досрочно

      Это походило на маскарад, но без масок.       Друзья Дазая предсказуемо оказались богемными выблядками, но в них было что-то на порядок хуже золотой ложки в заднице. В них была претенциозность и смешливый нигилизм, которым они обзавелись не от выверенной опытом тщетности бытия, а от каши из локальных скандальчиков, кислоты и брендового тряпья в голове. Мир действительно ничего не значит. По крайней мере, когда тебе лет девятнадцать, а карман дизайнерских джинсов, больше похожих на снятых с бездомного, оттопыривается от пакетиков с порошками-таблетками-ампулами. Так, конечно, легче считать, что вот он ты, единственный, неповторимый и вознесенный умом над массой, а вот — бессмысленное существование всякое дребедени вокруг       не было лиц. Были неумелые потуги в авангардное искусство, неряшливо припорошенные гранжем и нарочито небрежно припудренные обновленным героиновым шиком. Никто не пришел трезвым и даже не постарался. Масляные глаза на нисходящей волне прихода. Масляные глаза при виде Дазая, который, что ни говори, при любом раскладе умудрялся оставаться украшением шабаша. Простая белая футболка, которая не простая, а от какого-нибудь модного дома, и простые черные джинсы, которые тоже совсем не простые, — и такой эффект.       Чуя, сидевший (ха) отдельно от сборища, старался не обращать внимания на заискивание и липкую настойчивость взглядов, собранных Дазаем. Старался, но — тщетно. И все же ему льстило, безгранично льстило, что после пары маленьких разговоров вскользь, смазанных рукопожатий и манерных поцелуев в воздух мимо щеки (рад тебя видеть, рад, что ты еще не умер_ла от передоза), Дазай предпочел занять место рядом. Он сел на диван, закинул ногу на ногу, и, вонзив острый локоть в плечо Чуи, подпер кулаком чуть встрепанную голову так, словно она была жуткой тяжелой.       — Вот это и есть твои друзья, да?       Как ни старайся — желчь изрядно проливается в голос, разъедая и надламывая.       — Вроде как, — Дазай ответил безразлично, даже не собираясь вступать в полемику на тему "настоящей дружбы".       — Это — Озаки. Кокаин и прочие стимуляторы, — Дазай коротко кивнул на высокую девушку в белом платье сплошь из шелковых складок и вуалево-газовой прозрачности на контрасте с тяжелым темным макияжем. — Модель. По крайней мере, на прошлой неделе еще была.       — Это, — он кивнул на парня, который задумчиво и монотонно постукивал банковской картой по столешнице (ага, успел расчертить), — Акутагава. Эйфоретики. Мой бывший.       Чуя сердито покосился на Дазая.       — По крайней мере, на прошлой неделе еще был?       Желчь. Гребаная желчь. Куда бы ее деть, чтобы не перелить через край и не прожечь Дазая.       — Да. И на этой неделе бывший. Честное слово, скучный тип. Мы с ним погодки, так что варимся в одном дерьме. Мне такое не очень интересно.       Приглашать своих бывших, чтобы показать нынешнему. Чуя старался не развивать мысль, потому что в конечном итоге бы оказалось, что нынешний — преходящий, а то и вовсе без ярлыка. Напиться и переспать разок — небольшое достижение.       — Чувак, который уже час блюет в саду, — Накаджима, — невозмутимо продолжил Дазай. — Ничего не знаю о нем и вообще не помню, чтобы приглашал. Кто-то с собой притащил, наверное.       Блюет в саду. В саду, за которым Чуя вроде как должен ухаживать. Блять.       И дальше — по списку. Каждое вмазанное лицо — всего лишь имя, которое пролетает мимо ушей так же быстро, как Дазай его произносит. Звук, едва-едва царапнувший слух и не коснувшийся поверхности сознания, — и все, нет никого.       Унылая картина. Неприкаянность и раздрай. Усложнение там, где его в помине быть не должно.       — Ты сам-то веришь, что хочешь их всех видеть?       Вопрос простой. Предельно. Ответом были смешливо приподнятые уголки губ, которые хотелось то ли поцеловать, то ли намертво сшить вместе рыболовной леской, чтобы никогда не произносили гадостей и нарочито пренебрежительных околофилософских сентенций.       — А ты бы захотел?       — Тогда зачем?       — Скучно.       Чуя бы не придавал этому значения. Избалованному богатому отпрыску по праву рождения положено скучать, но прошлой ночью Дазай был такой отзывчивый и живой, что свести все к скуке — расписаться в собственной незначительности.              К двум часам ночи кто-то будто щелкнул рубильником, и вялая, анемичная заторможенность сменилась нездоровым оживлением. Никто больше не постукивал банковской картой, не вел отвлеченных рассуждений на такую же отвлеченную тему, зато все внезапно принялись тянуться друг к другу и, отвлекаясь на нервные тики и почесывание разъеденных внутри носов, периодически пропадать в ванных комнатах.       Крещендо многоканального гула разрослось до мнимой вибрации в воздухе. Контрапункт голосов достиг своего пика. Дазай, как ни в чем ни бывало, привалился окончательно к плечу Чуи (уже не локтем, а пахнущей шампунем головой) и, собрав пальцы в подобие подзорной трубы, принялся ловить отдельные лица в фокус. Что там ему попадалось — черт знает.       — Ты, кстати, не задумывался о том, что кто-нибудь вызовет копов на шум? — лениво протянул Дазай, перейдя к очередной цели наблюдения. — И вот они приедут, положат всех мордой в пол, вытряхнут карманы, а там — сплошная радость для прокурора. Готовенькое повышение или прибавка к зарплате. И ты. С испытательным сроком.       Чуя, фыркнув, скорчил утомленную мину, которой Дазай все равно не увидел. Задумывался, конечно. Раз так десять за последние полчаса. И прощай испытательный срок. Прощай почти положительная характеристика. И здравствуй новое дело и новые соседи по камере (дай Бог им оказаться нормальными, а не как пару раз бывало).       А еще он задумывался о голове на своем плече. О бедовой, в теории знающей о последствиях, но с высокомерной настойчивостью пренебрегающей ими. Скучно, видите ли.       — Моя задача — быть паинькой. Остальное я контролировать не могу, — злобно пробурчал Чуя.       — Ой, да перестань, — бархатистый смешок — как кто-то по спине перышком пощекотал. — Ты мог бы выкинуть их всех на улицу.       — А ты мог бы не приглашать.       Переваливание ответственности. Имело бы смысл, если бы у них эта ответственность была общей, а так — пустое зубоскальство.       — Хочешь, докажу, что у тебя все прекрасно бы получилось?       Слова были какие-то недобрые. Вместе с ними рывком исчезло тепло на плече. Дазай поднялся и, юркнув прочь, исчез из виду за корявым лесом спин и рук. Чуя даже не успел ответить. Ему, наверное, и не надо.       Без Дазая стало как-то прохладно, несмотря на вязкий химический пар непрерывного дыхания десятка людей. По ощущению — как та дрянь, что слоем скапливается на окнах в больших городах и плохо поддается обычной воде. Холодная дрянь.       Вот дрянь.       — Дрянь, — вторил Чуя, нечаянно обмотав хвост ускользавшей мысли вокруг собственного языка.       Дазай промелькнул впереди, в углу напротив, и там и остался, но — не один. Губами к губам с тем чахоточным типом, которого чуть раньше назвал своим бывшим на прошлой и на этой неделе. Разве эта неделя закончилась?       Ну и хрен бы с ним, подумал Чуя. Переспать — ничего не значит. Если понравился — забудь и перекрестись, что пронесло. Спасительную мантру — повторять, потому что она тоже ничего не значит, а если постараться, если убедить себя, набив подобие рефлекса, — вдруг все-таки обретет смысл.       Боже, у Дазая чужой язык чуть ли не в глотке. Слабосильный мудак похож на склизкого располовиненного осьминога. Четыре руки от восьми, но — все где попало: то на спине, то на талии, то на заднице, то у ремня, то — на лице, на высокой скуле, белеющей в полутемноте, под хитрым прищуренным глазом, косящим на Чую. Блядский цирк. Аквариум для ихтиолога-долбоеба.       Чуя стиснул зубы.       Ну-ну, давайте, сожрите друг друга.       И ведь сожрут. Четверорукое чудовище.       Рыжая модель, Оза-как-там-ее, с глазами-огоньками, празднично возопила:       — Я так и знала, что вы снова сойдетесь! И стоило только драму устраивать?       Она, тесня острыми голыми плечами безучастное сборище, подошла ближе к Дазаю с его псиной, воздела над ними руки, пародируя священнодействие, и легким движением пьяной разболтанности вылила на них шампанское из бокала.       Ее звонкий смех раздался и разлетелся на осколки одновременно с грохотом перевернутого журнального столика. Перевернутого ногой Чуи. Толстое стекло не выдержало и треснуло. Чуя поднялся, сам не зная зачем, но четко зная — кому врезать.       Испытательный срок. Положительная характеристика. Спокойствие. Просто переспать. Мантра. Дзен.       Тишина.       Дазай вздрогнул, люди вздрогнули, а наглухо пришибленный неизвестно какой химией Акутагава — нет. Он продолжил, как ни в чем ни бывало, прижиматься и целовать губы, которые нужно было зашить рыболовной леской. Теперь — не только чтобы гадости не говорили. Теперь — еще и замок сверху повесить.       Несчастный пропустил момент, когда еще можно было сдать назад и скрыться из виду. Его лицо, лишенное проблеска сознания, рывком дернулось назад и встретилось со стеной. Чуя даже не почувствовал. Он такого мог бы за шкирку на Луну запустить.       Хруста не было. Был только глухой звук черепной коробки об стену. Оза-как-там-ее прерывисто взвизгнула, толкнув остатки воздуха в легких чуть ли не до ультразвука, но отойти в сторону успела. Подобрала руки с бокалом, будто держа свечку, к совершенно плоской груди, чтобы ничего не задеть, и резво отскочила на дополнительную, подчеркнуто непричастную пару шагов назад. Хорошая реакция. А-я-тут-ни-при-чем.       Акутагава, отлипнув от стены, пошатнулся и согнулся пополам. Он зажал обеими руками где-то в области носа и губ, и сквозь скрюченные пальцы кровь весело потекла на пол. Ничего страшного.       — Ставлю двадцать тысяч йен не на Акутагаву, — коротко присвистнув, заявил кто-то за спиной Чуи. И, сука, реально щелкнул застежкой на бумажнике.       И если представить, что Акутагава все-таки, несмотря на яростную дрожь и ломоту в напряженной челюсти, был предпоследней каплей, то это наглое вмешательство стало воистину последней. Да хранят боги эти заблудшие души.       Чуя, уже без особого рвения, пнул Акутагаву под колено сзади и, пока тот собирал себя на четвереньки, развернулся к остальным.       Закончился праздник. Вот прямо сейчас. Модель смекнула первой. Она оторвала руки от груди, осторожно поставила бокал на ближайшую полку, поправила выбившуюся из высокой прически прядку и направилась к выходу. Ее примеру последовали несколько человек. Незадачливый букмекер спрятал бумажник. Дазай, которого Чуя не видел, дружелюбно помахал всем на прощание рукой.       Понадобилось дополнительных несколько минут, чтобы подобрать с диванов и кресел тех, кто уже был в глубокой отключке. Две минуты сверх отведенной нормы — на шипящего и матерящегося Акутагаву, которого кто-то подхватил под мышки, насильно поднял с пола и кривой поступью повел прочь.       — Я позвоню! — с отчетливой издевкой напоследок бросил Дазай. Он заливисто хохотнул. Он умудрился мало того что хохотнуть, так еще и с таким удовольствием в голосе.       Дом сам по себе очистился. Блюющий Нака-кто-то-там исчез из яркого пятна света на газоне. Возможно, это случилось даже раньше, но Чуя, один хер, не следил. Дождавшись последнего хлопка входной двери, он медленно развернулся к Дазаю и угрожающе двинулся на него. Дазай, легкий от какого-то нездорового, азартного веселья, инстинктивно отступил назад и бесшумно врезался лопатками в стену.       — Я же говорил, все ты можешь прекратить, — он поднял руки в жесте, мол, "сдаюсь". — Просто нужен был стимул.       Стимул. Он это дерьмо назвал стимулом. А значит, отлично знал, что сработает. Знал, что не все равно. У него в голове это, наверное, как-то очень логично выстраивалось. Осмысленно. Один вопрос — нахуя? Большими буквами — на лице Чуи.       — Я снова ускорил события, — похвалился Дазай. — Зачем мне тянуть из тебя признание месяцами, если вот оно?       Он улыбался, а его губы до сих пор были красными от Акутагавы. С крошечными трещинками там, куда добрались и зубы.       — Плюс — вечеринка закончилась. Она тебе все равно не нравилась. Да и мне тоже.       Он наверняка собирался сказать что-то еще. Бросать по реплике, чтобы не оставаться в неловкой тишине. Это в его духе. Рот, который никогда не мог удержаться от паясничества и гадостей. Который не перевоспитать и не переучить. Снова приоткрылся. Приоткрылся, чтобы выдохнуть и потянуться навстречу.       Болезненно-красные губы. Четко очерченные. Влажные. С лукавым изломом на левом уголке. Чуя попробовал кончиком языка, словно ища следы неизвестного яда. Безопасно. Податливо.       Взрослые люди должны объясняться словами. Взрослые люди должны уметь выстраивать свои границы и обозначать их четкими формулировками. Выводить на агрессию в доказательство чего угодно — совершенно детский ход. Проверка отклика. Валидация значимости. Дазаю двадцать один. Это ничего не объясняет. Чуя и того старше, а все равно повелся. Ему тоже должно быть стыдно (не за травмы Акутагавы, разумеется).       Но стыд рядом с Дазаем — рудимент. Он отпал за ненужностью. Давай не будем выяснять, кто хуже. Давай вместе будем так себе.       Ошпарило. Дазай укусил. Нужно покусать в ответ, но с тройным возвратом.       Как-нибудь они поговорят, но уж точно не сегодня.       Дазай проснулся первым. В полдень, не изменяя привычке, он расселся за столом на залитой солнцем кухне с запотевшим бокалом шампанского по левую руку. Разложил вокруг себя книги. Даже тетради какие-то и ручки притащил. А вот одеться — почему-то забыл, что, кроме футболки Чуи, у него целый шкаф брендового шмотья.       Подтянув колени к груди, он опасно качался на стуле. Без белья, конечно же. Голой задницей на диванной подушке. Ебаный дикарь.       — Не грохнись.       Заползая в кухню с болящей от недосыпа башкой и расцвеченными засосами плечами, Чуя почему-то не мог не заметить. А казалось бы — пусть валится. Какое дело?       Ах, да.       Вот какое.       Ночью он много чего наговорил. Наговорил, что Дазай ему небезразличен. Наговорил, что беспокоится и о черт пойми каком образе жизни, и о черт пойми каких друзьях, и о черт пойми каких мыслях в очаровательной голове. Да-да, он дошел до слова очаровательный, и у него даже не упал тестостерон и не отвалился член.       Так или иначе — это было односторонне и нечестно, потому что Дазай ответить не мог — рот был занят, но в этом-то и крылась причина откровенной болтливости.       Уебищный приемчик.       — Опохмелись, — бросил Дазай в ответ, не отрывая глаз от страниц. — Там в холодильнике еще шампанское.       От воображаемого привкуса кислятины шампанского на языке:       — Фу.              Но в холодильник Чуя все равно собрался лезть. Не за шампанским. За чем-нибудь без градуса. И, проходя мимо Дазая, не удержался — остановился и примостил смазанный поцелуй на выступающей косточке на границе шеи и спины. Вот так и превращаются в джемово-мармеладные парочки, при виде которых белые голуби вылетают из гнезд уже с ленточками и цветами. Потом, парой месяцев позже, после конфетно-букетного периоде без, собственно, конфет и цветов, — "мам, пап, это мой бойфренд". Чуе не грозит, а вот на родителей Дазая он бы посмотрел. Особенно на папашу, которого даже немного жаль. На мамашу — только мельком, в момент между тем, как она услышит и как схватится за первый попавшийся нож.       — Не отвлекай, — сухо бросил Дазай, тряхнув плечом. — Я тут вообще-то пытаюсь учиться.       Чуя нахмурился. Хорошему мальчику, когда тот забросит свои дурные манеры и станет действительно хорошим, — хороший университет. В Штатах. За-три-пизды-от-Японии. Точно.       — Все-таки будешь поступать? — Чуя спросил как бы ненамеренно, вскользь, типа "погода, дери ее черти, сегодня хорошая, не правда ли?".       — Понятия не имею, — ответ с закушенным между зубов карандашом. — Так, для успокоения совести.       — Откуда она у тебя?       — Вчера нашел.       Ебучий случай. При любой удобной возможности будет теперь колоть и передергивать.       По столу поползла назойливая вибрация. Телефон, дребезжа, напомнил о себе. На экране — "нытик". Дазай тяжело выдохнул, оторвал взгляд от одной из книг и сбросил вызов прицельным тычком указательного пальца. Привычка — дело большое.       — Угадай с трех раз, Чу-я.       Интонация на последнем звуке вильнула вверх. Утверждение-вопрос.       — Мистер-разбитое-ебало?       — Понимаешь теперь, да, почему расстались?       Чуя медленно кивнул. Осадочек остался. Ладно бы действительно расстались, но таймер-то заново пошел аккурат с трех часов ночи. Надо было, наверное, еще пару раз двинуть. По ребрам. С качественно переломанными ребрами трудно разговаривать, а уж обсуждать отношения с виновником случившегося казуса — тем более.       Чуя так и стоял позади Дазая, наблюдая, как вертелась туда-сюда темно-русая макушка, — от бокала к книге и обратно. Дазай откинул голову, долго-долго смотрел снизу-вверх, а потом, безошибочно уловив чужую мысль, цокнул языком.       И добавил:       — Да забудь. Больше — ни-ни. Сейчас вот в черный список закину.       И не соврал. Закинул. Это ему, видимо, ничего не стоило.              Мать Дазая позвонила под вечер. Сказала, что соседи жаловались на шум. Чуя, не задумываясь, соврал, что не успел днем постричь газон, поэтому пришлось жужжать косилкой ночью.       Голос самую малость оттаял, но брюзжать и давить хозяйским металлом не перестал. Все надо успевать вовремя. Она, конечно же, со своей стороны приложит все усилия, чтобы быстрее найти профессионального садовника, но пока что нужно постараться и выдержать темп.       По крайней мере, так Чуя понял. На ее ломанном японском и через гул крови в его невнимательном ухе.       Гул крови.       Дазай, сука такая, как только услышал, что звонит мать, — быстренько приперся, забросив учебники, уселся к Чуе на колени и принялся тереться задницей, нашептывая в свободное ухо всякие непотребства.       У них там точно что-то не в порядке. На каком-то глубинном уровне. В семье, в смысле. Вот это настырное "маме назло" только красноречиво показывало, но нисколько не объясняло суть отношений. Маме назло буду трахаться с мужиком. И ерзать задницей по его члену через двойной слой джинсы. И дом разъебывать-обблевывать с друзьями-наркоманами. И над учебниками стряхивать сигаретный пепел, а учебники, кстати, только для виду, особо не надейтесь, или не поступлю, или опять вылечу к ебеням. И дальше по дивным мелочам мировоззренческого бунта. Спросить бы Дазая — да нихрена не скажет, помимо и без того очевидного.       Как-нибудь в другой раз.