Не найти пустого места

Эй, Земля, алло, милый дом,  Услышь мой вой уже, это «Вояджер»! Тишина — в твоём ответе. В моём горле — ком с Юпитер. Боль — размером в сто квадратных Световых тысячелетий.

Noize MC, "Вояджер-1"

***

Антон Шастун впервые осознал свою бисексуальность в четырнадцать.    То время было очень футбольным – почти все свои свободные от учебы дни мальчик щёлкал каналы в поисках матча - хоть какого. Ему было, в принципе, всё равно, что смотреть. Главное видеть, как двадцатилетние юноши бегают за белым мячом и вытирают пот со лба мокрыми футболками, оголяя поджарые прессы. До дрожи в пальцах хотелось это с кем-то обсудить, и Антон нашел свой фан-уголок в Твиттере.  Так у пацана появились первые друзья, скрытые за фотографиями любимых футболистов - каждый день Антон общался с копиями Фернандо Торреса, Хави Алонсо, Криштиано Роналду и десятками, если не сотнями, Лионелями Месси. Мальчику было тепло и хорошо, а главное очень уютно. Это было его - лично его и ничье больше. Так Антон познакомился с Васей - одним из немногих, кто не придумал себе вычурный псевдоним, а звался просто Василий. С Василием у Антона все было по-особенному - мальчики даже добавились друг к другу в друзья Вконтакте. Тогда это было чуть ли не сравнимо с предложением руки и сердца - настолько ценна были анонимность и свобода, дарованная ею. Вася, насколько по немногочисленным фото мог судить Антон, был старше его на пару лет, а еще очень улыбчивым и очень симпатичным. Красивым, наверное. Тогда мальчик себе это признать еще не мог, но где-то на подкорке эта мысль засела и пустила корни.   Постепенно ежевечернее общение на тему футбольных дерби переросло в ежечасные беседы обо всем. Шли противные мартовские дни, еле-еле проглядывающее солнце тужилось изо всех сил и старалось растопить грязно-жёлтые грузные сугробы. Люди хлюпали зимней обувью по слякоти, в надежде на то, что испорченные реагентом ботинки все равно скоро будут заменены на кеды. Природа приоткрывала глаза после трехмесячного сна и лениво потягивалась, собираясь понежиться под холодными слоями мокрого снега еще пару недель. Но Антон. У Антона уже давным-давно наступил май. Его внутренности уже пропитались запахами праздных шашлыков и сирени. А причиной был Вася. Вспоминая об этих чувствах много лет спустя, Антон поражался тому, как мало он тогда на самом-то деле понимал. Ведь вот она была, прямо перед его носом, добрая, чистая, и самая настоящая первая любовь.    Всё закончилось так же быстро, как и началось.  Подавшись какому-то странному порыву, Антон рассказал Васе, как сильно он его ревнует. По-дружески, конечно, но было бы очень клево, если бы Вася никогда больше не общался ни с кем, кроме него. Особенно в Твиттере, где Антон может это наблюдать. Василий был в шоке от такого заявления, и будучи старшим товарищем, учтиво поинтересовался - Антон, а нет ли у тебя ко мне, случайно, чувств? Потому что через экран компьютера влюбиться нельзя. Это же все понарошку. И ты меня на самом деле совсем не знаешь. Антон дрожащими пальцами убеждал Васю, что нет, о чём ты, конечно же нет. Нет. Просто хотелось бы, чтобы в моей жизни ты был постоянно и бесперебойно, а в твоей жизни был лишь я. По-дружески. Чтобы я мог тебе написать в любое время дня и ночи, чтобы у нас с тобой было всё больше внутряков, чтобы мы когда-нибудь, наконец-то, увиделись, и никогда, никогда не расставались. По-дружески!     Василий был, на удивление, против. И общение прекратил прямо там, сразу же, чтобы «избежать дальнейшего развития чувств». Антон тогда тихо встал из-за стола, поймав беспокойный мамин взгляд - она конечно же уже ни раз делала сыну замечание, что сидеть в телефоне за ужином неприлично, и, сжимая айпод тач (телефон у него мама благополучно забрала) белыми костяшками, зацепив пару углов по дороге, дошел до туалета. Замок был закрыт потными пальцами, в горле стоял ком, сердце билось неестественно быстро и сильно. Мальчик опустился на крышку унитаза, аккуратно положил айпод экраном вниз на отбитый кафель ванны и заплакал. Такой истерики у него не было еще никогда. Антон думал, что сейчас умрет. Возьмет и умрет на унитазе. Еще и заплаканный. И в соплях. Какой кошмар.    Но он не умер. Наоборот, хорошенько прорыдавшись и высморкавшись в рулон туалетной бумаги, Васин вопрос резко возник у него в голове как отрезвляющий подзатыльник. Как же Антон мог это пропустить - как он умудрился в первый раз влюбиться и даже этого не осознать?    Антон сполз на розовый ковер и вытянул затекшие ноги. В памяти всплыл образ Матвея, его одноклассника, который перевёлся к ним в 1Б в начале второго полугодия. Антон жутко хотел с ним подружиться, просто фантастически. Его тянуло к Матвею, как будто тот был напичкан магнитами, а когда новый одноклассник не проявил ответного интереса, Антон очень сильно расстроился.  Сейчас же, водя рукой по ворсинкам икеевского ковра, Антон подозревал, что те чувства, что он испытывает, были в нем уже тогда, несколько лет назад. Потому что Матвей ему потом снился. И тянуть к нему не перестало, хоть и смотрел он на него обиженно насупившись сквозь густые брови. У Матвея были кудрявые рыжие волосы и веснушки около носа, которые Антон рассматривал при каждом удобном случае - пару раз его наблюдения были замечены обладателем точечек на лице, и щеки покрывались розовыми пятнами. Но оно того стоило. Иногда Антон их считал, а когда сбивался, пересчитывал. Одна, вторая, третья, каша соскользнула с ложки на школьные брюки, одна, вторая, третья. Это было очень удобно делать во время завтрака - Матвей всегда сидел с парочкой других ребят прямо напротив Антона.    Тринадцать у левого крыла носа, девять у правого. Или больше. Антон сбивался чаще, чем мог себе признать – взгляд нередко сползал со щёк к следу от какао на складке под носом, а затем и к блестящим пухлым губам.    Мальчик этот эпизод в ванной и разбитое Василием сердце в итоге успешно пережил. Как и возвращение вытянувшегося, загорелого Матвея после летних каникул в девятом классе, когда антоновские ладони вспотели с рекордной скоростью - людей прекраснее, чем одноклассник с выгоревшими кудряшками и расслабленными плечами, он определенно не видел. И первый мокрый поцелуй куда-то между подбородком и нижней губой, и первую чужую руку в его протёртых джинсах в плацкартном вагоне. И первый секс, и второе, и даже третье разбитое сердце, и ещё много, очень много всего.   Пока антоновская жизнь насыщалась и открывалась, а принятие и понимание себя уже не отдавались противным холодком внутри, мир вокруг становился все тяжелее и закрытее. От этого диссонанса у парня день за днем выбивало почву из-под ног. Влюбляться он не то, что не мог, а намного хуже - избегал и боялся. Шастун понимал, что не сможет любить кого-то, пока живодерские законы прямым текстом запрещают ему это делать – особенно, когда во всём теле ритмично дрожит явное и совершенно чёткое осознание того, что он не делает ничего неправильного. Он не делает ничего плохого. Он всё делает правильно и очень честно. Позволить себе любить за закрытыми дверьми он просто не имел права.  В конце концов, тот мальчик, который пересчитывал веснушки на чужих щеках и боялся делить Васю с кем-либо, этого совершенно не заслуживает. Этот пацан достоин любить и делиться своей любовью открыто и отважно. В маленьком Антоне любви было так много, что подавлять её и прятать внутри себя было бы ужасно тяжело. Взрослый Антон решил её сохранить и не отдавать на растерзание обществу, которое её не достойно, и спрятать маленького Антошу близко-близко около сердца, до того момента, как ему будет безопасно выйти наружу. А до тех пор он будет греть его изнутри.    Антон не был смелым борцом за свои права – он был самым обычным человеком, которому хотелось, чтобы его оставили в покое. Закончив школу и университет, парень комфортно обосновался в уютном кафе, за пару лет поднявшись до позиции менеджера. Возвращаясь домой, Антон почти каждый вечер садился с чашкой ромашкового чая на маленькой кухне, подобрав под себя ногу, и работал над очередной статьей. Влюбившись в старые выпуски программы «Взгляд», где улыбчивый Сергей Бодров, взмахивая своими замечательными бровями вверх, уверенно обещал, что «всё только начинается», Антон отучился на журналиста. Антон-абитуриент Бодрову поверил. Работать на государственные медиа он не хотел, а открыто работать на тех, на кого хотел – боялся. Фриланс и редкие анонимные тексты для «вражеских голосов» временно унимали его тягу к самовыражению. Этого было недостаточно, ни для победы добра, ни для страны, ни для него самого, но Антон отчаянно убеждал себя в том, что сохраняет свою, незначительную для мира, но очень важную для него жизнь, ради маленького Антона, сидящего под сердцем. Может быть, когда-нибудь, ему удастся выйти. Может быть, когда-нибудь, будущее наконец настанет.    Только Сергею Бодрову он больше не верил.   

***

  - Лизка, будь добра, либо выруби его, либо сделай погромче. Я ненавижу бубнёж, у меня сейчас глаза на лоб полезут, - Антон с раздражением ударил холдер о силиконовый коврик. - И сколько раз я тебе говорил сразу выбивать таблетку? Она там теперь намертво.    Лиза равнодушно вырубила радио и скрестила руки на груди, уперевшись бедром о посудомойку.    - Антон, со всем уважением, от всего сердца – отъебись, - девушка отклонила голову вбок, наблюдая за страданиями несчастного холдера. - Найми наконец нормальных барист, которые этому, внимание, учились! И прекрати эксплуатировать своих друзей, — послышался громкий щёлк, Лиза блаженно закатила глаза. - Господи, я не могла ею хрустнуть весь день. Кайф. Бляха-муха, да дай ты это сюда.    Гончарова выхватила рожок из рук парня и засунула его под воду.    - Журавль бариста. Егор тоже, если что. Я не виноват, что ты их как таковых не воспринимаешь. И я тебя не эксплуатирую, я плачу тебе зарплату, - Антон протянул ей нож. - Шастун. Не забывай, что пришла я сюда подработать официанткой. И нож я сейчас засуну тебе в жопу, — выковыряв ножом остатки кофейной гущи из рожка пригрозила Лиза, заметив, что парень еле сдерживается от едкого комментария.    Лиза, закончившая театральное училище, попросилась на должность в сугубо перекантовочных целях - поработать в летний сезон, скопить немного денег на ближайшие пару месяцев аренды и иметь возможность ходить на пробы без угрызения совести. Это было полтора года назад.    Антон девушку любил – в этот раз действительно по-дружески – и на самом-то деле в глубине души радовался, что та никак не находила выход из общепитного болота. Гончарова была для него отдушиной, пусть и очень вредной.    - Ладно тебе, не бурчи. Иди, наверное, мне ещё план на следующий месяц в чат скинуть нужно, я сам закрою, - Антон поцеловал свою ладонь и прикоснулся к лизиному лбу.  - Как будто мне твоё разрешение надо, соплежуй, - Гончарова отбила его руку, быстро чмокнула щетинистую щёку и скрылась в служебном помещении.    Антон улыбнулся. Послышался топот спешащих ног. Хлопнула входная дверь.    Выключив свет во всём помещении, кроме своего офиса, парень взял маленькое карманное радио с подклеенной скотчем антенной на последнем издыхании, служившее персоналу спонсором музыкального сопровождения после закрытия, и уселся за стол в своём кабинете. Громкое название для бывшей подсобки, где до сих пор хранились швабра и нестиранные тряпки, но наличие даже такого спартанского личного рабочего пространства тешило антоновское эго.  Он коротко глянул на часы, одёрнул прилипшую к ключицам футболку и включил радио обратно. Время 00:30. Антон прибавил громкости, откинулся на стуле и прикрыл глаза. Комнатка заполнилась гитарным перебором Вояджер-1, а затем теплым, улыбчивым голосом, имени владельца которого Антон не знал до сих пор, и который слушал каждый четверг уже несколько недель. Если бы голос можно было описать вкусом, то парень бы определённо назвал его морковным соком со сливками. Очень мягкий, немного отрезвляющий, полезный.    Радиостанцию ребята не меняли - боялись, что такой нагрузки радио не переживёт, а Антон был этому только благодарен. В очередной раз задержавшись на работе пару месяцев назад (то ли Лиза тогда снова что-то сделала с кофемашиной, то ли это был тот злополучный вечер, когда Журавль офигел и с такой силой пнул хлипкую посудомойку, что она обиженно заблокировалась и несколько часов отказывалась открыть дверку), им пришлось дослушаться радиостанции до половины первого ночи. Вдруг, ни с того ни с сего, из колонки полился бархатный мужской голос – Антон аж замер на месте. В первую очередь он поразился своей реакции – ты дурак? Двигайся. А потом вслушался и дал себе поблажку, голос действительно был необычайно проницательным.    "Сегодня мы с вами, дорогие слушатели, перенесёмся в тысяча девятьсот шестой год. Город Петербург, тогда ещё столица Российской Империи. Сентябрь. На свет, который его, по моему скромному мнению, совершенно не заслуживал, появляется Дмитрий Дмитриевич Шостакович. Пацан был одарённым – уже в девять лет он заявил о своем намерении плотно и упорно заниматься музыкой. Римский-Корсаков и его опера "Сказка о царе Салтане" поразили Шостаковича до глубины души. Буду честен, я в девять лет хотел только найти самую большую и глубокую лужу, чтобы в неё шлёпнуться. Так что об одарённости и необычности Дмитрия сужу по очень личным причинам. Все, кто ставили себе цели помасштабнее, чем куда-нибудь плюхнуться, от меня уже могут словить колоссальный респект. Не суть. Своего Шостакович добился, как и я, между прочим. По моим ощущениям, все омские лужи были изведаны и изучены. Так вот – Шостакович отучился в консерватории, начал писать симфонии, которые оценили даже именитые композиторы того времени. К тридцатым годам Дмитрий Дмитриевич был знаменит и любим публикой. Но, как мы сейчас особенно хорошо знаем, власть не одобряет тех, кого любят без её благословения. Ей необычайно важно контролировать то, к чему тянется народ – вдруг он потянется к чему-то не тому! Его оперу "Леди Макбет Мценского уезда" разнесли в советских газетах – мол, слишком сложно. Слишком сумбурно. Советский гражданин такого не поймет. Поговаривают, а тут уж либо верьте, либо нет, что сам Сталин написал одну из статей – настолько мужику не зашло. Не знаю, правда это или нет, но согласитесь – засрать или запретить что-то, только потому что он этого не понял – вполне в его стиле. К сорок восьмому году Политбюро Шостаковича не возлюбило с концами. Я подозреваю, что виной всему модные круглые очки и очень честные глаза – им до его образа было ещё расти и расти. Наряду с другими представителями российской интеллигенции его обвинили в "декадентстве", "пресмыкательством перед Западом" и, внимание, "буржуазном формализме". Что это такое, спросите вы? Если кратко – антинародщина. Если длинно – на хую вертел я такие формулировки".   Антон оттаял. Осмотрелся – вроде вот он, стоит около кассы, на полу что-то розовое и липкое (лавандовый сироп?), в кафе, где работает не первый год, в Москве, в России. Почему по радио сейчас какой-то мужчина от чьего голоса, кстати, в животе все скрутилось в сыр-косичку, ругается матом и рассказывает о том, как в СССР занимались прессингом инакомыслящих? Мало того, сравнивает это с современной Россией. И даже не боится. Ну, голос у него, во всяком случае, пронизан лишь издёвкой, а совсем не показательной дрожью. С ней Антон знаком слишком близко.    Голос продолжил:    "Несмотря на то, что композитор понимал опасность фашизма, Шостакович ненавидел войну," - по шастуновской спине пробежали мурашки – он очень давно не слышал это слово где-то кроме своих мыслей. Там-то оно истерично пульсирует огромными красными буквами, не давая парню передышек, - «он много о ней сочинял, вероятно, чтобы справиться с той болью, что она приносила. Возможно, чтобы из разрушенного слепить новое – деформированное, пронизанное страданиями, по-своему кривое и перекошенное, но новое и настоящее. Одна из самых известных симфоний, а главное моя любимая, так как это моё шоу и я тут единственный авторитет, это Симфония номер семь, "Ленинградская". Сам композитор говорил, что никогда не сочинял ничего так быстро, как эту симфонию. Первые три части он писал в блокадном Ленинграде. Я не буду посвящать вас в подробности музыкальной формы, новшеств, которые Дмитрий Дмитриевич принес в академическую музыку двадцатого века этим произведением. В том числе, потому что я сам это всё не слишком понимаю. Но особенно, чтобы не перегрузить вас и предоставить возможность впитать звуки самостоятельно, дать им тот смысл, который вы хотите им дать. Лично, каждый из вас. Смерть автора, и всё такое. А тут прямо совсем буквально – очень хорошо, что Шостакович уже умер и не сможет мне прописать в будку за неправильную интерпретацию или неточности. Итак, любимые, дорогие, немногочисленные слушатели – Симфония номер семь Дмитрия Дмитриевича Шостаковича, тысяча девятьсот сорок первый год. А я с вами прощаюсь до следующей недели, спасибо, что были со мной. И помните. Всё только начинается".