       Лунка на крыле так и не зажила. А Азирафаэль даже разозлиться нормально не смог. Ну право, что возьмешь с избалованного цыпленка?..       От приглашения на ристалище Энтониэль брезгливо отказался: не его это — смотреть, как боевые машут мечами. От принесенного в дар камушка расхохотался так, что пояс астероидов, который он так старательно завязывал, распустившись, рассыпался.       — Ты где эту штуковину подобрал-то? У меня этого мусора после последнего проекта...       Мусора-мусора-мусора.       Ангелы с трудом доставали материальные объекты, чтобы дарить их как самые драгоценные сокровища. Ведь где еще найдешь вещь, которая... материальна? Которая не исчезнет, когда кончится заряд?.. Но нет, для Энтониэля это был всего лишь мусор. Которого у него, как он однажды сказанул, «жопой жуй».       Эх...       Зато созерцание звезд Энтониэль одобрял. И Азирафаэль не уставал созерцать. Созерцать и слушать. К примеру о том, как создавалась Альфа Центавра. О-о-о! То была лекция, растянутая на часы. В печенках эта Центавра уже сидела, но Энтониэль так сиял!..       «Плевать на Центавру. Сияй для меня».       Азирафаэль шагал по проторенной узкой тропинке. Через три гнезда направо и дальше, вниз. Вот он и на месте. Стеклянное сооружение, уходящее в черноту узкой продолговатой трубкой. Враждебное гнездо. Не ждет посетителей и не приглашает. Но Верховному архангелу приглашения не нужны.       Азирафаэль вздохнул. И сделал первый шаг.       

***

      Теплая, сонная, воркующая Мюриэль — ни дать ни взять, влюбленная голубка. Вздымая в воздух облачка молочной пены со своего утреннего кофе, она создавала забавные объемные фигурки, а потом втягивала их губами. Вот башенка в ангельской утробе канула, вот белый туманный слоник. Кроули обвился вокруг талии Мюриэль живым змеиным поясом, а нахалка без зазрений совести расположила поднос у него на боку. Еще и заявила «не дергайся только, солнышко». Да ладно… он ей что — биомебель? В отместку Кроули пощекотал ее живот кончиком языка. Ну вот, сама и дернулась. Кроули получил ласковый шлепок по хвосту и смирился с участью столика, а расплескавшийся кофе пришлось возвращать в чашку чудом. Хорошо, что магия начала восстанавливаться. Приятно и привычно. И в кровати хорошо, приятно, привычно. Но как-то… тревожно. Гони-не гони эту тревогу — все равно скребется, процарапывает ходы.       Наверное, именно из-за этой тревоги Кроули и принял змеиный облик. А еще занял стратегически удобную позицию, чтобы вдумчиво и тщательно рассмотреть ангельский пупок. Нет… не ангельский он ни хрена! Здесь явно была пуповина. И завязали ее не так, как в последнее время делали люди, а грубовато, неаккуратно. Вряд ли небрежность — скорее, отсутствие опыта.       Что же ты такое, душа моя?       Неужто твоя Тадиэль сама тебя родила? Еще до принудительной божественной стерилизации?       Полукровка ты или плод ангельского союза?       Ангельского ли?       Кроули прикрыл глаза пленкой. Почему же так тревожно? Почему, почему-почему не идет из головы выражение глаз Верховного.?       «Лучше ему правда быть прихлопнутым».       Вартэль… Он был одним из многих, кто не прижился и не продержался в Аду.       Какая у него была метка? Морской гад, вроде — Медуза или удильщик... А, может, другая тварь, мерзкая и скользкая.       Бедняга-Вартэль... Все рвался и рвался Наверх. А потом вдруг... исчез. В Аду решили, что либо допек кого-то из своих, либо — из белокрылых.       А если?.. Если…       Кроули Вспомнил свои собственные слова. Что-то о пчелах. Какой только чуши он, конечно, не нес, но в этой было зерно рациональности. В Рай сложно попасть, но уж если сумел, мимикрировал…       «Лучше ему правда быть прихлопнутым, Кроули».       «Если мои догадки подтвердятся, может быть, я и бумагу оформлю, Кроули. Официально. На твою неприкосновенность».       Ты всегда находил ответы быстрее меня, ангел. Вспомнить хотя бы Ту книжку… Но стоп!       Бумагу!? Настолько серьезную? За какие такие заслуги?!       Тот взгляд. Безумный, диковатый.       «Увлекательно было б разорить твое, в отместку, просто потому что могу».       А что еще ты можешь? Ты новый. Теперь.       «Прихлопнутыым… бумагу… догадки…»       Кроули с шипением подскочил, спонтанно меняя облик. Мюриэль, расслабленно выплетавшая из пенки белую копию метки, испуганно пискнула. Стоя возле кровати, Кроули прижимал руку к солнечному сплетению. Сердце колотилось.       — Блядь-ангел… Мне-нужно-в-Рай.       Мюриэль со вздохом отставила чашку на тумбочку. А каким томным было утро: кофе, змея, постель... Может, удалось бы приласкать и другую змею... Поменьше. Но Кроули, еще недавно разморенный и спокойный, внезапно весь вскинулся. Будто кто-то ему на хвост наступил.       «Тиш-ш-ше. Все хорош-ш-шо».       — В Рай тебе нужно меньше всего, солнышко. Как в прошлый раз, мимикрировать у тебя не получится. Новая охранная система считывает ауры по доступу к благодати. Вспыхнешь прежде, чем сделаешь шаг.       Кроули с душой выматерился.       — Ну не натворит же он… Самое херовое, что я не знаю!       — А я все еще не понимаю, что тебя так обеспокоило, — сказала Мюриэль, спуская ноги с кровати. — Объяснишь мне?       Кроули будто не услышал. Прошелся из стороны в сторону. Потом дергано развернулся.       — Ангел. С-с-с-слуш-ш-ш-шай, рас-с-с-скажи мне… Черт… — Секундная остановка, и он снова начал метаться. — Я поднял материалы о Тадиэль. И, похоже… черт. Я взбаламутил муть. Нет, с другой стороны. Давай с другой стороны. Согласно вашему кодексу в последней редакции, охранная грамота. На основании каких заслуг она может быть выдана оппозиции?       — Охранная грамота... — Задумавшись, Мюриэль намотала на палец кудряшку. — Дача ценных сведений, приближающих победу Рая? Так, навскидку. А что с Тадиэль? Тебе что-то Азирафаэль рассказал? С ней что-то случилось?       Он рухнул на ковер у ног Мюриэль — да что ж он резкий и нервный такой? Запрокинул голову — ох... даже лицо осунулось.       — Все-таки заметила, что я уходил...       Кроули вздохнул, чувствуя себя… виноватым? Словно нашкодил. Как маленький, которым никогда не был.       Зато она была. Наверное.       Кроули же, скорее всего, не нашкодил, а нагадил. По-крупному. И если… если Верховный сотворит что-то непоправимое, это будет... непоправимо. И вряд ли она простит.       Кроули сковал страх. В горле стыл ком — ни слова не произнести, ни воздуха в легкие набрать. Словно сейчас его... наругают. А он будет способен только беспомощно копошиться в смрадном серном озере, внимая льющемуся отовсюду голосу матери: «узрите вашу низменную суть, кто вы есть — разочаровавшие, грешные дети». А потом его снова изгонят: за дело и поделом.       — Ангел. Тебе нужно подняться на Небеса, — наконец сипло выдавил Кроули. — Я думал… Что говорю со старым другом. А сам давал ценные сведения Верховному.       — Эй-е-ей. — Мюриэль плюхнулась на ковер рядышком с Кроули, взъерошила его волосы. — Давай по порядку. Без драмы. Что случилось?       Чем дольше Кроули рассказывал, тем больше Мюриэль хмурилась. Чушь полнейшая. Не видела она никогда в гнезде Тадиэль никаких демонов. Куча морской живности, коралл и тонны воды в огромных аквариумах, которые были вместо стен — это да. Но демон?..       — Не знаю, что тебе сказать, — пробормотала Мюриэль. — Это лестно, что ты интересуешься моим... окружением. Но... гхм. — Она осторожно обняла Кроули за шею. Расколупав его, как креветку, скользнула на колени. — А почему ты считаешь, что Азирафаэль должен сделать что-то нехорошее?..       — Мы разорили его гнездо. Я разорил… короче… оно разорено. — Мюриэль настойчиво пыталась поймать взгляд Кроули, но он его упорно отводил. — Мой ангел бы не стал. А Верховный... Что, если он… отыграется: разорит... то?       Кроули окончательно скукожился. Она же должна его клеймить? Должна обвинять?       — Ты не мог любить плохого ангела так долго, Кроули. Он лучше, чем ты думаешь, — ласково сказала Мюриэль. — Разве он хоть когда-нибудь тебя подводил?..       Она знала, что Кроули скажет «нет». Они могли не поделить друг друга, убеждения, гнездо. Но один всегда подставит крыло другому. Мюриэль была в этом совершенно уверена. Потому что несмотря на все: политику, изменившийся курс и возмущение Верховного архангела, Азирафаэль не покарал ее, маленькую вторгшуюся нахалку, на месте, а пошел следом. Неохотно, но... пошел. И помог. И Кроули остался рядом: дышал, пыхтел, хмурился — продолжал жить.       — Все будет хорош-ш-шо, солнышко, — Мюриэль успокаивающе погладила Кроули по плечу, прижалась губами к бешено стучащей жилке у него на виске. — Верь мне. Он никогда не сделает тебе больно намеренно.       «Он любит тебя. Просто не совсем так, как ты этого хотел».       

***

      Вокруг было темно, хоть глаз выколи. Азирафаэль слышал звук бегущей воды, шел ощупью, опираясь руками на холодные гладкие стены. Пахло солью и йодом. Под каблуками щелкала мелкая галька.       Азирафаэль сложил руки домиком. Под пальцами зародилось блеклое свечение, и в воздух взмыл маленький мерцающий шарик. Энтониэль когда-то учил создавать такие. Конечно, Тони мог с легкостью менять яркость и цвет своих светлячков, предавать им какую угодно форму. А вот Азирафаэль... ну... шар — это ведь форма тоже, в сущности, неплохая? Тем более, на Земле сам он так отчаянно к ней стремился!..       Эх, Кроули оценил бы шутку.       Стены сделались влажными, скользкими, как в пещере. Спертый воздух давил на виски. Последнее предупреждение: «уходи, чужак».       Но разве чем-то подобным стража проймешь?..       Азирафаэль бы мог с легкостью сломать эту защиту, мимоходом раздавить ее каблуком. Но пока он только обозначал свое присутствие. Давал время подготовиться. Сыграем в прятки, Тадиэль. Успеешь от меня укрыть или нет?..       Ты ж когда-то шутила, что я не страж, а так, сторож ваших проектов. Иногда еще грузчик. Слежу за тем, чтобы живность не разбежалась, таскаю булыжники и охраняю материал, пока ангелы-прощелыги его на собственные поделки, гнезда и подарки партнерам не растащили.       Что ж. Теперь пошучу я.       Коридор резко повернул вправо, и Азирафаэль вышел в огромный зал. Замер. Яркий свет на миг ослепил.       Здесь всюду была вода. Бесконечный соленый водоем, по которому пролегали тонкие полосочки насыпи. Вместо стен — прозрачные аквариумы, в них — кружащий калейдоскоп пестрых рыб. Над головой привычное голубое небо с легкими мазками перьевых облаков. Бутафория. Неба здесь быть не могло априори.       — Привет, Зиро́.       Тадиэль не стала скрывать своего присутствия. — вышла навстречу сразу. Шагала прямо по воде, оставляя за собой рассеивающиеся золотистой дымкой круги.       Смуглокожая, круглолицая, с темными вьющимися волосами, небрежно заплетенными в косу. Очень... похожа на Мюриэль. Только старше. Несомненно мудрее. И с силами, от которых подрагивала вода.       «Нет. Это не вода — понял Азирафаэль. — Это что угодно, но только не вода».       

***

      Что-то в ней было такое, присущее людям — не ангелам. Некая непостижимая амбивалентность. В один миг она казалась маленькой хрупкой птичкой, вызывала желание укутать, окутать ее, спрятать, защитить, но стоило моргнуть — и хрупкая птичка становилась боевым воробьем..       Построить гнездо, отогнать всех врагов, а потом ласково, по-матерински клекотать — вот она, Мюриэль. И вот оно — правильное слово — «по-матерински». Этого по определению не могло быть у ангелов. Но этим в совершенстве владела она.       Скользнув по теплому животу, Кроули спрятался лицом у нее в коленях, и она принялась ласково перебирать его волосы.       Она его принимала — безусловно, безоговорочно.       Каким бы он ни был.       Кроули закрыл глаза. Вспомнил другое, древнее-древнее, большое-большое присутствие: гнетущее могуществом, всезнанием, всеведеньем. Вспомнил, как кто-то, у кого еще не было имени и кого самого еще толком не существовало, должен был сделать выбор: вот то, яркое, или вот это — тоже яркое? «Но почему я должен выбрать что-то одно? Мне нравится все!»       Еще на том этапе Всевышней стоило понять, что заготовка с браком. Ей бы отложить да взяться за новую. Но Кроули не отложили, хоть он и начал свой путь с возражения, с того, что подверг сомнению непреложную истину, которая и была-то на том этапе всем, из чего он состоял.       «Зачем уплотнять вещество? Почему я не могу сделать свободную форму? А почему оно подчиняется этим законам, а не каким-то другим?»       Мать не обладала ни долготерпением, ни чем-либо, хоть сколько-нибудь приближенным к концепции эмоций и чувств, наиболее понятной Кроули сейчас. Тем не менее, временами она что-то все-таки проэцировала: недовольство или довольство, одобрение или его противоположность — все это просто вдруг возникало внутри у ангельского зародыша. Никто не говорил «я тобой довольна». Это было просто вживленное знание — о материнском отношении точно так, как и о чем-либо другом: кто я есть, откуда я, что я должен… «А почему должен? А что значит — должен? А кому, собственно? И что будет, когда я этот долг отдам? А… отдать его невозможно? А почему?..»       Мать была повсюду: вокруг и внутри, в каждой мысли и в каждом ощущении. И рядом были другие, такие же как он.       Нет, не все такие.       «А почему мы все разные? Разве так справедливо? А почему нельзя изменить предназначение? А если надоело? Как это: не может надоесть? А зачем тогда существует такое слово? Значит, кому-то уже что-то надоедало?»       Это вспоминалось совсем смутно и рвано. Вот его шлифуют. Вот он окружен большой, гнетущей своим могуществом сущностью, дрейфует внутри нее, окутанный жаром божественных эманаций… А потом — темнота, пустота и холод.       «Я могу создавать свет? Я могу заполнять пустоту? Это хорошие вопросы, правильные, да? А другие плохие, что ли? А почему?»       Такое, конечно, детством не назовешь. Разве что постепенным самосознанием в процессе акта создания.       Кроули задумался: а как это было у Мюриэль? Так ли, как у людей? Люди рождаются забавными — страшненькими и громкими.       Он приложил ее пальцы к своим губам, потерся носом о ладонь, тихо спросил:       — Расти… это… как?       — О-о-о, — Мюриэль подняла брови, а потом со смешком задрала футболку, в которую Кроули ее переодел из окровавленного платья — заботливый, хорош-ш-ш-ш-ший. Ткнула пальцем в белую точку на левом боку, где навсегда остался маленький уплотненный шарик.       — Первое, что помню, так это то, как вокруг шелестит вода. Я сижу на скате — огромном, темно-сером, как твои крылья. Он плывет по воде... Нет, летит! Тадиэль идет рядом, смеется. У нее пухлые загорелые руки и длинные-длинные волосы, которые треплет ветер. Пахнет солью, солнцем... Скат выносит меня к мелководью, я встаю... И тут же падаю. Угадаешь на кого? На морского ежика! Ох и ревела я... Тадиэль долго-долго доставала из меня иголки. Но ежик все равно оставил сувенир.       Мюриэль опустила футболку, продолжила:       — Крылья росли долго, больно. Первая линька была мучительной. Все ужасно чесалась, и я днями плакала. А еще перья врастали... И Тадиэль выдирала их пинцетом прямо из-под кожи. Но в целом детство — это... Весело? Скат, считай, был моей деревянной лошадкой. Тадиэль показывала мне все морское население Земли. У нее в аквариумах жили образцы, которые на Землю не попали!.. У нее даже мегаладон был! Акула древняя. Здесь она, вроде, уже вымерла. С синего кита размером — огромная. Мегаладон Тади слушался! Меня — нет. Меня он сожрать хотел — ревновал. Хочешь сказать: у тебя не было детства? Ты сразу, от создания был таким... — Мюриэль обвела Кроули взглядом: морщины на его лбу, глубокие носогубки, косые лучики, разбегающиеся от глаз. Оболочка... мужчины под пятьдесят. — Таким... Стареньким? Охо-хо, да ты впрямь у нас папочка.       

***

      Что ж. Бывшая создательница не тушевалась и не раболепствовала. Сторож дорос в должности до Верховного? Какое ей дело! Даже не на «Вы». Даже без «архангел».       — Какими судьбами? — спокойно спросила она, и на миг Азирафаэль этому спокойствию даже поверил.       — Поступила информация, Тади. И я ее... проверяю. Извини, что в гнездо и без приглашения. Но посылать официальный запрос старому другу? Это даже звучит скверно. Поболтаем с тобой с глазу на глаз — и я пойду.       — Информация? — На лбу Тадиэль народилась морщинка.       Азирафаэль покачал головой, крайне осторожно пошел вперед по насыпи, стараясь не поскользнуться. Упадет в воду — умрет. Как пить дать. Может быть, он и был архангелом, но сила первородного, плещущаяся в этом водоеме... господи, сколько ж Тади ее сливала? Пятьсот лет?.. Тысячу?       — Одна птичка напела, что ты можешь скрывать контрафакт.       — У всех нас свои контрафакты, Зиро́. Кто-то вместо демона в Ад погулял, в ванне со святой водой посидел... а кто-то рыбок, которых Мать не одобрила, в аквариуме держит. Я скрывать не буду, есть за мной такой грешок.       По спине Азирафаэля пробежал холодок. К-какого?!       Тади мягко, понимающе улыбнулась:       — Не пучь глаза. Хорошая схема. Я одобряю, что ты защитил друга. Это святое. Это ведь ты придумал? Или он?..       — Я, — осторожно сказал Азирафаэль. — Вдохновился идеей Резонанса. Думал, не получится, но... получилось. Хотя бы... так.       — А сторож-то с фантазией! Неожиданно. — Тадиэль хлопнула в ладоши. — Что, все-таки стал развивать интеллект, чтобы поразить Энтониэля, как я советовала? Одним мечом сыт не будешь?.. Книжки в библиотеке стал читать?       Азирафаэль опустил глаза. Господи. Почему он как на ладони?! П-почему?! Тадиэль подошла к нему, встала на цыпочки... И неожиданно потрепала по уложенным волосам.       — Приятно на тебя смотреть. Ты — мое прямое доказательство, что всего одно предназначение — для дураков. Я тогда сдуру ляпнула, а ты купился!.. Маленький. Хотя какой уж маленький? Выше меня теперь. По рангу. Ух.       — У тебя есть тут демон?.. — Азирафаэль закусил губу, больно-больно-больно! Почему так... больно?! Убрал ее руку. Она не обиделась. Качнулась с пяток на носки.       — Конечно. Был один. Где-то плавает. Но я давненько его не видела: тут, как видишь, много места, где потеряться...       — Твоя сила маскирует его ауру? А не забрала из Ада сразу, потому что наполняла водоемы?..       — Интеллект как у чтеца. Я в восхищении. Что, как искать будешь?.. Всех показывать?       — Долго. Проще тут все слить, Тади. Морские обитатели без воды сколько-то протянут, а вот твой благоверный сразу схлопнется, потому что его станет нечему защищать.       Тадиэль побелела. Что, не ожидала? Совершит сейчас глупость или нет? Попробует напасть? По преимуществам у нее явный перевес: ее территория, вокруг сила, скопленная за тысячелетия. Тади вполне может его утопить — и поминай как звали. Бесследно канет верховный архангел.       — Зови его так. Не рискуй всем гнездом. Я просто посмотрю.       

***

      Мюриэль нежно улыбалась, и Кроули улыбался в ответ. Пытался представить ее маленькой — но так и не смог. Получается, она доросла до определенного момента, а потом процессы остановились? Или?.. (Здесь ему стало страшно — даже руки похолодели.) Она ведь… не продолжит стареть? Она же не может однажды просто... закончится?       Словно ощутив его тревогу, Мюриэль снова зарылась пальцами в волосы Кроули.       — А море-то в резонансе твое, — протянул он задумчиво. — Как ты еще там скатов не поселила? Вместо дерев…Вартэль!       Кроули резко сел, едва не протаранив головой подбородок Мюриэль. Посмотрел на неё совершенно диким взглядом.       — Скат. Черт возьми… — пробормотал сконфуженно. — Ты каталась на папочке… Вот же ж… О да, демон в гнезде Тадиэль точно есть. И Верховный об этом знает.       Мюриэль настойчиво потянула Кроули обратно, к себе на колени.       — Ну... хорошо, допустим. Даже если и так. Знает и знает. Что дальше? У Верховного у самого свой личный демонский змей есть. Повторяю. Азирафаэль он... Кроули. Он выбрал тебя. Ангелы... не строят гнезд для себя. Никогда. Только для кого-то. Это как у птичек. Ты разве видел, чтобы птичка вила гнездо себе? Нет, гнездом она заманивает партнера. Так что он никогда не сделает тебе ничего плохого. Он не будет пользоваться тем, что ты ему доверил. Скорей всего он проверит... Не может не проверить. Но проверкой все и кончится. — Мюриэль сжала щеки Кроули так, что тонкие губы превратились в рыбьи, заглянула во влажные, все еще виноватые карие глаза. — Ты так плохо о нем думаешь. Зачем?       Кроули осторожно высвободился. Опустил и взгляд, и голову.       «Птичка... гнездом... Заманивает… партнера».       А партнер оказался непроходимо туп.       Или... птичка слишком слабо сигнализировала? Дай он хоть какой-то знак… или… будь сам Кроули меньшим задротом. Хотя бы в последние годы… могло ведь что-то получиться? Но ведь могло же?       Та ночь перед казнью. Они сидели за стильным каменным столом в стильной серой кухне, и Кроули снова и снова чувствовал на себе его взгляды: задумчивые, внимательные. Но, стоило попытаться один из них поймать, и ангел, опустив глаза, тут же принимался сбивчиво о чем-то рассказывать. А Кроули думал только о том, что оба они свободны, и что, возможно, это последняя ночь, и, если не сейчас, то никогда…       Вот «никогда» и получилось. Потому что он так и не набрался решимости.       «Через минуту я скажу ему…» превратилось в «через десять минут я возьму его за руку.» и в: «через полчаса я его…»       А потом забрезжил рассвет. Время было упущено.       Кроули моргнул.       Старый трус.       Но разве не все, что ни делается — к лучшему?       Может, и то, что не делается — к лучшему тоже именно вот таким, не свершившимся?       Кроули моргнул, возвращая себя в настоящее. Здесь, в настоящем, уже не было места для сожалений об упущенных возможностях.       Потому что здесь была Мюриэль. Поднявшись с ковра, Кроули протянул ей руку:       — Поедем… заберем твою утку?       — Утку, — Мюриэль удивилась, — какую?.. Ах, сюрприз?.. Конечно, солнышко!       И, поцеловав Кроули в кончик носа, она закружилась по комнате.