Город влюблённых

Грустные звёзды в поисках ласки Сквозь синюю вечность летят до земли

— Пора домой? — Голос у Арсения тихий и солнечный, как само московское летнее утро. Он спрашивает, а сам жмется к Антону ближе, щекоча своим дыханием кожу на его шее. — Спать хочешь? Арсений мотает головой, улыбаясь. — Нет. Хотя бы ради приличия. Августина Павловна и так уже поймет, что меня всю ночь в общежитии не было. И что я вовсе не под дверью ждал, пока она отворит. Антон смеется и невольно бросает взгляд на огромный циферблат на левой башне величественного главного здания Московского университета: часы показывают начало седьмого. Уже совсем рассвело и кончилась короткая летняя ночь, да только двум влюбленным всё мало. Тем влюбленным, что танцевали вечером в парке Горького только друг с другом, шутя, что барышень не досталось. Тем влюбленным, что всю ночь после танцев гуляли по Москве, истоптав все ленгоры до самого Университета — при том, что идти-то было не так уж далеко, да только они бы еще день или два шли до общежития, если бы могли — так не хотелось расставаться. Тем влюбленным, что стоят теперь, спрятавшись под кроной одного из деревьев недалеко у входа в студенческое общежитие, и не могут никак разойтись. — Спокойной ночи, — Антон шепчет прямо в губы, целуя на прощание. — Доброе утро! — отвечает Арсений, уже взбегая по каменным ступенькам крыльца, чтобы перед тем, как открыть тяжелую входную дверь, обернуться, стрельнуть взглядом и только потом все-таки скрыться внутри. А студенту-физику, третьекурснику Антону Шастуну еще идти до метро (впрочем, он дорогу даже не замечает, витая в своих розовых и сахарных мыслях) и ехать домой получать нагоняй от взволнованной матери, которая наверняка потеряла сына (это Шастуна тоже не слишком беспокоит: мама у него золотая и прощает быстро), а потом — спать! Он ведь и прошлую ночь почти не спал, готовился к экзамену, который сдал каким-то чудом — потому и гулял сегодня с Арсением без единой тревоги в голове. Тот, к слову, тоже сдавал днем экзамен, по другому предмету (Арсений учится на химфаке, и этот факт занимает немаловажную часть их с Антоном истории знакомства), но сдал на твердое «отлично» — в чем Антон не сомневался ни на секунду. Арсений у него такой: отличник, спортсмен, комсомолец, за таким, кажется, и не угонишься никогда, да вот у Антона как-то получилось, и догонять никого не пришлось: Арсений шагал навстречу сам. До конца сессии еще далеко, через несколько дней очередные экзамены, к которым Арсений подбивает готовиться вместе (будто Антон сумеет что-то запомнить между попытками насмотреться на него). Будь что будет, обо всем этом можно подумать потом — всё кажется таким далеким и маленьким на фоне громадного уже проснувшегося города и на фоне такой же громадной любви, от которой так сильно трепещет сердце. *** Солнце палит во всю мощь, в воздухе пахнет нагретым асфальтом и городским летом. Ломоносовский проспект шумит людьми, автобусами и легковыми автомобилями, и кажется невероятно длинным — пока по этой жаре дойдешь до главного здания, можно схлопотать солнечный удар. Около станции метро «Университет» бабушка в платье в мелкий горох и в платочке на голове торгует подсолнечными семечками. Антон отсчитывает в кармане пять копеек и берет один кулек: надо же хоть как-то скрасить зубрежку, которой они с Арсением собираются сегодня заняться. Этот кулек Антон несет перед собой, словно букет, и задумывается о том, что как раз букет цветов подарить Арсению очень хочется, но рад ли будет он?.. Не обидится ли, не поймет ли как-то неверно, не расстроится? Дарил ли кто-нибудь Арсению цветы?.. Антону ведь никто не дарил. А вот сам он когда-то в школе выпрашивал у мамы деньги на мимозы для понравившейся девчонки; но Арсений далеко не девчонка, школу они уже окончили, а мужчинам мужчины цветы обычно не дарят — да мужчины мужчин обычно и не любят, но у них все по-другому, и потому никому не расскажешь и ни с кем не посоветуешься. А букет Антон попробует все-таки подарить, и если вдруг Арсению понравится, он этими букетами его завалит, никаких денег не пожалеет, будет хоть каждый день покупать для него цветы ради одной только счастливой улыбки!.. «А голову все же напекло», — весело думает Антон, смутившись от собственных влюбленных размышлений, и подходит к корпусу общежития. Он толкает тяжелую дверь и попадает наконец в прохладный холл, быстро оглядывается: Августины Павловны за столом пропусков рядом с турникетом не наблюдается, а значит, можно незаметно прошмыгнуть, не засвечиваясь в списках гостей. Но едва Антон собирается воплотить в жизнь свой план, как распахивается дверь подсобки. — Шастун! Голубчик, куда собрался? Давай сюда студенческий. — Августина Павловна, главный комендант общежития, грузно усаживается на свое место за столом и протягивает полную руку, чтобы взять студенческий. Делать нечего — Антон со вздохом его отдает и уныло смотрит на то, как комендант выводит аккуратным почерком в журнале посещений его имя. — В какую комнату? — Восемь два семь. К Арсению Попову, химфак. — Ой, Шастун, хоть бы раз пришел в гости к какой-нибудь девушке-красавице, а ты все к своему Попову да Попову, — Августина Павловна ставит отметку с комнатой и поднимает голову, чтобы посмотреть сквозь очки на Антона. — А чем вам Попов не красавец? — В разговор вдруг вмешивается третье лицо: это Димка Журавлев, тоже физик, проходит мимо через турникет на выход. И ведь не упустил шанса бросить шутливую шпильку. Но Антон не обижается, они с Димой очень хорошо ладят, на самом деле, даже вместе играют в команде КВН. К тому же, тот из Воронежа, а у Антона в Воронеже бабушка — каждое школьное лето он проводил там. — Журавлев, вот только твоей светлой головушки нам не хватало, — язвит Августина Павловна, провожая его строгим взглядом, и возвращает внимание к Антону, рассказывает правила, которые тот слушает уже в миллионный раз: — Гости в общежитии до одиннадцати, студенческий заберешь на выходе. Если задержишься, будешь писать объяснительную на пару с твоим Поповым. Антон вежливо, но тоскливо кивает и проходит через турникет, сразу направляясь к лифтам. А пока мчится на восьмой этаж в предвкушении встречи успевает забыть и про Августину Павловну, и про Журавлева, и про студенческий с объяснительными — все ерунда, потому что его ждет Арсений, которого можно будет целовать и трогать сколько захочется: в комнате сегодня никого нет, единственный сосед Арсения, Серега, уехал к друзьям на дачу (вот, кто совсем не переживает из-за экзаменов, живет себе человек да радуется). Арсений открывает почти сразу и встречает своей мягкой светлой улыбкой. — Здравствуй. — Привет. Стоит Антону закрыть дверь за собой, как Арсений оказывается у него в объятиях, едва не сшибая кулек с семечками на пол. — Смотри, чего принес нам. Чуть не… — Антона перебивают коротким поцелуем прямо в губы, но он все равно продолжает, довольно улыбаясь: — чуть не сщелкал половину по дороге. Арсений клюет его губами еще несколько раз куда придется — в губы, в гладковыбритые с утра щеки, в нос, и выскальзывает из рук, уходит к столу, относя туда кулек с семечками. — А у меня тоже кое-что есть! Черешня! — Арсений берет со стола тарелку, полную красных сочных ягод и снова оказывается к Антону близко-близко; благо комната крошечная и переместиться из одного ее края в другой можно в несколько шагов. — Сереже с Кубани прислали. Сладкааая! Попробуй! — Арсений берет одну черешенку и тычет ею Антону в рот — тому ничего не остается, кроме как схватить ее губами, заодно чуть прикусив еще и арсеньевские пальцы. Тот лишь хихикает. А черешня и правда сладкая, Антон, кажется, и не пробовал такую никогда: мама, бывало, приносила с рынка желтую черешню, та была еще ничего, а вот красная в Москве продавалась будто вечно недоспевшая и невкусная. А здесь другой случай — это черешня настоящая, впитавшая в себя горячее кубанское солнце. Арсений утаскивает Антона на кровать, и они едят черешню, болтая обо всем и ни о чем и сплевывая косточки в тарелку, пока в ней только косточки и не остаются, а потом Антон замолкает, убирает тарелку в сторону, чтобы подсесть к Арсению еще ближе и поцеловать его: по-настоящему, крепко, влажно, страстно и нежно, и этот поцелуй со вкусом черешни Антон будет помнить и через двадцать лет, и через тридцать, потому что каждый счастливый момент с Арсением он обещает пронести в памяти через всю жизнь. — Голодный? — Спрашивает Арсений чуть позже, нежась от касаний: Антон его гладит ладонью по лопаткам, обнимая. — Картошка жареная есть, как ты любишь. — Пока нет, дома обедал. Мама борща наварила… — Отлично! Тогда можем сразу начинать заниматься! — Арсений подскакивает как ни в чем не бывало и начинает суетиться. — Доставай свои тетради, учебники. Антон вздыхает, он грешным делом даже забыл про главную цель их сегодняшней встречи и предпочел бы не вспоминать, да куда уж там. Арсений уже пододвинул к своему столу второй стул (Сережин, очевидно) и разложил свои конспекты, оставив половину стола для Антона. Делать нечего, придется готовиться к экзаменам. Антон жалеет, что экзамены у них разные, он бы с удовольствием послушал объяснения от Арсения, а объяснять тот действительно умеет: Антон иногда приходит к нему с вопросами по химии и всегда получает доступные и подробные ответы; с Арсением и в библиотеку ходить не нужно, сам как ходячая энциклопедия. Только один раз за время их знакомства они готовились сдавать один и тот же предмет: диамат, будь он не ладен, шел одновременно в программе и у физиков, и у химиков. Антон весь семестр тогда писал конспекты методом «расчески»: первые пару страниц вначале и в конце переписывал аккуратно, а в сердцевине клал на бумагу обычную расческу и водил чернильной ручкой по зубьям, добавляя иногда для вида крючки, как у букв р, ф, д, чтобы было понатуральнее. Преподаватель, к счастью, внимательно конспекты не проверял, поэтому способ был, что называется, рабочим. Делалось это не потому, что Антон учиться не любил или умом не вышел, нет, с этим-то как раз все было как надо. В университет он поступил сам, по вступительным экзаменам, никто за него не просил, да и некому было просить: родные его, мама и бабушка, люди простые, связей с важными людьми никогда не имели; отца у него нет — погиб на фронте, когда Антон еще и ходить не научился. Поэтому надеяться во всем Шаст привык лишь на себя и свой ум, но загружать его бесконечными статьями о марксизме-ленинизме он будто физически не мог. А вот непосредственно с физикой у него никаких проблем не было: учиться на физфаке сложно, но интересно. К моменту сессии Шастун, конечно же, знал о диамате разве что название предмета да фамилию преподавателя (имя-отчество пришлось уточнять у товарищей), но удача была на его стороне: все конспекты нашлись у Арсения, он согласился помочь, и несколько дней подряд у Антона была возможность слушать его и любоваться им сколько угодно, не стесняясь. У них тогда еще ничего не началось, они были лишь знакомыми, товарищами, если хотите, а теперь… теперь ведь совсем другое, хотя они пока и не берутся свои отношения как-то характеризовать, кроме простого и одновременно очень сложного слова «вместе». К этому «вместе» пройден уже немалый путь со времени их знакомства в конце второго курса в прошлом году. А познакомились они почти что случайно: на Дне Архимеда (или «Дне Физика», как по-простому именуют этот праздник некоторые студенты), который физфак всегда отмечает с невиданным размахом. Устраиваются концерты, шествия и, конечно, студенческие гулянки (хотя и о преподавателях забывать не стоит: Антону много раз рассказывали, как в шестьдесят первом сам Ландау, тогда преподававший на кафедре квантовой теории и электродинамики, отмечал праздник вместе со своими студентами). Арсений никакой День Физика не отмечал, он тихонько тем майским днем сидел на лавочке неподалеку от здания своего факультета — как раз напротив физфака, и читал книжку, не обращая внимания на шум со стороны толпы студентов-физиков, что обосновались возле памятника Ломоносову. На самом деле, ему тогда и читать-то не слишком хотелось, книгу в руках он держал больше для виду, а сам думал свои невеселые мысли: он получил письмо от отца, а после отцовских писем ему никогда весело не становилось. — Что читаешь? — Рядом на лавку вдруг уселся какой-то студент — высокий и кудрявый, и начал болтать с Арсением, будто они сто лет знакомы. То был, конечно же, Антон Шастун. Он веселился в компании физфаковцев на ступеньках у Ломоносова, слушал песни под гитару, и взгляд его случайно упал на сидящего поодаль студента: тот читал книгу, правда, не перелистнул ни одну страницу за те несколько минут, что Антон за ним наблюдал. Какая сила велела Антону оставить своих товарищей праздновать без него и подойти к тому одинокому студенту, он не знает. Из всех знакомых ему сил подходила разве что сила притяжения, но в самом лиричном смысле. — А тебе какое дело? — Не слишком дружелюбно ответил Арсений, поднимая на него взгляд. Антон тогда и имени его еще не знал, но уже знал, что глаза у него очень красивые: голубые и ясные, как майское небо. — Да вот смотрю, сидит человек и совсем не радуется празднику. Не порядок, товарищ. — Антон шутливо выделил слово «товарищ» и улыбнулся, глядя на хмурое, но очаровательное лицо напротив. Он и сам не понимал, с чего решил докопаться до незнакомого человека, но почему-то очень хотелось его растормошить и поднять настроение. — Меня, кстати, Антон зовут. Антон Шастун. — Меня Арсений. И я не с физфака, поэтому праздник ваш меня не интересует. Экий важный гусь попался Антону в собеседники. Ну ничего, он и не таких разбалтывал. — С какого же ты факультета, Сеня? — Не Сеня, а Арсений. С химфака. — Ооо, тогда все понятно, Арсений! — Что тебе понятно? — Ну как же. Кому, как не химикам, сидеть в День Физика с кислыми минами. — А физики, я смотрю, как всегда, слишком много на себя берут. Поражаюсь вашей самовлюбленности. — А как же нам не любить лучший факультет? — Это где же сказано, что физфак — лучший факультет? Антон призадумался, пытаясь придумать ответ поизворотливее, и наткнулся взглядом на памятник Ломоносову. В голове тут же загорелась лампочкой идея. — Да к нашему факультету даже Ломоносов ближе стоит, специально так поставили, поближе к самому важному факультету. Арсений вдруг заливисто засмеялся; смех у него негромкий, но звонкий, плавный, мягкий. Быть может, Антон влюбился в тот самый момент, но точно он сказать уже не сумеет — ему теперь кажется, что любовь к Арсению была в нем всегда, даже раньше, чем они встретились. — Забавный ты, Шастун. С чего ты взял, что Ломоносов к вам ближе стоит? До этого еще додуматься надо… Может, он ближе к химфаку стоит? — А давай измерим! — Антон вскочил на ноги. — До какого факультета меньше шагов от Михайло Васильича, тот и победил! Арсений пытался было сопротивляться, но Антон уже тащил его за руку к памятнику и толпе студентов и объявлял во всеуслышание об их споре. Студенты новое развлечение поддержали с энтузиазмом, тут же расступились, решая, с какой точки стоит начинать отсчитывать шаги. Сначала пробовали шагать, как на дуэли: Антон и Арсений начали идти в разные стороны от Ломоносова одновременно, а когда вернулись со своими подсчетами, оказалось, что химфак на четыре шага ближе к памятнику. Это физиков не устроило, и Антон вызвался пересчитать сам шаги до химического факультета, специально делая свой шаг короче. Арсений, не теряя времени, пошел пересчитывать расстояние до физфака. И все равно химфак оказался на два шага ближе… — Это все ерунда, вы ученые или кто? — начал возмущаться из толпы студент-физик Макаров. — Кто ж шагами измеряет, надо дальномером, чтобы без погрешностей. У памятника уже собралась немалая толпа не только из физиков и химиков, которые услышали про спор, но и студентов с других факультетов. Пока шла дискуссия по поводу того, разрешат ли взять дальномер из лаборатории, Антон вытянул из эпицентра жарких обсуждений Арсения — про них обоих в толпе уже позабыли. Они пошли прогуляться вдвоем по аллее. Арсений выглядел посветлевшим и веселым, и, хотя Антон не решился тогда спросить, что же у него случилось, он радовался, что этот удивительный и забавный студент-химик с ним не только согласился поболтать, но даже шутил и улыбался. — А все-таки лучший факультет — это физфак! — возвратился к старой теме Антон. — Чем теперь докажешь? На ваш факультет солнце чаще светит? — И это тоже! Но на самом деле, у нас на факультете полно талантливых людей. Про КВН слышал? Это юмористическая телепередача. — Слышал, конечно. — А у нас на физфаке команда собралась! Играем в отборочных турнирах, кто знает, может, и на телевидение попадем! — И ты играешь? — спросил Арсений с искренним любопытством во взгляде. — А то! Играю, еще как. — Скромности тебе не занимать. Антон только смешливо отмахнулся и пригласил Арсения на ближайшее выступление. А в день самого выступления, еще до выхода на сцену, из-за кулис отыскал его глазами в зрительном зале и почувствовал в груди что-то очень теплое. Старался Шастун на сцене как никогда, даже в нескольких местах добавил от себя, сымпровизировав, и не зря — зал то и дело взрывался смехом. Правда, за одну острую шутку его потом даже вызывали в деканат на «беседу», но ничего, обошлось: Антон у многих преподавателей ходил в любимчиках, даже несмотря на разгильдяйство в некоторых моментах. После одной из игр студенческого КВН, которая проходила на факультете журналистики, Антон с Арсением вместе шли до метро. Оба они были уже третьекурсниками, стояла теплая зимняя и снежная погода, Моховая улица к позднему вечеру притихла и трогательно светила фонарями. — Говорят, что Аксельрод уходит из КВН, слышал? Вместо него передачу будет вести какой-то Масляков. — Да, читал про это в «Вечерней Москве» недавно, — кивнул Арсений. — Жалко, конечно, Альберт Юльевич — очень талантливый человек. Ты знал, что он один из организаторов «Нашего дома»? — Это который студенческий театр? — Да, это эстрадная студия при МГУ под руководством Райкина. Я когда только поступил в университет, все мечтал пойти туда на прослушивание. В детстве занимался в нашем местном ДК в театральном кружке. — Правда? — Антон искренне удивился: Арсений никогда раньше не рассказывал ему о желании стать актером. — А почему не пошел? — Отец был против, — Арсений весь как-то сник, — я однажды проболтался ему, что хочу актером быть, в театре играть, пусть даже студенческом, а он устроил взбучку, сказал, что «нашему поколению надо не глупостями заниматься, а страну поднимать, за которую они сражались, и строить коммунизм». А я, — Арсений вдруг шагнул на пару шагов вперед и повернулся к Антону лицом, идя спиной вперед, — не хочу страну поднимать, Антон. Я хочу просто жить. Танцевать, петь. Любить, в конце концов! Антон тогда еще не вполне понимал своих чувств к Арсению, но тот продолжал ходить на его выступления, помогал иногда по учебе (как с конспектами по диамату), несколько раз был у Антона дома в гостях, а Антон часто приходил к ним с Серегой в комнату в общежитии — благо, Серега там появлялся не так часто, потому что беспрестанно водил каких-то девушек на свидания. В общем-то, Антон с Арсением были товарищами. Хорошими друзьями. Очень хорошими. Антон до встречи с Арсением тоже водил девушек на свидания, с одной на первом курсе даже встречался, но быстро осознал, что отношения у них пустые — и расстался с ней после киносеанса прямо на выходе из кинотеатра. Она, кажется, тоже не сильно расстроилась: через пару недель Антон видел ее в том же кинотеатре с другим. Все это было каким-то игрушечным, Антон к девятнадцати годам ни разу не влюблялся «по-настоящему», как об этом пишут в книжках, пока не подсел в тот майский день к грустному студенту-химику на лавку. Влюбленностью назвать те чувство было страшно, неприлично даже — так ведь не принято, чтобы парень влюблялся в парня. Но, как бы там ни было принято, Антон влюбился, и признаться в этом себе, а потом и Арсению (с его же подачи) смог только несколько месяцев спустя, в марте. Двадцатого марта Арсению исполнялось двадцать лет, по этому случаю Сережа предложил устроить большую гулянку в общежитии, и как бы Арсений не сопротивлялся, гулянка получилась сама собой: студентам даже и повод особый не был нужен, чтобы собраться, пронести каким-то волшебным образом выпивку в обход Августины Павловны, и хорошенько отметить праздник с музыкой и танцами, пока старосты этажей и коменданты не придут всех разгонять. Антон с Арсением в один момент решили сбежать с праздника: все, кто хотел, уже поздравили именинника с днем рождения, остальные же Арсения едва знали, поэтому вины никакой за бегство он не испытывал. На улицу идти не хотелось: там было еще по-зимнему холодно и заметало снегом, поэтому Антон потащил их подняться на несколько этажей выше, почти на самый верх корпуса общежития. На этаже, где жили, кажется, географы было на удивление тихо и пусто после шумных сегодня химиков, а в закутке коридора, куда Антон и Арсений вдвоем спрятались, было не только тихо, но и темно — свет шел только от большого окна. Они уселись на подоконник, пару минут молча рассматривали ночную заснеженную Москву за окном, пока Антон вдруг не почувствовал прикосновение к руке; внутри всё задрожало. — Антон, я тебе сейчас скажу одну глупую вещь, — зашептал Арсений, склоняясь ближе, — пообещай ее завтра же забыть. Обещаешь? — Как я могу обещать забыть то, чего еще не знаю? — Просто пообещай. Арсений крепче сжал его ладонь. Глаза у него было огромные и испуганные, сверкающими отблесками в этом темном закутке. — Обещаю. — Я люблю тебя. Он выпалил это сразу же, не дожидаясь, пока Антон договорит обещание, и отдернул ладонь, отвернулся в сторону, ожидая своего приговора. — Арсений, — дрожащим шепотом позвал Антон. У него от волнения слегка кружилась голова, а перед глазами летали мушки. Рука его почти не слушалась, когда он осторожно прикоснулся ею к горячей щеке Арсения и повернул его лицо к себе. — Арсений, я не могу сдержать свое обещание. — Почему? — спрашивает едва слышным голосом. — Потому что не хочу забывать, что ты меня любишь. Ведь я тоже тебя люблю. Они оба замерли, внимательно вглядываясь друг другу в глаза. Кажется, никто из них в это мгновение даже не дышал. — Не как друга? — пугливо спросил Арсений. — Как… девушку? — Не как друга. Не как девушку, ты ведь не девушка вовсе. Просто люблю тебя очень сильно. И всё тут. Антон притянул его к себе и закутал в объятие, уткнувшись губами в темную макушку. *** Жара не собирается спадать, хоть солнце уже и клонится к закату — из окошка комнаты Арсения видно, как оно прячется за шпилем главного корпуса. Страницы учебников трепещут от легкого сквознячка, который освежает едва-едва; как учиться в таких условиях, когда хочется грызть только разве что эскимо, но никак не гранит науки, Антон плохо представляет. Но перед Арсением не хочется выглядеть лентяем и тунеядцем, особенно, когда тот расписывает в тетради уже пятнадцатый, кажется, вопрос за сегодня, поэтому Антон силой воли заставляет себя вникнуть в свой четвертый по счету билет. И только когда формулы начинают плыть перед глазами, а мозг отказывается соображать, Шастун сдается и откидывается на стуле, решив занять глаза чем-то более приятным — например, рассматриванием сосредоточенного Арсения, который от усердия чуть прикусил кончик языка и что-то записывает своим путанным почерком. — Ну что ты смотришь на меня? — Арсений все-таки замечает долгий взгляд на себе. — У меня на лице вроде нет никаких формул и решений задач. — Как же я могу на тебя не смотреть, если ты невозможно красивый. «Невозможно красивый, когда вот так краснеешь от моих слов», — добавляет про себя Антон, но вслух не говорит, чтобы не смущать еще сильнее. Он раньше не особо думал про красоту людей, для него красивыми были все, кто красив душой и близок сердцу: мама, бабушка, молодой отец на фотографиях, добрая продавщица из гастронома тетя Люся, первая учительница в школе и тренер из секции по футболу. Все они были для Антона одинаково красивы, но о том, что есть красота другая, он узнал только тогда, когда встретил и полюбил Арсения. Антон не знал, что один человек в его глазах может быть красивее заката над Моской-рекой, красивее рассвета в горах Кавказа, куда он ездил с мамой по путевке еще в школе, красивее музыки, красивее стихов, красивее науки, красивее физики. — Свет надо включить, уже не вижу, что пишу. — Арсений вскакивает со стула, сбегая от ласковых глаз Антона, и щелкает выключателем. Комната заливается мягким желтым светом, а к лампочке тут же подлетает какой-то мотылек, неизвестно как залетевший в окно восьмого этажа, и начинает кружить вокруг. — Может, и писать ничего не надо, Сюш? — Антон использует запрещенный прием, называя Арсения самой ласковой формой имени, на которую только тот согласился. — Долго сидим уже. Пойдем погуляем? — Не хочу гулять. — А что хочешь? — Хочу с тобой побыть. Вдвоем только, без всех. — Арсений садится на кровать, укладывая себе на колени подушку, и сжимает ее пальцами. — Так вот же я. — Антон тут же отодвигает подальше тетрадку, едва не роняя со стола кулек с шелухой от семечек, и в два движения оказывается рядом с Арсением. Головой устраивается на подушке у него на коленях, прикрывая глаза. — Только твой. Странно все, и даже не верится, что можно вот так — говорить «я твой» парню. Хочется об этом сказать громко, чтобы все знали, какой бывает любовь, какой сильной она может быть. Но страшно даже по глупости сболтнуть кому-то случайно про их секрет: Антон помнит разговоры воронежских мальчишек во дворе дома бабушки, помнит, как сам говорил слова, на которые сейчас бы обиделся. Арсений гладит его ладонью по мягким кудрям, забирая плохие и грустные мысли, тихонько рассказывает что-то про предстоящий экзамен и преподавателей, и Антон в этот самый момент, лежа на его коленях, чувствует себя самым правильным человеком на свете. — Сюш, а что это у тебя там под столом? Антон чуть было не уснул под ласковыми руками, но тратить время на сон не хочется, поэтому он заставляет себя открыть глаза и тут же взглядом натыкается на какую-то книгу, подклеенную к столу Арсения снизу — просто так не увидишь и не заметишь. — Ой, забыл совсем! Мне Олеська достала. Я же специально для тебя ее просил. Арсений мягко поднимает Антона и ныряет под стол, чтобы осторожно отклеить черную изоленту и достать книжку. — Гляди! — торжественно вручает ее Антону и усаживается рядом в ожидании реакции. — Да ладно! Рождественский! Шастун хоть и физик, но все-таки немного лирик тоже: трепет к поэзии ему еще от бабушки, учительницы литературы, передался, да и в школе он больше всего любил, когда задавали учить наизусть стихи: потому что потом можно было прочесть их перед всеми и только за это получить пятерку. Сам он частенько балуется, сочиняя частушки для их команды КВН, но браться за «настоящую» лирику не решается — так, бывает, что-то записывает, если приходит вдохновение. Где-то в ящике его стола хранятся стихи про глаза Арсения и про то, как он красиво убирает волосы назад, но вряд ли Антон когда-нибудь решится ему прочесть — не настолько они, по его мнению, хороши. А хорошие стихи Антон очень ценит. На первом курсе он даже смог попасть на поэтический вечер в Политехе: толпа была огромная, гудящая и молодая, но авторов слушали внимательно, затаив дыхание. Выступали и Евтушенко, и Ахмадулина, и Окуджава, и Вознесенский, и многие другие хорошие и не очень поэты. Шастун хорошо помнит тот вечер, но лучше всего — как Роберт Рождественский в свитере с выпущенным воротником звенящим голосом читал своих «Оптимистов». Что-то внутри Антона дрогнуло, когда он слушал эти стихи: он почувствовал себя невероятно молодым, свободным и сильным, способным горы свернуть и в космос полететь, как Гагарин. «Мы еще прикурим от солнца, если только будем курить» — эти строки вертелись на языке так часто потом, что Антон едва не начал курить только из-за них. То сильное впечатление, которое произвел Рождественский в Антоне в тот вечер, не давало ему засомневаться хоть на секунду в поэте, когда он оказался в опале: сейчас его сборники не печатают, на официальные вечера не приглашают. Ходят слухи, что он и вовсе уехал на время из Москвы. А здесь вдруг такое чудо — стихи Рождественского у Арсения под столом. — Ой смотри, про меня стихотворение, — Антон посмеивается и останавливается на одной из страниц, начиная декламировать вслух: — «Я родился нескладным и длинным в одну из душных ночей…». — Вовсе ты не нескладный! — оскорбляется Арсений и забирает у него из рук книгу, а потом добавляет тише, опуская взгляд на стихи: — Очень даже складный и красивый. Щеки ощутимо теплеют от комплимента, а губы сами расползаются в улыбку. Антон двигается ближе, так, чтобы прижиматься своим бедром к бедру Арсения. Касается пальцами его подбородка, чтобы повернуть голову к себе, и проходится мелкими поцелуями от губ до покрасневшего ушка, шепчет в него: — Почитаешь мне что-нибудь, Сюш? Я же знаю, что ты умеешь, как надо. Как настоящий актер. — Ты преувеличиваешь. — Ни капельки. Антон уже видел, как играет Арсений: он все-таки решился пойти на прослушивание в театральную студию, не сказав про это отцу, благо тот живет далеко от Москвы. Теперь Шастун частенько бывает на репетициях их театра, тихонько наблюдая с последнего ряда, чтобы не мешать. Арсений шелестит страницами, перебирая стихотворения, пока не находит то, которое дало название сборнику: «Необитаемые острова» Он усаживается удобнее, поджимая ногу под себя, поворачивается к Антону чуть боком и начинает, на секунду запнувшись в начале, но быстро берет себя в руки под ласковым взглядом: Снятся усталым спортсменам рекорды. Снятся суровым поэтам слова. Снятся влюбленным в огромном городе необитаемые острова. Стихотворение льется дальше негромким, но нежным голосом Арсения, рассказывает про необитаемые острова, которые не найдешь на картах и которые существуют только для настоящих влюбленных. И Антон видит их вдвоем на таком острове: медленная река, вечное небо, облака, птицы, бессонное море — и никого из людей, кроме них с Арсением. Он находит своей влажной ладонью свободную от книги ладонь Арсения и переплетает пальцы. Двое на острове. Двое на острове. Двое — и все!.. А над ними — гроза. Двое — и небо тысячеверстное. Двое — и вечность! И звезды в глаза… Только их мир и ничей больше, только их чувства и их любовь; никаких предубеждений, зла, войн, правительств, партии, комсомола и диамата. Никаких правил, никакого страха. Они вдвоем вне времени, вне космоса. Меркнет оранжевый отблеск неона. Гаснут рекламы, гуденье прервав… Тушатся окна, тушатся окна в необитаемых островах. Арсений произносит последние строки и поднимает взгляд — глубокий и какой-то отчаянно-смелый. Книжка с глухим стуком падает куда-то возле кровати, когда он резко тянется к Антону и целует, обхватив руками его лицо. Целует жарко, страстно, напористо даже. — Антош… — сбивчиво шепчет Арсений, отстраняясь немного и заглядывая в глаза. — Я тебя сегодня специально позвал. Не только из-за экзаменов. А потому что Сережи нет, и мы только вдвоем. И я… — он вдруг цепляется дрожащими пальцами за верхнюю пуговицу своей легкой летней рубашки и начинает торопливо расстегивать ее, — я не только поцелуев хочу. Пока Антон в растерянности пытается осознать сказанное, Арсений успевает расстегнуть рубашку до конца, и уже было решается ее снять совсем, но Антон наконец отмирает и хватается за его ладонь. — Тих-тих, Арсений, погоди… — Он внимательно вглядывается в ошалелые глаза напротив. — Ты уверен? Точно хочешь? — Хочу, — кивает Арсений, еще сильнее краснея щеками. — А… ты? Ох, если бы Арсений знал, как часто Антону снятся сны с его участием, после которых стыдно просыпаться и вставать с кровати, он бы не задавал таких вопросов. Антону уже не пятнадцать, но его порой кроет так сильно, что во время долгих поцелуев приходится думать о законах квантовой физики, лишь бы не сойти с ума от жара внутри и тесноты в штанах. Одно помогает Антону не умереть со стыда в такие моменты — знание, что Арсений чувствует то же самое и выглядит точно так же. — Сюш, я хочу, конечно хочу, просто… удивлен, что ты у меня такой смелый. Гораздо смелее меня самого. — Интересно, если бы я тебе не признался в чувствах первым, ты бы решился это сделать когда-нибудь? — с ласковым смешком спрашивает Арсений, заправляя за ухо темную прядку волос. — Думаю, в таком случае, коммунизм мы бы построили раньше, чем наши отношения. Арсений в ответ смеется своим колокольчиковым смехом, и Антон откровенно им любуется, утопая в нежности. Вот бы этот момент положить в конверт и запечатать, чтобы в часы грусти и печали можно было снова его переживать: эта крошечная комната в общаге, мотылек, танцующий крыльями у лампочки, летний московский вечер за окном — и они вдвоем, молодые и влюбленные. Антон касается ладонью щеки Арсения и легонько гладит, а затем наклоняется ближе и ведет по ней носом и губами, согревая дыханием. Шепчет: «Я люблю тебя», и просит лечь на кровати поудобнее. Арсений укладывается у стенки, места катастрофически мало для них двоих, но Антон опирается на локоть и нависает сверху, принимаясь целовать в губы. Рукой он медленно ведет по шее и груди под расстегнутой и так и не снятой рубашкой, трогает осторожно, ласково, но Арсений под ним все равно смущенно скулит, стоит Антону обвести большим пальцем нежный сосок. — Ну чего ты? Неприятно? — тихонько спрашивает Антон, не переставая выцелововать ему лицо. — Приятно. — Арсений красный, как мак, когда отвечает. — Просто стыдно. — Что же тогда будет, если я тебя ниже потрогаю? — Антон решает еще немного Арсения посмущать, поглаживая его живот, но тот вдруг снова поражает его своей смелостью, которая то и дело побеждает в нем робость: — А ты потрогай и узнаешь. Рука Антона после этих слов действительно сдвигается ниже, он накрывает пах Арсения через штаны и даже так чувствует, как там твердо и горячо. С ума сойти. — Я расстегну? — Антон хватается за пряжку ремня на брюках Арсения и после его кивка расстегивает ремень, пуговицу и молнию. Просит чуть приподняться и стягивает штаны немного ниже. Живот Арсения дрожит, а грудь часто вздымается — сам он лежит замерев и прикусив губу. Такой нежный и уязвимый, весь в родинках-веснушках, невероятно красивый. А когда он прикрывает глаза и тихо стонет от того, что его белье приспускают и касаются там рукой кожа к коже, у Антона натурально кружится голова от чувств. Плоть в руке ощущается так, как ничто не ощущалось: сравнить не с чем, тем более, что вряд ли хоть что-то способно побить осознание, что это Арсений — его Арсений — позволяет себя касаться вот так, как никому еще не позволял. Антон обхватывает ладонью увереннее, начиная ласкать так, как ласкает обычно себя, и пожар внутри разгорается только сильнее: он несдержанно потирается пахом о бедро Арсения. — Антош, ты… — Антон замирает, испугавшись, что Арсений попросит остановиться. Но просьба оказывается совсем иной: — Ты тоже расстегнешь штаны? И рубашку. Я тоже хочу… тебя трогать. Только в этот момент Антон понимает, что про себя забыл и до сих пор полностью одет. Неожиданно сам начинает сильно смущаться, когда Арсений по одной освобождает пуговицы на его рубашке из петелек и распахивает ее, ладонями забираясь под полы и прижимая Антона ближе к себе, практически укладывая его сверху. Они снова долго целуются, гладят и трогают друг друга уже смелее. Антон еле отрывается от чужих губ, чтобы все-таки расстегнуть собственные брюки, спустить белье и прижаться плотью к плоти. Стонут они оба, практически в унисон, а когда Арсений обхватывает своей рукой сразу два члена, перед глазами, кажется, вспыхивают звезды. Антон, уже ничего не спрашивая, устраивает ладонь на обнаженной ягодице Арсения, сжимает ее, придвигаясь бедрами еще ближе, и трется, трется, толкается в его кулак, ловит ртом его дыхание и тихие стоны, не различая свои и чужие. И это стыдно-стыдно-стыдно — вот так быть с парнем, тереться членом о член, гладить и сжимать ягодицы, невзначай проводя по ложбинке между. И так стыдно получать от этого крышесносящее удовольствие. Так стыдно и так хорошо. Звезды внутри взрываются яркими вспышками; Антон весь дрожит, а в его руках дрожит Арсений, сбивчиво выстанывая его имя перед тем, как расслабиться в объятиях, часто дыша. — У меня… в кармане брюк платочек есть, — подает голос Арсений, несколько мгновений спустя. Антон понятливо лезет рукой в его штаны и нашаривает там чистый носовой платок. Он сам вытирает ладонь Арсения, не переставая шептать ласковости и припечатывать их короткими поцелуями куда придется — в щеку, в подбородок, в шею: — Хороший мой. Любимый мой. Красивый мой. Нежный м… — ХАЛЯВА ПРИДИ! ХАЛЯВА ПРИДИ! ХАЛЯВА ПРИДИИИИ! Их тишину вдруг нарушают крики из открытого окна, оба дергаются от неожиданности и испуганно смотрят друг на друга. — Если халяву зовут… — Антон присаживается на постели. — Значит, уже полночь, — договаривает Арсений. — Черт! Августина меня прибьет, я должен был час назад отсюда выйти… Едва Антон успевает застегнуть обратно рубашку и натянуть штаны, как в дверь раздается громкий и настойчивый стук, а ручку снаружи дергают несколько раз. — Товарищ Попов, открывайте немедленно! — Голос у говорящего гнусавый и какой-то невнятный. — На вас гость записан, который не покинул общежитие до сих пор! — Эт кто? — еле слышно спрашивает Антон, пока Арсений в спешке одевается и поправляет постель на кровати, прячет испачканный платок, сборник Рождественского под покрывало и пытается пригладить волосы. — Похоже, что Шеминов, знаешь его? Комсорг, главный активист у нас здесь, будь он не ладен. Нам конец. — Подожди, не паникуй! Антон бегло оглядывает комнату, быстро оценивая варианты, куда бы можно спрятаться двухметровому студенту, но вариантов таких просто нет — даже под кроватями все заставлено вещами. Хоть в окно выходи, вместо двери, да только этаж — восьмой, а не какой-нибудь второй. С другой стороны… — Есть идея! — Антон тут же приступает к ее выполнению, пока за дверью продолжают кричать и ломиться. — Я на карнизе постою, здесь они широкие, ровные, не свалюсь. Говори, что я ушел уже и ты не знаешь ничего. Сюш, не тормози, тебя ленинской стипендии из-за меня могут лишить. — Ты с ума сошел?! — Арсений хватается было за его руку в попытке остановить, но дверь начинает трястись так, словно сейчас ее с корнями вырвут. Антон пользуется замешательством Арсения и освобождается из хватки, вылезая за окно. Он успевает схватиться покрепче за выступы стен и встать на карнизе ровно, вниз старается не смотреть, пусть и не боится высоты. Судя по звукам из комнаты, Арсений дверь все-таки открыл и пытается соврать то, что ему и придумал Антон минуту назад. Проверяющих как будто бы двое: Шеминов и еще какой-то знакомый голос, но отсюда плохо слышно. К счастью, хотя бы Августины Павловны там нет: ее-то рабочий день давно окончен, а сегодня она, видимо, не дежурит в ночь. Голоса становятся громче и разборчивее, проверяющие подходят ближе к окну, и Антон делает на всякий случай еще один шажок вбок, с ужасом понимая, что Шеминов хочет проверить карниз: видимо, Антон не первый такой умник на его опыте. — Стас, давай я сам гляну, ближе стою! — раздается пугающе близко знакомым голосом, который Антон сейчас рад слышать больше всего на свете: вторым проверяющим оказывается Димка Журавлев. Назначили дежурным на этаже, видимо. В следующее мгновение в окно действительно высовывается голова Журавля. Он, конечно же, сразу Шастуна замечает, но виду не подает, только ведет бровью и осматривает вокруг, словно ищет, не спрятался ли кто-то еще на несчастном карнизе. — Никого нет! — радостно объявляет Димка результат своей «проверки», и Антон уже было облегченно и благодарно выдыхает, как вдруг слышит грохот в комнате. — Арсений! — Попов! Что с ним?! — Не знаю, сознание потерял! — Да я вижу! Черт знает что происходит! Антон в панике соображает, в чем дело: Арсений-то и не знает, что они с Журавлем приятели, наверняка подумал, что Антон свалился с карниза. С этим цирком пора заканчивать, будь что будет, не хватало еще Арсению как-то навредить; Шастун осторожно заглядывает в комнату, собираясь залезть обратно. К его счастью, все столпились возле Арсения спиной к окну, в комнату набежало еще куча каких-то людей — студенты из соседних комнат подтянулись на шум. Антон острожно садится на подоконник и перекидывает ноги, аккуратно спрыгивая вниз и показывая пальцем знак «тише!» двум обернувшимся девчонкам и Журавлю. Последний только весело подмигивает. — Нашатырь есть у кого? — спрашивает Шеминов, зачем-то похлопывая Арсения по щекам. Антону хочется немедленно эти руки с его лица убрать подальше, но он сдерживается. — Нашатыря нет, но есть студент с медицинского факультета! — вдруг кричит Журавль и тянет за рукав Антона к Арсению сквозь толпу. — Он сейчас приведет в чувство товарища! Твою ж…! Журавлев не щадит своими идеями, и Антон не знает, благодарить его или проклинать. Хорошо хоть студентов в общежитии настолько много, что всех помнит разве что только Августина Павловна, а не вот этот активист Шеминов, с которым Антон до этого дня не был знаком. — Пожалуйста, товарищ, — Шеминов пропускает его к кровати, куда уложили Арсения. — Делайте что-нибудь. Или будем скорую помощь звать? Так быстро соображать Антону в своей жизни не приходилось даже на вступительном экзамене в МГУ и на сцене в КВН, когда нужно было импровизировать, но делать что-то необходимо: Арсений лежит на постели беззащитный и бледный. Но едва Антон присаживается на краешек его кровати, как темные длинные ресницы начинают подрагивать, и через секунду Арсений открывает глаза. — Что такое?.. — тихо спрашивает, приходя в себя, и подрывается с постели, как только замечает за спиной Антона толпу. Тот хватает его за плечи, удерживая, и на одно мгновение прижимает к себе, шепча: «Все хорошо, Сюш», а потом укладывает его обратно на подушку и поворачивается к Шеминову: — Пациент пришел в себя! Выбирается он из этой толпы, не забыв схватить свою сумку, тоже с помощью Димки, тот выводит его в коридор под шумок, пока все расспрашивают Арсения о самочувствии. Антон судорожно просит Журавля потом зайти к Арсению еще раз, когда все закончится, и объяснить ему все, что случилось, извиниться. — Иди уже, герой-любовник, — подгоняет Димка. — Студенческий твой на столе у Августины, там сейчас нет внизу никого, сегодня Шеминов дежурит. Придумаю что-нибудь, скажу, что мол, может ты ушел, когда мы по этажам с обходом ходили. — Спасибо большое, Журавль, правда! — Должен будешь! Иди скорей. Антону продолжает невероятно везти этим вечером, и он выходит незамеченным из общежития, прихватив свой студенческий. На улице собирается гроза после дневной жары; небо разражается молнией и громом, а на асфальт падают первые капли. Щеки печет от пережитого за сегодняшний вечер, сердце колотится: не жизнь, а какой-то анекдот! От эмоций действительно пробивает на смех, и Антон смеется, не прикрываясь даже руками от дождя, и бежит к метро, чтобы успеть на последний поезд. Черт возьми, неужели все это правда произошло? И поцелуи черешневые, и стихи, и Шеминов с Журавлем… И их с Арсением близость?.. Он успевает добежать до станции «Университет» перед самым уже закрытием и садится-таки в почти пустой вагон. Ему снова везет — как бы он иначе добирался до дома, он не представляет. Может, просто удача любит только счастливых людей? Пока поезд метро мчит Антона домой, Стас Шеминов, комсорг, идейный активист, комсомолец и просто прекрасный, по собственному мнению, человек, который сам вызвался помогать комендантам, заканчивает обход по этажам, плюнув по настоянию Журавля на ситуацию с Поповым и его исчезнувшим гостем, запирает двери общежития на ночь и усаживается за стол у пропускного пункта. И только когда берется за заполнение бумаг по отчетности, вдруг вспоминает, что в Московском университете нет ни медицинского факультета, ни студентов-медиков…