Вязаные мечты

Сущность живого: основные признаки

      Ответить на вопрос, что такое жизнь, дать ей точное, исчерпывающее определение современная наука не в состоянии. Живое имеет много общего с неживым. Однако организмы (живое) обладают своими специфическими признаками, которых нет у объектов неживой природы…       «Объекты неживой природы» возникли перед глазами, помутнели и растворились в темноте. Минхо прижал учебник к лицу. Вжал с такой силой, что затрещал переплет, а желтые страницы въелись в кожу пылью и запахом чернил. Захотелось разорвать «Медицинскую биологию, генетику и паразитологию», выдрать ребра, разворошить внутренности.       Звон разбитой посуды. Звон разбитой посуды. Звон разбитой посуды. Бился. Бился. Бился. В ушах.       Под веки засыпали соль. Разлили тихий океан. В нос затолкали перец. Разгромили рынок пряностей.       Живые организмы способны способны создавать порядок из хаоса хаоса уже на молекулярном уровне и тем самым противодействовать росту энтропии энтропии энтропии… Способны создавать порядок из хаоса. Противодействовать росту энтропии.       Хенджин с яростной решительностью стремился к максимальной энтропии, когда система теряет структуру и функциональность. Когда состояние системы соответствует смерти. Параллельно с тем, в каком темпе Хенджин достигал беспорядочности и распада, Минхо приближался к нервному срыву.       Невыносимо.       Черные ботинки. Разбитые. Стертые. Разваливающиеся. В грязи. В остатках еды. А вокруг осколки и следы раскиданы по белой скатерти. И в каждом осколке — серые глаза. Режущие. Душащие. Стягивающие.       Невыносимо.       Обращенные взгляды. Внимание, способное раздавить, раздробить, расщепить. Отравить. Все ученики академии, каждый факультет видели. Все видели. Видели позор, в который Минхо втянули насильно. Видели голодный интерес Хенджина. Его решительный настрой, направленный только на Минхо. Видели Минхо.       Невыносимо.       «Это новенький?»       «Первый раз его вижу».       Они извлекают структурированную полезную для организма отрицательную энтропию из окружающей среды.       — Привет.       Удар под дых.       Коллапс, сокращающий конечности. Стягивающий мышцы вокруг костей. Выворачивающий органы наизнанку. Выжимающий испарину. Вытягивающий жидкости. Сердце начало содрогаться в пустоте. Пустота заполнила грудину. Ребра провалились, сдавили легкие. Нос стал заложником, которому не разрешалось вдыхать чуть больше, чем ничего.       Зачем его вернули в реальность?       — Отниму у тебя немного времени, ничего?       Зачем его вернули в осенний двор академии? В желтизну листьев, в серость неба, в холод скамейки, в промозглость ветра. Его вернули в сознание, задыхающееся от паники. Ему дали пощечину. Застали врасплох. И совсем. Совсем не дали время на восстановление. Его выбросили из гнезда в утес.       Он сам виноват, что захотел проветриться. Он сам виноват, что в комнате начал сходить с ума. Он просто надеялся на одиночество в сыпучей беседке позади неухоженного фонтанчика с вязкой тиной на дне. Он просто надеялся, что сюда никто не ходит.       — Да, конечно.       Он не мог ответить по-другому.       Он — эфемерная, несуразная, такая же вязкая, как протухшая вода, жижа. Без имени. Он закрыл учебник и поднял глаза. Зря. Зря. Зря. Это был Чон Чонгук. С фамилией, именем. Президент академии. Президент студенческого совета. Президент мира — вполне возможная перспектива для такого, как он.       Такой, как он, видит золотом. Гребет золото под себя. Тихо и стратегически. Такому, как он, достаточно приоткрыть губы, чтобы выдохнуть пар и превратить человека в обугленную картошку.       Драконом он устроился рядом, разложил крылья, уложил тяжелый хвост, и стало трудно находиться рядом — Чонгук заполнил собой все пространство беседки. Минхо сжался, вжался в сгнившие деревянные перила под размеренным взглядом позолоченных глаз. Он не мог выдержать присутствие настолько властного человека, не мог выдержать чужое хладнокровие. Он чувствовал как его сканируют, как когти добираются до червивого сердца, копошатся в вуали души. Минхо опустил глаза, подавляя желание сбежать. С опаской скользнул по безупречно выглаженным брюкам, рьяно игнорируя блестящую брошь на его груди, и добрался до лакированных туфель. Сравнил со своими кедами, пыльными, в мусорной крошке, и наспех спрятал позорников под скамьей.       Что ему нужно?       — Я слышал…       Он слышал!       — … что ты делаешь большие успехи в препарировании.       Е-рун-да!       — Профессор Булман рекомендовал именно тебя.       — Для чего?       И тревога вязкая, скользкая обволокла руки, оставила слизь пота на ладонях, скукожила листы учебника в волнообразный зигзаг. Противные, мерзкие капли собрались на обложке, вырезали рты и затвердили о необходимости повторения материала перед промежуточным тестом.       Всего стало слишком много.       — Рассматривал кандидатов в председатели научного сектора.       К чему он это? К чему? Минхо задал конкретный вопрос, ему нужен конкретный ответ. Он ненавидел надежду, разъедающую изнутри. Надежда зажигала мертвое и в итоге сжигала до растертого в асфальт пепла.       — Минхо, — произнес Чонгук так легко, что Минхо забыл, что его зовут именно так.       Это происходило не с ним.       — Я хочу видеть тебя в студсовете.       Минхо поплохело.       Сердце казалось настолько живым, что стучало в ребра и молило выпустить из клетки. Кровь забурлила от его истошных воплей, свернулась, заворочалась сгустками.       — Не переживай, не волнуйся, ты со всем справишься. Я в тебя верю.       Его поддерживал сам Чон Чонгук. Размеренным, как он сам, бархатным голосом. Никакого скрежета, способного раскрошить стеклянный стакан.       — Я не волнуюсь, — уперся Минхо. Отчего-то заболели жевательные зубы.       — Ты резко побледнел.       Это происходило не с ним!       Коричневые туфли блестели на фоне пыльного каменного пола беседки, грязного, потресканного. Из расщелин брусчатки прорывались одуванчики, когда-то — живые и полные стремлений, теперь — истощенные и изможденные.       Когда-то он хотел, желал, попасть в студсовет. Быть в числе активных, лучших, в числе элиты. Гордо носить брошь с эмблемой направления деятельности, участвовать в собраниях, организовывать мероприятия, вести студентов за собой. Но что он для этого сделал? Ни-че-го. Ничего! Потому что боялся и никогда по-настоящему ничего не желал. Боялся ответственности, боялся желаний и мечт. Боялся возможностей и судьбоносных встреч. Боялся жизни, эмоций и себя-себя-себя.       Так почему сейчас это вложили ему в дрожащие ладони? Почему именно сейчас, сейчас, когда он стоит на острие клыка? Сейчас, когда он летит в ущелье пропасти?       — Ждем тебя после ужина. Послушаешь, присмотришься и скажешь мне свое окончательное решение.       Чонгук ушел. Освобожденное пространство не позволило Минхо сделать глубокий вздох, не позволило наполнить легкие воздухом. Он вцепился в сердце с таким отчаянием, что чуть ли не упал замертво рядом с одуванчиками. Оно колотилось в ладонь, и ладонь колотилась вместе с ним.       Он справится.       Он не справится.       Он глупый.       Глупый.       Глупый.       Чем больше он об этом думал, тем медленнее двигалось время. Глупый. Тем быстрее настигал вечер и в итоге сгреб обеими лапами, вгрызся в туловище. Неудачник. Желудок отказался принимать пищу, забурлил и выбросился из глотки. Не достоин. Сердце иссохло и сжалось до изюма, не умерло, ныло и завывало. Быть. Ноги грубо отнекивались идти по коридорному ковролину в гостиную студенческого совета.       Это происходило не с ним.       Это был кто-то другой. Какой-то зажатый мальчик, вышедший из-под теплой опеки ламп и вошедший в густой сумрак, где луч обрезал четкую границу между мирами.       Дверь из темного дуба ударила в лоб. Его точно ждут здесь? Он точно желанный гость? Его охватил приглушенный, практически интимный свет, вырвавшийся из гостиной, схватил и притянул ближе. Из-за двери послышались шепот и легкий дурман хмеля:       — О, ты Минхо? — спросил Чимин. — Чонгук сказал, что ты зайдешь.       От председателя экологии несло сигаретной гарью. Минхо почти поднял руку, чтобы зажать нос пальцами, но ржавые цепи, оплетенные вокруг тела, сдавили его. Его втянули в портал разврата так быстро, что единственное им выданное в ответ был несуразный бубнеж.       Бежевая комната встретила огнем камина и сплошным полем дорогого ковра. Ковер тщательно маскировал свою истинную натуру. Ступив на него, ноги тут же провалились в зыбучие пески черных узоров. И Минхо заметил, как шатко стоит мебель, как она плывет и медленно затягивается в бездонность. На бордовом бархате позолоченных диванов сидели председатели — позолоченная молодежь золотых родителей. Минхо кинули к ним на журнальный столик в полчище выкуренных сигарет и хрустальных стаканов с виски. Судьи, сидящие против друг друга, в высокомерном молчании разделились на высказанные наедине мнения. Все ждали, когда жертва произнесет первое слово, способное поставить точку в приговоре.       Но Минхо молчал, потому что боялся и чувствовал: ему здесь не рады. Его здесь не ждали, его здесь съедят заживо.       — Ну присаживайся, — Чимин толкнул его на низкий пуфик. — Налить тебе? Прикурить?       Но налил и прикурил себе.       Минхо сжал ладони между колен, до скрежета суставов, до судорог икр. Он был мышью на фарфоровом блюдце, окруженный хищниками, которые способны если не съесть, то раздавить.       — А Чонгук?..       — Сейчас подойдет, — прервал Чимин.       Уголки его улыбки шпильками продырявили щеки, и Чимин с легкостью вполз в компанию Тэхена, председателя по культуре. Их мнение было в меньшинстве, но вместе председатели составляли единую экосистему, не отличаясь друг от друга внешне. Каждый председатель носил костюм тройку и брошь — униформу, утвержденную по образу и подобию президента. Но сквозь напыщенные идентичность и идеальность пробивались их натуры, подтравленные сигаретным дымом и смоченные алкоголем.       — Значит, ты хочешь стать председателем научного сектора?       — Что ты, что ты! Чонгук сам его пригласил!       — То есть он не хочет, но Чонгук пригласил?       — Эй ты, как там тебя? Реально не хочешь? Зачем тогда пришел!?       — Может он чересчур умный и слишком нужный Чонгуку?       — Ерунда! Он и двух слов связать не может!       Хищные оскалы блистали на их лицах, у каждого. Они перебивали друг друга, смеялись и брызгали слюной. И слишком быстро улетучился их интерес к такой мелкой добыче как Минхо.       Намджун — председатель спортивного сектора — грузно сидел в углу дивана, развалился бурой массой шерсти и лишний раз не двигался. Его голос имел преимущество в виде глубокого баса, не услышать который было невозможно:       — Может закажем чего-нибудь пожрать?       Единственный плюс — Минхо не съедят на полуночный ужин. Единственный выход — дождаться Чонгука.       — Ты жрал! Сколько можно!? — накинулся на него Хосок — председатель волонтерского сектора.       Вечно взлохмаченный, вечно чешущийся. Он обгладывал кости еще живых людей, противореча природе. Он гнобил и ехидно скалился.       — Диван под тобой провалится, скотина! — Хосок разразился хохотом, взяв Намджуна за грудки. — Будешь ходить и оставлять дырки в полу! — он тряс медведя и не боялся быть проглоченным в один укус.       — Все равно подают помойное дерьмо, — заворчал Намджун, удерживаемый спущенным якорем.       Тэхен, нахохлившись, спрятал хитрую улыбку за перьями. Он склонился к столу и налил полный стакан виски, а затем выпрямился и вновь скрылся в тумане табачного дыма, извергающегося из клыкастой пасти Чимина. Окутанный газообразным ядом, Тэхен глотал, не переставая заливать рот алкоголем, как если бы трамбовал в желудок трупы мышей.       Упившись, он подался ближе к товарищам, сомкнул круг и стер границу между мнениями. Дым, змеиным языком вырвавшийся из пасти Чимина, оплел их веревкой и стал медленно затягиваться вокруг глоток. Кошачье лицо Юнги — заместителя президента — оказалось слишком близко от лица Минхо. Этот человек был такой же тенью: молчаливой, однако опасной. Он не зажимался в неловкости, он выжидал.       Тэхен раскрыл клюв:       — Вы слышали, что Хенджин собрался выступить на Свечном балу? — заговорщицки зашипел он.       Он шипел скрипуче, надорвано, железом по железу. Никто из председателей не удивился, и вместо них Тэхен удивился сам. Выпучил глаза, отыгрывая театр одного актера. Выждал время, когда откуда-то взявшаяся мелодия набрала оборот интриги, и с последним выпадом вскочил с дивана.       — Невообразимая наглость! — завопил он. — Сам директор Уиллоу дал такое указание, не посоветовавшись со мной! Я — председатель культуры. Я — организатор мероприятий. Я — творческая личность! Должен прислушиваться к мнениям черствых, невежественных снобов!       — Ты преувеличиваешь, — заулыбался Чимин и поддал дыма.       Минхо неистово закашлялся, чуть не выплюнув легкие в близ стоящий стакан. Он проглотил сгусток, застрявший в горле, но вместо этого теплота настигла уши и потекла по мочкам.       — Вопиющая несправедливость! — Тэхен взлетел на столик и крыльями опрокинул бутылку, тогда как стаканы отделались трусливым звоном. — На Свечном балу должен быть традиционный многоголосый хор! Истинная красота свечей, нежность струящихся тканей. А что может дать нам такая грязная блохастая псина как Хенджин!? Вшей на макушке и глистов в заднице?       Намджун с ворчливым басом брезгливо сморщился:       — Нам хватает Хосока.       В комнате разразился рваный смех. Сначала тихо, издалека, а затем громко обрушился нескончаемой лавиной. Хосок плевался смехом так, словно снаряды не могли закончиться, словно в легких у него хранился резерв кислорода как раз на такой случай.       — Ах ты скотина! — между пулями пролаял Хосок и набросился на Намджуна.       Они скатились с дивана и покатились по комнате, препираясь и рыча друг на друга. Худощавый Хосок растягивался и раскатывался в более тонкий блин под весом медведя, а Намджун с грохотом снес собой кресло. Чимин, удостоенный чести лицезреть сие представление в первом ряду, гадко захихикал, и этот смех отличался от смеха Хосока. Вместо выраженных обиды и разочарования у Чимина присутствовала злорадствующая подоплека.       — Вопиющая несправедливость! — голосил Тэхен, поддерживаемый воображаемой публикой.       — Признавайся, ты с Чонгуком? — сквозь какофонию послышалось у левого уха.       — Что?       Минхо упустил особенно важное слово, произнесенное Юнги. Слово, от которого зависел смысл вопроса.       Юнги невозмутимо повторил.       — Что?       Минхо устал. Минхо так устал. Председатели выжали из него остатки жизненных сил, иссушили тревогу, вытравили копошащихся личинок. Он остался с пустотой и необходимостью выскочить из гостиной студсовета и больше никогда здесь не появляться. Он решил, что откажется. Откажется от когда-то желанной возможности, которая обратилась для него в адские пытки. Виски разливался болотом по светлому ковру, осколки исчезали в зыбучих песках, и вместе с нарастающим шумом Минхо чувствовал, как его затягивает вместе с мусором и животными грехами, спрятанными под накрахмаленной униформой председателей. Он задыхался, захлебываясь табачным дымом и вязкостью болота. Он почти потерял сознание, когда наступила гробовая тишина, ознаменовавшая приход президента.       Все замерли. Замерла и кровь, замерло и сердце.       — Что здесь происходит? — одним вопросом Чонгук заполнил собой все пространство. Сдавил, вытеснил всех в углы, Чимин оглянулся в поисках пятого. И только Юнги остался непоколебим и хладнокровно спокоен.       Тэхен хотел было ответить президенту, как из глубин коридора донесся звериный оклик, наполненный рычанием, яростью и лязгующей жестокостью.       — Чонгук! — раскатистым громом пронеслось вдоль стен и добралось до гостиной.       Схватив за воротник черной рубашки, нечто утащило Чонгука в темень выключенных ламп. Это был Хенджин, это был шанс сбежать отсюда. Ржавчина разъела цепи, и Минхо поднялся с пуфика, сделал несколько шагов. Остатки оков осыпались пеплом ему под ноги.       В коридоре мелькали два темных силуэта, показывая на падающий из гостиной свет то одну, то другую конечность. Хенджин рычал, бросался в полную силу, пытаясь добраться до глотки дракона. Чонгук взмахом крыла отбрасывал псину после каждого его выпада, впечатывал в стену. Слышался скрежет, рвущий горло:       — Что ты задумал?       — Тебя не касается, — выдыхал пар дракон.       И вместо того, чтобы отступить, Хенджин кидался вновь. Цеплялся за толстую чешую, замахивался кулаками и вгрызался клыками.       — Не трогай его! Я убью тебя! Убью!       — Закрой свою пасть.       Минхо ступил за порог, намереваясь обойти их, пройти мимо и вернуться в комнату. Намеревался получить наконец свой покой. Но Хенджина отшвырнули к нему, в осадочный пепел, в крошку ржавчины. Чуть не сбили с ног. Напружиненный позвоночник Хенджина округлился, готовясь к новому выпаду. Минхо чувствовал его кости, чувствовал его тяжелое дыхание и слышал шипящее сопение. Чонгук приблизился, и Хенджин напрягся, собравшись оттолкнуться.       — Прежде чем угрожать, будь уверен, что исполнишь обещание, — Чонгук вышел из тьмы на свет, окинул взглядом Минхо. Его губа кровоточила, его глаза раскалились. — Поговорим завтра. Без посторонних, — он с презрением опустил взгляд на Хенджина.       Звучало как угроза. Минхо отступил, шагнул в сторону, отстранился. Но ноги ужасно горели, плавились, отчетливо помня тело Хенджина. Он не хотел никого видеть и хотел лечь в постель, зная, что сегодня ни за что не уснет.       Хотел. Хотел. Хотел. Хенджин схватил его за руку, обжег так резко и сильно, что Минхо испугался. Испугался, и ноги, обескураженные и обессиленные, предали и побежали вслед за ним. По сплошной, спертой темноте. Они удалялись от дракона и хищных председателей, и дверь в их логово закрылась, отрезав от единственного источника света в комендантский час. Они погрузились в ночную пучину, в которой для Минхо единственным проводником остался Хенджин. Различал ли он что-то в темноте? Знал ли путь обратно наизусть?       — Лестница.       Минхо оступился, потерял равновесие, скатился вниз по ступенькам.       — Не бойся, — Хенджин сжал его ладонь так отчаянно, что кровь перестала поступать в пальцы. Это отвлекло от выдуманной смерти.       Минхо остановился, почувствовав пропасть под носками кед. Он останавливался всегда, когда остальные кидались дальше, в неопределенность и риски. Но Хенджин не бросился вниз по лестнице. Не отпустил его руку.       — Не бойся, — повторил он скрипуче. — Доверься хотя бы себе. Доверься своей природе, своим чувствам. Не думай о правильности решений.       Но все, что чувствовал Минхо, был страх. Дикий, ужасающий страх, не позволяющий доверять людям, открываться им, быть тем, кем он был глубоко внутри. Он шагнул и лишился сердца. Оно выскочило из глотки, упало на вторую ладонь Хенджина. Хенджин стиснул так, словно боялся сам.       — Ты следишь за мной? — решился Минхо, опустившись лишь на ступеньку в черноту бездны.       — Я тебя спасаю, — заявил Хенджин, утягивая за собой на глубину, в водоворот незримого.       — От чего?       — Ноги все помнят.       Ноги и правда помнили. То, с какой силой отшвырнуло Хенджина. С какой решительностью он готовился прыгнуть вновь, вновь вцепиться зубами, вновь испытать боль. С каким отчаянием он бежал оттуда и тащил за собой Минхо. Ноги помнили жар и помнили каково это — идти по лестнице, не задумываясь.       Минхо шел по ночному небу, беззвездному и безлунному. Не тонул в бездне, а плыл по ней, и не заметил, как поверил в нее, и она поверила в него. Не убила, не поставила под ножку, не тянула и не торопила. Она пахла шерстью, и руки у нее были теплыми, без когтей.       — Последняя, — осип Хенджин.       Дно бездны было шахматным, и гостей она приняла за шахматные фигуры. Хенджин проплыл под лунным светом, падающим из окон. Проплыл и стал растворяться: из носа текла ночь, под глазом зияла черепная лунка.       — От чего? — повторил Минхо. Теперь он видел, как у Хенджина вздымалась шерсть, пробиваясь сквозь толстовку, как отросшие волосы вились и торчали. Как серебряные глаза наливались светом.       — Тебе не следует доверять Чонгуку.       — Почему?       — Он не тот, кого показывает на публике.       — Я не доверяю и тебе.       Хенджин опасно оскалился.       Нет. Он улыбнулся. Ночь залила и его зубы.       — Нас отличает лишь то, что я не скрываю свою грязь. Не ношу маски, не улыбаюсь тем, кому не хочу. Не подбираю слова и не стараюсь быть удобным. Но ты меня не слушай, не верь мне на слово, никому не верь на слово. Смотри на поступки.       — Твои поступки отвратительны.       Хенджин пожал плечами, разведя руки в стороны, и проплыл дальше, отталкиваясь от черных плиток:       — Просто я знаю чуточку больше. И хочу чуточку больше.       — И Чонгука знаешь чуточку больше?       — Мы сводные братья. И меня корежит, когда приходится так его называть.