Вязаные мечты

      Жаждав убежать от жизни, можно попасть в ее эпицентр. Когда постель становится барханами, и песок начинает осыпаться под спиной. Когда одеяло больше не греет, не дарит уют, а бросает волной на острые скалы подушки. Когда темнота пускает ладони по телу и накрывает глаза, стирая границу между сном и реальностью. Когда мысли и сновидения становятся единым целым.       В комнате царил вакуум, не распространяя ни запахов, ни звуков, но в ушах поселился голос. Выбравшийся из воспоминаний Чонгук вплелся в потолочную мглу, словно всегда сидел там, за столом, и крутил в пальцах золотую монету.       — Я понимаю твои сомнения, — сказал он. — Это и правда большая ответственность.       — Не доверяй ему! — тут же огрызнулся скрипучий голос Хенджина. Одна, две, три пары глаз яростно сверкнули звездами на потолке.       — Достаточно твоего согласия. Я помогу справиться с обязанностями.              — Это договор с дьяволом!       — Не слушай его, — с мягкостью улыбнулся Чонгук, и золото озарило мнимой теплотой, вытеснив холод серебра. — Он безнадежен. Настолько, что родной отец не хочет вспоминать о его существовании.       Звезды приумножились, отражаясь в ледяном озере посреди темного леса и в лужах, которых еще не поглотила плодородная почва. Пес тихо рычал из-под стола: предупреждающе и испуганно.       — Тебе не следует прислушиваться к советам того, кто ничего не хочет и ничего не добивается. У него нет целей. Только мечты. Сумасбродные и недостижимые.       — Бабуленька?.. — донесся детский голосок из шкафа, из болючей картонной коробки. Пес стих, а дракона втиснули в угол к паукам, замотали в паутину, высосали из него звук. — Почему мамочка уехала и не возвращается?       Копье «В чем я провинился?» проткнуло грудину насквозь, прибило сердце к постели. Пес заскулил под ухом, лизнул веко. Его слюна скатилась по виску.       Минхо не признался Чонгуку: у него тоже нет целей.       — А ты — другое дело, — гордо блистала золотая монета, убедительно. — Тебе представилась возможность быть впереди, получить повышенную стипендию. Гарантирую, частные элитные университеты захотят тебя к себе после выпуска.       — Я убью тебя! Убью! — рявкнула псина.       Крик слился с лаем, разорвал горло. Минхо вцепился в копье, ладонями слившись с ним в единой боли. Позвонки разъехались, позволив вклиниться в свой ряд наконечнику, приняли сталь за кость. Словно крылья, ребра обломались о скалы, пулями врезались в органы, разворошили живот. Раскололи рукоять копья. И дерево, хрупкое и ранимое, рассыпалось в груди, сдуло легкие.       — Обдумай как следует мое предложение, не спеши, — от драконьего пара проступила испарина. Драконий пар сжег и блох, и червей, и оставил пульсирующие яйца язв. Из них не вылупятся личинки. Они будут болеть и плавить кости.       Пес — без физического тела, без формы, одно ощущение, один звук, одна тень, — прыгнул в потолочную мглу, пробил купол иглой. С громогласным ревом вгрызся серебряными клыками в экран проектора, оборвал память, разорвал ночное небо. И нежно-нежно растворился во мгле, словно всегда был ее частью, а она была частью его. Чтобы образоваться по ту сторону двери и постучать.       В попытке включить лампу, стоящую на тумбе за изголовьем кровати, Минхо уронил будильник. Свет озарил его лицо, спугнул сонные тени, помог язвам впитаться в кожу, а копью врасти в ребра. Тишину вновь прервали на этот раз негромким скрежетом в дверь, но бабочки, висящие в рамках на стенах, не упорхнули, не испугались незваных гостей. Можно было бы списать на продолжение сна, можно было бы не открывать, но трещина не исчезла со стекла часов, время утекло за полночь, а ночной гость был упертым.       Минхо стащил себя с постели, чтобы в темноте коридора увидеть отблеск серых глаз и желтый клык.       — Разбудил? — проскрипел Хенджин.       — Да, — слишком тихо, с расшатанными коленями.       Хенджин опустил взгляд:       — Милая пижама, — и тут же отвел глаза в сторону бабочек.       Дотронувшись до груди, Минхо боялся нащупать кровь и копье, и раздробленные ребра. Но под ладонью отозвалось целое сердце. А самая обычная хлопковая рубашка осталась сухой и не разорванной.       — Сегодня полнолуние, — продолжил Хенджин, словно это все объясняло.       «Все»: странные сны; повышенную боль; пробитое сердце; внезапный визит.       Минхо оглянулся через плечо на зашторенное окно. Заодно заглянул под стол в поисках пса, но тот пес больше там не прятался. Теперь он стоял в коридоре и ждал награду. Не хотелось отказывать тому, с кем так похожи и одновременно совершенно разные, но только при условии, что цена невелика.       — Одевайся. Мы идем в город и берем тебя с собой.       — Это запрещено. Это против правил.       — Никто не узнает. Мы выйдем мышиными ходами.       Судьба была предрешена разбитым будильником, разрывающимся сердцем, сжатым в волнении желудком, настоящим Хенджина и прошлым самого Минхо. Он оделся тихо и неброско: в темные брюки и пальто, а под пальтом спрятал песочный свитер.       Он выключил лампу и шагнул в пропасть.       И там, в сумраке коридора, его взяла за руку сама сонная мгла или всего лишь ее собачья часть.       — Нас уже ждут.       На лестнице он представил кого-то из учителей, персонала, дежурных. В темноте не разглядишь лица, но это лицо обязательно будет кого-нибудь, кто им бы точно помешал. На лестнице никого не было. И не было на выходе во двор, и в самом дворе. И все окна спали, и только Луна — большая и яркая — светила и радовалась в предвкушении.       — Тс-с-с, — предупредил Хенджин пенопластом по стеклу, хоть Минхо и так лишился дара речи от страха.       Опавшие листья шептались, обмениваясь короткими репликами с подхватывающим их ветром. Передавали сплетни о полнолунии и двух неказистых подростках, убегающих из академии. О темном прямоугольнике длинного пальто, о круге кожаной куртки с самым пестро-полосатым шарфом на свете, об одной паре тонких собачьих лап. И даже ободранные деревья не помешали им пройти вниз по узкой тропинке к техническому блоку, соседствующему с забором и парковкой. Здание, увитое плющом, тихо отсыпалось после очередной тяжелой смены в тоскливом ожидании утра. Чуть что, и оно бы неуклюже перевернулось на другой бок. Дотронувшись до стены, словно поцеловав ребенка в лоб, Хенджин пошел вдоль забора. Он касался прутьев и зеленой бахромы плюща, все дальше уходя от притаившихся машин-блюстителей. Он считал шаги, а Минхо боялся упасть, наступить на гвоздь или торчащую из земли арматуру, споткнуться на камне, пробить голову. Хотя откуда в скошенной траве и пожухлой листве на территории образовательного учреждения может оказаться гвоздь или арматура?       — Сюда, — Хенджин приподнял занавеску плюща, открыв вид в черноту. — Прыгай.       Может еще не поздно вернуться?       — Будет весело, — настоял Хенджин.       Минхо набрал побольше воздуха в легкие на случай, если сонная мгла захочет его задушить, и нырнул в дыру между зубьев забора. Он зацепился подолом пальто и в то же мгновение освободился, а на свободе его ждали чьи-то руки. Руки помогли удержаться на ногах и выпрямиться, и их хозяин прошептал:       — Я думал, вы уже все — отпали!       — Успеваем? — проскрежетал позади Хенджин, выбравшийся из мышиной норы.       — Если побежим, — отозвался другой.       Знакомиться пришлось на бегу.       Хозяином спасительных рук оказался Джисон. Оглушительный гогот и нешуточная часть ураганной энергии Своры принадлежали ему. И выделялся он укороченной шубкой — рыжей и пятнистой — и большими ботинками, в которых он спотыкался. Распахнутые глаза живо выглядывали из-под натянутой до бровей шапки, а рот не умолкал ни на секунду.       — Это все идея Хенджа: каждое полнолуние выбираться в город, — сразу же сдал он. — Ты ему почему-то понравился. Наверное, дружить с тобой хорошо. Ты не бойся, он к нам тоже так приставал, а потом мы стали семьей. У него какая-то особая чуйка на друзей.       Как ему хватало кислорода бежать и говорить одновременно?       Они успели запрыгнуть в единственный полуночный поезд, в пломбир с клубничным топингом. То ли специально для них он останавливался на пустынной станции посреди степи, охваченной осенней хандрой, то ли для призраков, странствующих между соседних городов. Хенджин расплатился за билеты у кондуктора и раздал Своре. Минхо тоже досталось.       — Мне не повезло, — разочаровался Джисон в своем билете. — Что у тебя?       Тот, который нюхал всех, а в особенности огненно рыжего, проверил и свой, и его:       — Мимо.       Тот, который изрек, что Минхо пахнет сахарной ватой. Тот, который улыбался нагло и практически по-хамски. Тот, который само воплощение снега. Тот, которого звали Б.Ч. или просто Бан Чан. Он сидел на лавке напротив, широко расставив ноги. В свободных джинсах, заправленных в высокие ботинки. И распахнутая дутая куртка, и руки — лежали открыто и занимали много места.       При этом места рядом с ним всегда хватало огненно-рыжему Чонину. Он устроился в углу у окна и дремал, уткнувшись в темно-синий воротник короткого пальто. В отличие от Б.Ч. он закрылся сложенными на груди руками. И несмотря на то, что Б.Ч. издевательски тормошил его за плечи, Чонин не подавал признаков активной жизни.       Каким образом Хенджину удалось собрать их вместе?       — У тебя счастливый, — хрипнул рядом Хенджин, севший в соседнем ряду и повернувшийся к проходу.       — Да ну! — вскричал Джисон, примкнув к Минхо с другой стороны. — Ешь скорее!       — Есть?       — И загадай желание!       — Хендж специально отдал его сахарной вате, — зубасто заулыбался Бан Чан, сверкая и голубыми, почти лишенными цвета, глазами. — Выбрал самого любимого!       — Вы у меня все самые любимые, — наждачно протянул Хенджин и подался к Бан Чану, вцепившись пальцами в его бледные щеки.       Клацая клыками, Бан Чан навалился на Чонина спиной в попытке увернуться. Но Хенджин лишь упорнее насел сверху.       — Драка! Драка! — разразился в восторге Джисон.       Под шум лая Минхо спрятал билет во внутреннем кармане пальто, у груди. От них ужасно ныла голова, но, к его удивлению, тревоги не было, ведь самое страшное уже произошло и оказалось совсем не страшным. Однако почувствовать себя расслабленным не выходило, в воздухе витала тяжелая напряженность, выламывающая, выворачивающая кости. И причиной этого ощущения оказался взгляд Чонина, направленный прямиком на Минхо. Растрепанная рыжая челка не скрывала враждебности таких же рыжих глаз.       — Первым был Б.Ч.! — весело объявил Джисон. Звонкий голос железным эхом разнесся по пустой улочке, вскарабкался по стенам близ расположенных домов и улетел ввысь. — Б.Ч. — потому что он подписывает так все свои штучки. Чонина тоже подписал, не поверишь!       Поздняя ночь удобна тем, что помимо взбалмошных подростков на улицах больше никого и не было. Дома спали, а машины, тяжело дыша, остывали на парковках. Уличные часы, развешенные на углах улиц, продолжали бесшумно тикать, у них нет выходных только до тех пор, пока не сломаются. Фонари вышли на ночную смену, чтобы привлекать мошкару, комаров и летучих мышей. И чтобы освещать дорогу неспящим полуночникам.       — У нас с Хенджем много общего, — улыбнулся Бан Чан. Улыбался он всегда. — Вот и быстренько сошлись. Он общительный, и я общительный. Он привязывается, и я привязываюсь. Только вот, отличие в том, что он — к людям, а я — к вещам.       — Тебе простительно, — сказал Хенджин.       — Тебе тоже.       Брусчатка вздувалась под их ботинками, звонко лопалась под каблуками. Джисон специально наступал твердо и в припрыжку, тогда как Минхо старался быть тихим и слиться с тенью. Однако тень была уже занята отстающим Чонином.       — Что там у тебя? — отвлекся Бан Чан.       Чонин отпил из фляжки, сверкнув сталью под светом фонаря:       — Вино.       — У кого успел стащить?       Чонин не спеша, словно не сделал ничего гадкого, закрутил крышку:       — У повара. Приятно дружить с кухней.       — Зараза!       Сорвавшись, Бан Чан рванул в узкий переулок вслед за Чонином и фляжкой. На бегу они лаяли друг на друга . И хотя Бан Чан быстро и ловко делал выпады, целясь пастью за шиворот пальто Чонина, сам Чонин реагировал быстрее и ловчее, перегрызая все попытки.       — Отстаем! — вскрикнул Джисон.       Переулок привел их на просторную улицу, освобожденную от машин и людей, лишних глаз и чужих жизней. Только Свора была друг у друга, расширившись до непохожего на них Минхо. Перебравшись через дорогу с потускневшими полосами разделения движения, Чонин перепрыгнул низкий забор перечеркнутых рамок. Бан Чан налетел на него в то же мгновение, вцепившись в рыжую шкуру. Налетел так, что и Чонина, и его самого поглотила тьма по ту сторону горизонта. Они с рычанием упали во мглу и покатились вниз по склону, обвиняя друг друга болючими укусами.       — Б.Ч. не нравится, что Чонин пьет, — загоготал Джисон. — Это всегда заканчивается драками!       — Б.Ч. не любит запахи алкоголя и сигарет, — пояснил Хенджин с доброжелательным оскалом. — А Чонин любит драки.       — Мне с вами странно, — вдруг признался Минхо, пряча руки в карманах. — И кажется, я не понравился Чонину.       — Это не ты! — возразил Хенджин. — Это все потому, что Б.Ч. нюхает все, что видит.       — Им обоим много что не нравится, поэтому они — лучшие друзья!       Перебирая лапами, они переплыли широкую реку дороги, освещенную фонарями и заполненную отцветшими рыбками. Ветер раздувал волны, заставлял косяки рыб перекочевывать из одного места в другое. Им повезло, что хищники со светящимися глазами спали и наступила тишина после продолжительно несмолкаемого лая.       — Кажется, все! Помирились! — объявил Джисон, стоя на краю воронки.       Вдалеке Луна смотрелась в отражение озерца. Ее, круглую и пышную, окружали не только звезды, но и светлячки парковых фонарей. Черные волосы, расстелившиеся по небосклону, сверкали блестками, а желтые бусы раскинулись вдоль дорожек нитей и у самого горизонта. Бан Чан и Чонин лежали в пожухлом косяке осенних рыб на раме зеркала. Фляжка стала причиной открытых ран, порванных губ и кровоточащих десен. Бан Чан смочил горло вином, сделав одолжение и поубавив пыл. Он втерся мокрым носом в рыжую шерсть, сопя и распугивая листья. Он дышал рыжей шерстью, собирая ее губами и чувствуя вздымающуюся грудь под синем пальто. Возникла необходимость отвернуться, и Минхо последовал желанию, напоровшись на осколки серебра.       — Луна прекрасна и чиста, Свора подданных пришла! — Джисон сбежал вниз по склону, споткнулся на ботинке и с визгами скатился кубарем.       — Спасибо, что дал мне шанс. Нам шанс, — ответил Хенджин на вопросительный взгляд. — Хоть я и не просил. За нас всех, за себя.       — Ты попросил молча, когда постучал в мою дверь.       — Я в порядке! — звонкий голос Джисона пустил круги по озеру, послышался хохот Бан Чана.       — Ты согласился на предложение Чонгука?       — Нет, — Минхо сжал пальцы в кулаки, пряча в карманах, и поежился, чувствуя как пульсируют язвы под кожей, побеспокоенные промозглым ветром ночи. — Пока нет.       — В сомнениях? В любом случае, не позволяй ему решать за тебя.       — Мне все время кажется, что он давит одним только присутствием, — слишком тихо.       Но у Хенджина хороший слух, ему не надо было повторять:       — Чтобы выжить, он перенял это у отца.       Пестрый полосатый удав обмотался вокруг шеи. От шарфа исходили тепло и запах Хенджина: шерсть и отдаленное напоминание пшеницы. Словно все лето он валялся и терся о колосья в поле, нежась в ладонях Солнца. Лето ушло, а запах впитался в кожу. Минхо смотрел на его грудь и представлял: если бы мог, он бы взял сердце, наполненное любовью, и согрел ладони. Не воспользовался бы, а коснулся аккуратно, чтобы понять, каково это: дарить другим всего себя.       — А ты?       — А я перенял частичку своей матери, чтобы не умереть от холода.       Хенджин укутал уши, чтобы уберечь Минхо от укусов ветра. Отдал собственный подшерсток, пух, обволакивающий словно невесомое и мягкое облако из фантазий. Однако не смог спасти нос, и тот раскраснелся в недовольстве.       — Она научила тебя этому?       — Чему?       — Собирать вокруг себя людей и их внимание.       — Как-нибудь я признаюсь тебе в правде: почему Свора это свора и почему мы держимся вместе.       — Это очевидно. Вы дикие.       — Диких можно приручить, — улыбнулся Хенджин. Криво, косо.       Воспользовался тем, что ему позволили подойти слишком близко.       — Нет! — воскликнул Минхо, когда Хенджин схватил его за локти. Крутой склон угрожал стать последним воспоминанием в его жизни.       — Да! — задорно парировал Хенджин и потянул за собой в сонную мглу.       — Вдруг я сломаю шею?       — Трусишка.       Ласковое слово выбило землю из-под ног, толкнуло в теплоту чужой груди. Катиться по порталу в эпицентр водоворота означало поочередно подставлять спину колючим скелетам рыб и пухлой тетушке Луне. Ладонь на затылке спасала от камней, но в нос били запахи мокрой шерсти и земли. Минхо зажмурился, уткнулся лицом в сердце и чувствовал, как сердце давит на него всем весом собачьего тела.       Все произошло быстро. Первое, что Минхо услышал на той стороне сонной мглы, это скрипучее:       — Целый? Ну вот, а ты боялся.       И смех, словно гурьба детей скакали по сухой-сухой листве, или ломали лед в застывших лужах, или прыгали в сугробах снега. Или один единственный самый одинокий ребенок на планете качался на самых ржавых качелях.       — Смотри, — произнесли качели.       Тяжелое собачье сердце сползло, чтобы верно умоститься рядом. Минхо с опаской открыл глаза, и тетушка Луна приняла его радушной улыбкой кратеров. Рыбы плыли по земле, мигрировав из озера, застывшего в отполированную ветром поверхность. Шуршали сухими плавниками, взмывая к ночным волосам тетушки, пока звезды прятались в ее прядях и мелькали только, чтобы поздороваться.       Первым был Хенджин. Сел на коленях, задрал голову и завыл отчаянную песнь тетушке Луне. Ломанно. Растерзано. Голос скрипел, обрывался, болезненно завывал вновь, раздирая горло, и исчез насовсем. Свора подхватила следом, слилась в один вой, служа костылями для истерзанного ребенка, своего вожака, приручившего каждого из них.       Оставаясь лежать в рыбьих листьях, Минхо понимал, что это своеобразный обряд посвящения. Его тоже приручали, как приручали Свору: с особым подходом и чуткостью. Он сунул руку во внутренний карман пальто, нащупав билет на поезд, и прикрыл глаза под резонирующий душу вой.       Он загадал в полнолуние, в третьим часу ночи, не беспокоясь ни о сне, ни о завтрашнем дне, ни о последствиях.       «Научиться жить».