по ту сторону двери

Когда Бора переступает порог ресторана, Минджи уже ждёт её за одним из столиков. За десять минут до назначенного времени. Вокруг неё несколько тарелок с едой и большой стакан пива. Бора плюхается напротив и взглядом не находит Юхён. — Привет, — у Минджи мягкая и лучезарная улыбка на вымазанных соусом губах. — Наконец-то я тебя увидела! Я не до конца была уверена, что ты придёшь. — Не начинай, — Бора закатывает глаза. — Я ушла тогда не потому, что убегала от тебя. — Знаю, — её глаза лукавые, но добрые. — Ты будешь что-нибудь заказывать? — М, нет. У меня нет аппетита, — последние дни кусок в горло не лез. — Где Юхён? — Ещё не приехала. Наверное, у неё снова сломался телефон или она проспала. Это же малышка Юхён, — Минджи смеётся, наматывая на палочки лапшу. Через полчаса Юхён объявляется. Запыхавшаяся, взъерошенная, раскрасневшаяся, одетая впопыхах, шарф болтается на шее, рубашка застёгнута не на те пуговицы. Она судорожно извиняется за опоздание, бормочет что-то про пробки и снегопад и мастерски избегает смотреть Минджи в глаза. Юхён залпом выпивает стакан холодной воды, а Минджи смотрит на неё с вездесущей улыбкой и посмеивается, предлагая порцию только что пожаренного мяса. Боре легче, когда рядом Юхён. С Минджи последний раз наедине она общалась год назад по телефонному звонку, чтобы обсудить скорую помолвку. В городе Минджи никак не закончит дела по продаже вещей и дома, оставленного после смерти родителей, поэтому каждый визит они пересекаются, обедают-ужинают, болтая о всякой чепухе. После каждой встречи на душе остаётся неприятный осадок. Ведь… Это невыносимо больно осознавать течение времени. Всё поменялось, теперь они видятся, если повезет, несколько раз в год, ни о чём толковом не разговаривают, потому что отдалились друг от друга настолько, что открывать душу, вываливая подробности жизни, неприлично. В университете они — Бора, Минджи, Юхён и Шиён — встречались каждый день, на парах сидели вместе, обедали вместе в кафе неподалёку, по вечерам собирались вместе и разговаривали так много о личном, что, казалось, между ними четырьмя не существует ни единой тайны. Спустя много лет каждая из них в своей взрослой жизни. А прошлое, наполненное ночными посиделками и глупыми смехом, кануло в забытье. Бора скучает по тем временам. И то, что их никак не вернуть, чертовски печалит. Минджи говорит дату свадьбы: «Мы решили провести её весной, знаю, что тянем уже долго, но нужно подготовить нашу квартиру, закончить с родительским домом и найти хорошее место, а ещё! Это так дорого! Серьёзно, денег пришлось отложить настолько много, что мне страшно смотреть счёт». Боре кажется всё такой дикостью. Минджи собирается выйти замуж, а она по-прежнему заперта в клетке давнишних чувств к Шиён. Затихшая Юхён рядом — она всегда затихает, когда Минджи рассказывает про свадьбу — молча жуёт, опустив взгляд в тарелку. Стало нормой не обращать внимание. Юхён попросила сама. Поэтому Бора расспрашивает Минджи про детали, про кольцо, про новую квартиру, про собаку, как поживает Мингю, как прошло их путешествие в Италию и как она планирует праздновать Рождество и Новый год. — В этом году ничего особенного, — недовольно отвечает Минджи. — Я не думаю, что успею вернуться до Нового Года. Эта волокита с домом такая выматывающая… — Может быть, нам собраться вместе? — своему предложению Бора удивляется. С языка слетает, как очевидное откровение, но сердце зачем-то замирает. Причина в том, что Бора живо представила Шиён? Что увидит её? Что будет видеть несколько часов? Что она будет рядом? Нет. Точно нет. Бора просто соскучилась по всем. — Вместе в смысле… И Шиён? — тихонько уточняет Юхён, заглядывая в глаза. Бора противится желанию толкнуть её в колено. — То есть… Если без неё — будет очень мерзко. Нельзя её выкидывать из компании. — Да, вместе с ней, — Бора, как самая прекрасная актриса, корчит гримасу, показывая, что ей претит мысль о празднике с Шиён. Себе-то она, может, и призналась, но чтобы сказать другим — это чересчур. — Не волнуйтесь. На этот раз я не сбегу. — Хочу в это верить. — Хорошая идея, — Минджи никак не комментирует проблемы Боры с бывшей. — Как я сама не додумалась! Может быть, я смогу уговорить Мингю приехать… Юхён вздрагивает, не успев подготовиться, и ловит на себе обеспокоенный взгляд Минджи. Бора торопится перевести тему: — В таком случае, мне можно будет привести Марка. Мысленно Бора просит у него прощение, что снова использует как отвлечение. — Что? Что за Марк? — но срабатывает; заминка быстро забывается, и Минджи горит желанием узнать всё. — Ничего особенного. Мы работаем вместе. — И поэтому ты приведёшь его? — М, ага. Типа того. — Это почти-парень Боры, — буркает Юхён. — Вау! — Минджи откидывается на спинку стула и делает недовольное лицо. — Поверить не могу. И ты от меня скрывала. — Я не скрывала, — покраснев, Бора хочет начать оправдываться, но не спешит опровергнуть, что Марк, вообще-то, не парень, просто друг. — Не было случая сказать. Тем более?.. У нас ничего серьёзного, я лишь… …пытаюсь снова забыть Шиён. — Иногда хожу с ним на свидания. — Для тебя второе свидание это уже подвиг, а если их несколько, ух… — по Минджи видно, что она за Бору счастлива, но Боре гадко, гадко, гадко. Она молится, чтобы Юхён, отдав должок, тоже перевела тему, но Юхён, надувшись, молчит, вяло копаясь палочками в тарелке. — Тогда договорились, — решает Минджи. — Отпразднуем Новый Год вместе, как раньше! Жду не дождусь. Неприятное предчувствие сосёт под ложечкой.        \        В канун Рождества Бора возвращается домой после художественной выставки, чувствуя себя неоправданно подавленной. Это был хороший день: нервные студенты, с кривыми, радостными улыбками, их картины, возвышающиеся так официально на белых стенах, и тёплая, крепкая рука Марка в руке Боры. Всё, что она запомнила после десяти часов подготовки и любования проделанной работой — непрекращающийся гул в голове. Океан Боры остаётся на линии горизонта, но каждый час грозит взмыть к солнцу, задушив волнами. Жизнь Боры — конечно, после появления Шиён — разделяется на два: то, кто она, и то, кем быть должна. Потому что Бора провела прекрасную выставку, получив множество лестных отзывов, мило беседовала с милым парнем поодаль от шумных студентов и всё равно, и по-прежнему задыхалась от тяжести в груди. Мантра «я должна быть счастлива» засыхает на губах, а всплески буйного, несогласного океана попадают на веки. Марк привычно довозит её до дома, галантно открывает дверь, подаёт руку и обнимает на прощание. Касание его ладоней на спине чешется. Бора проглатывает ком в горле, натягивая самую правдоподобную улыбку счастья, на какую способна. Её метания замечают, но Марк ничего не говорит, прощается и уезжает. Бора хочет напиться и проплакать до самого Рождества, стать опустошённой до края, лишь бы пережить Новый Год в компании Шиён. Она закуривает, поднимаясь по лестнице, тщетно унимая дрожь замёрзших рук. Курить в подъезде запрещено, но Боре очень плохо, её разрывает, она не находит ни единого уголка в сознании, где сможет передохнуть, тем более, если никто не видит, ей можно накурить несколько этажей и сбежать с места преступления. Вокруг зима и почти Рождество — в подъезде безлюдно, тихо и благодаря Боре воняет табаком. Почему Боре так сложно отпустить Шиён? Потому что… Шиён без конца возникает рядом. — Ты снова начала курить? — её хриплый голос заполняет эхом молчаливый подъезд. — Почему ты здесь? — отчаянно вздыхает Бора. — Мы снова это проходим? — откинувшись головой на дверь, Шиён усмехается и выглядит при этом самой очаровательной девушкой во всей грёбанной галактике. Сердце заходится больной лихорадкой. Ни единой догадки, как выжить, когда Шиён просто есть. — Ну, я тут живу. Сегодня вновь выбрасываю мусор. У Боры вырывается тихий смех. Это их первая встреча после того разговора. Никакой давящей на плечи неловкости, лишь дым, запах сигарет, взаимная улыбка и самые красивые глаза напротив. Когда Шиён близко, на расстоянии одного взгляда, Бора неволей забывает про внутренние метания, ведь незачем мучиться — когда причина мук здесь. — А сидишь ты так… Потому что? — Бора обводит рукой с зажатой сигаретой сидящую на полу Шиён. — Мне нравится атмосфера, — на её губах улыбка. На её губы Бора смотрит. И прикладывает к своим фильтр сигареты — долгая затяжка, облако дыма в потолок. Шиён напускает на лицо показное недовольство и громко фукает: — Ты же в курсе, что эти штуки убивают? — От тебя я тоже не совсем живу. Но, как видишь, никуда не ухожу. Вид растерянной Шиён доставляет Боре слишком много удовольствия. Это очень забавно — смущать её словами. Единственное, что есть у Боры, и единственное, что она может себе позволить. После недолгого молчания Шиён, чуть тише, говорит: — Однажды ушла. Бора кивает. Она рассматривает чужие покрасневшие голые колени, думая, почему Шиён зимой, в жуткий снегопад, одевается так, словно за окном знойное лето. Бора во второй раз встречает её всю дрожащую и румяную от холода. На этот раз она не упускает возможности рассмотреть её шею и ключицы, где из-под ворота футболки выглядывают линии цветных тату. И её руки. Родинки, новые шрамы, слова на английском чёрными буквами, слова на корейском, другие рисунки, которые не рассмотреть с расстояния. Бора хочет их прочесть и потрогать. — Так почему ты тут сидишь? Закаляешься? Или с ума сошла? — Очень смешно. — Я очень забавная, да, знаю, спасибо. — Бора, — Шиён закатывает глаза. — Ты что, пьяная? — Немного, — признаётся Бора. На выставке она выпила несколько бокалов шампанского, не удержавшись. — Но дело не в том. Мне просто нравится тебя видеть. На щеках Шиён появляется румянец. Она прикрывает лицо ладонью, поставив локоть на прижатые к груди ноги, и фыркает, отвернувшись. Тлеющая сигарета обжигает пальцы. Бора, храня на лице беззаботную и дурашливую улыбку, тушит бычок об перила, зажимая сигарету в руке. Дым всё ещё кружится над головой. В полупрозрачной дымке Бора любуется беспорядку в волосах Шиён. Её прически всегда пробуждали желание постоянно зарываться рукой в разноцветный вихрь, вдыхая запах сладкого шампуня. — У меня дверь сломалась, — всё ещё не смотря на Бору, признаётся Шиён, наверное, чтобы развернуть разговор в нормальное русло. — Ключ застрял в замке и отломался, пока я пыталась его вытащить. Телефон остался в квартире. — И ты… просидела здесь несколько часов? Почему не попросилась к соседям? — Никого нет дома. И тебя тоже не было. Живо представив, как замёрзшая и паникующая Шиён с надеждой стучится в дверь, а ей никто не открывает, Бора ощутила щемящее чувство вины в груди. — Я была на выставке. — Тебе незачем извиняться, — Шиён кидает взгляд на Бору через прорезь приоткрытых пальцев. — Почему ты вообще вышла зимой из квартиры вот так? — Бора указывает на чудовищно открытую одежду. — Задумалась. Бора вздыхает. — Всегда ты так. — Как? — Вот так. Безрассудна и рассеяна. — Звучит, как начало серьёзного разговора, — хочет отшутиться Шиён. Она убирает руки, распрямляется, упираясь затылком в дверь. Смотрит снизу вверх. Ворот футболки оттянулся, игривый блеск карих глаз, фиолетовые пряди спадают на лоб. Бора взаправду поймана врасплох её привлекательностью. С непривычки это слишком тяжело. — Нет, — Бора качает головой. — Неважно. Пройдя к своей квартире, Бора быстро открывает дверь и проскальзывает внутрь. Сняв куртку (она ещё не забрала пальто назад), включив приглушённый жёлтый свет и разувшись, она не слышит шагов, потому выглядывает в подъезд. — Ты идёшь? Пойманная врасплох Шиён озадаченно поднимает брови. Она такая крошечная и милая. — Ко мне. Ты идёшь? — К тебе? — осторожно уточняет Шиён. Бора усмехается. — Ты правда подумала, что я оставлю тебя в канун Рождества одну в пустом, холодном подъезде? Вау, ты настолько плохого мнения обо мне, Шиён-ни? — Бора просто хочет её поддразнить, но имя не режет, на этот раз оно грубо разрезает грудь поперёк, оставляя шрам. Шиён задевает точно так же. Её румяное лицо оттеняет безбожное смущение, к которому она не была готова. — Заходи, — бросает напоследок Бора и прячется в квартире, оставив дверь приоткрытой. У неё есть как минимум десять секунд, чтобы попытаться успокоить сердце. — И мусор не тащи сюда! — Ладно, — раздаётся недовольное бурчание Шиён, а следом стук ведра об пол и её нерешительный шаги. Бора скрывается на кухне, отвернувшись спиной. Позади она слышит, как Шиён мягко прикрывает дверь, неловко копошась у коврика и спотыкаясь об оставленные ботинки. Вдох. Выдох. Осознание, что Шиён — здесь, прямо тут, в её квартире, приходит с чудовищным опозданием. Потянувшись на носочках, она выуживает из шкафчиков кружки, чуть не уронив на пол. Руки не слушаются. Шиён здесь. Примерно на всю ночь. Она останется у Боры. Они будут вдвоём. Всю холодную, завывающую рождественскую ночь. Дрожащими руками Бора щёлкает кнопку чайника и не спешит развернуться. — Тебе какой чай? — она всеми силами держит голос ровным и беззаботным. — Ответ «я не хочу» не принимается? — Шиён же вторит глухо и неуверенно. Но слишком близко. Бора словно слышит её голос у плеча. По линии позвоночника выступают мурашки. — Ага. — Тогда зелёный. С сахаром, пожалуйста. Бора закидывает в две кружки пакетики чая и насыпает сахар, оставив на столешнице несколько белых кристаллов. Квартира погружается в тишину, и Бора начинает паниковать. Нужно поскорее согреть Шиён, потом уложить в постель, хорошенько укутав, и, игнорируя соблазн проговорить с ней всю ночь, лечь спать в другой комнате, потому что иначе — Бора наделает глупостей. Ещё раз глубоко вдохнув, она поправляет растрепавшиеся и влажные после снега волосы, морально готовясь к битве. Чайник громко щёлкает. В повисшей тишине, звук — как первый выстрел. Бора, оттягивая момент встречи глаз, неспешно заливает кружки кипятком, мысленно повторяет «не поддавайся» и разворачивается вместе с чаем, упираясь поясницей в столешницу. И видит перед собой застывшую в несуразно сгорбленной позе Шиён, не сдвинувшуюся с коврика ни на сантиметр. Её лицо похоже на те самые уродливые фотографии милых кошек и собак: огромные влажные глаза, румяна на скулах, припухшие губы и очень испуганный взгляд. Она в своей безразмерной футболке выглядит нелепо. — Ты… — от возмущения Бора даже не знает, как именно выразить негодование. — Блять, Шиён, ты почему стоишь, как брошенный на обочине щенок? — Ты не разрешала делать что-то ещё, — бормочет она, стыдливо отводя взгляд. — Что? — Бора ненароком смеётся. — Тебе нужно разрешение? — Это твоя квартира. — А ты скоро получишь обморожение. Шиён ничего не отвечает. Её плечи не перестают дрожать. Она мнётся с ноги на ногу, бегло осматривая комнату, суетливо мечется, не зная, на чём задержать взгляд. Ей до одури неловко. Наверняка она думает про то же самое. Что они вместе и наедине. Что они пару дней назад признались друг другу в том, в чём признаваться нельзя. Что Бора оказалась единственной, кто смогла приютить Шиён. — Ты невыносима, — вздыхает Бора и ставит дымящиеся кружки обратно. Сдвинувшись с места, она пугает Шиён — та дёргается, поддавшись назад, и тут же сконфуженно морщится, сжимаясь всем телом. Ничего не сказав, Бора скрывается во тьме спальни, наощупь выискивая самый тёплый и огромный свитер в шкафу. Её одежда всегда была Шиён мала. Найдя нужный — жёлтый крупной вязки, воротник доходит до самого подбородка, а рукава длинные настолько, что Боре приходилось два раза их закатывать — она тем же быстрым шагом сокращает расстояние между ней и Шиён. У Шиён на лице читается немой вопрос, но никакие слова не вырываются. Бора подходит близко. Один шаг. Их ноги в четырёх сантиметрах. Разутая Бора, со смешными носками с оленями и обутая в тапочки Шиён, с донельзя дрожащими ногами. Даже так их разница в росте заставляет Бору задрать голову наверх. От Шиён вкусно пахнет. Бора старается не дышать. Лицо Шиён очень красивое, и Бора старается не всматриваться в знакомые родинки. — И?.. — растерянно шепчет Шиён. — Ты почему застыла? — Просто, — шёпотом вторит она. Шиён нервно облизывает губы, сжимая в кулаках без того мятую футболку. — От тебя воняет сигаретами, — хрипло ворчит Шиён. «А от тебя пахнет домом». Закатив глаза и фыркнув, Бора растягивает ладонями ворот свитера и одним ловким движением натягивает на Шиён. Для этого приходится вытянуться, подняться выше, но не приблизиться ближе. И даже так ненароком она касается запястьем её щеки. — Я бы могла сама, — говорит Шиён смущённо и глухо в ворот свитера. Жёлтый свитер повис на ней, не преодолев плеч, и она, растрёпанная, по-детски мило-недовольная, с торчащими розово-фиолетовыми прядями — само очарование. Бора, не сдержавшись, нежно смеётся. — Не издевайся надо мной, — Шиён полностью надевает свитер, тотчас начав прятать половину лица в высоком и плотном вороте, доходящий ей до носа. — Я не издеваюсь. — Тогда почему смеёшься? — она по-прежнему кошмарно смущена и немного обижена. — Ты выглядишь мило. — Не говори так. — Почему? Шиён одаривает Бору долгим, многозначительным взглядом, сдвинув брови к переносице. Нельзя говорить, что она милая потому, что они расстались и, вроде как, ненавидят друг друга? Или потому, что каждая — на пределе, а нервы потихоньку сдают? Но Шиён милая. Бора смотрит на неё в этом большом, ярко-жёлтом свитере, неподходящим для её волос, для её медовой кожи, для её потухших глаз. И она выглядит мило. По-настоящему — мило. Нелепо мнущаяся у порога в дурацком вязанном свитере, некогда дикая, свирепая, безумная, как ветер, но потерявшая привычную сдержанность, стоило Боре позвать к себе и подойти вплотную. Пугающе, насколько Боре даже после всего случившегося с Шиён легко. — Тебе противно? — спрашивает Бора. — О чём ты? — О тебе. Обо мне. Кажется, что ты хочешь сбежать. — Я не… — Шиён вконец теряется. — Просто! Просто не надо делать мне сомнительных комплиментов в этой сомнительной ситуации. Это жутко. — О, вот как? — Бора шагает у грани поддразнивания и настоящего разочарования. — Будет проще, если я стану от тебя шарахаться? — Ты уже так делала, — метко отмечает Шиён. — И к чему это привело? — К моему полнейшему краху. Не такого ответа Бора ожидала. В самом деле, почему они каждый раз разговаривают на каком-то метафизическом уровне, избегая настоящего, «серьёзного» разговора, но вкладывая в каждое третье предложение глубокие обиды. Видимо, этого не избежать. Бору потряхивает изнутри, когда она видит, слышит, говорит, стоит с Шиён. Намешанный клубок противоречивых и ненужных чувств. Хочется с ней поговорить обо всём и не хочется говорить никогда, лишь бы не погружаться в забытое. Хочется прижаться к ней вплотную, вдыхая запах с кожи, и ни за что не приближаться, словно коснёшься — и сгоришь. Хочется её поцеловать, но… — Выпьешь чаю и ложись спать. Я расстелю тебе на диване. И не буду маячить рядом. Горечь в её голосе слишком громкая. Бора не понимает сама себя. Зачем эти глупые игры с Шиён? Это «ты милая», это «Шиён-ни», это «никогда не полюблю никого так же, как тебя». Не стоило оставаться наедине. Но Шиён она ни за что не выгонит — лучше промучается полночи, ругая себя за несдержанность, а утром вызовет ремонтников, выпроваживая эту ночь за дверь, как дурной сон. Всё, что остаётся, молча поплестись обратно на кухню за оставленным чаем, наблюдая, как задумчивая Шиён осторожно подбирается к дивану и садится в самый угол, прижимаясь к подлокотнику. В повисшей тишине раздаётся очень тихий голос, и Бора не сразу понимает, что говорит Шиён. — Я не хотела тебя обидеть. Когда она оборачивается, держа горячие кружки, натыкается на чересчур прямой и честный взгляд чужих глаз. Из-под растрёпанной чёлки Шиён смотрит на Бору, безмолвно извиняясь, потерянная, растерянная, по-прежнему дрожащая, очень далёкая. У Боры сводит желудок, но этим вечером она предпочитает запихивать ненужные чувства поглубже. — Не бери в голову, — отстранённо кидает она. Вид Шиён становится лишь тускней. Будто яркая звезда на небосводе устала светить. Бора ставит чай на маленький столик перед диваном, ощущая каждой клеточкой горящего тела, как Шиён осторожно следит за её движениями. Пристально наблюдает за руками и разглядывает что-то особенное в лице, посильнее вжимаясь в обивку мягкого дивана. Бора хочет уйти за постельным бельём и подушкой, но Шиён внезапно подаётся вперёд, чтобы легко коснуться её руки и тут же испуганно отдёрнуть ладонь. С её губ срывается: — Не уходи, — умоляет Шиён, — посиди со мной, пожалуйста. Место прикосновения жжёт. Бора дёргает рукой, вытирая об штаны, и разглядывает в тенях век Шиён какое-то отчаяние. Она сидит, забравшись на диван с ногами, подогнув под себя покрасневшие от холода ступни. Босая в огромном свитере, который выглядит в серой от темноты за окнами квартире, как летнее рассветное солнце. Состояние Шиён с цветом ничуть не вяжется. — Тебе же нужно выпить свой чай?.. — неуверенно предлагает Шиён, глядя на Бору снизу вверх. Ей невозможно отказать. Она смотрит с надеждой, вся трогательная, крошечная, румяная, пушистая, кошмарно красивая и до боли знакомая. — Хорошо, — Бора сдаётся, не попытавшись вступить в битву. На диван она падает, отражая позу Шиён — вжимается в самый угол, оставляя между ними как можно больше расстояния. Между ними разливается океан. Холодное пространство. Зимняя стужа. Они отталкиваются друг от друга, как одинаковой полярности магниты — с какой силой ты их сближаешь, с такой же силой те бегут подальше. В напряжённом молчании Шиён несмело пьёт чай и обжигается. Что-то бормочет, трогая губы пальцами. Касается кончиками длинных мягких пальцев нижней губы, надавливает, зажимая меж указательным и большим, смазав последние остатки красной помады. На мгновение у Боры темнеет в глазах. Круг зрения сжимается на одном-единственном тусклом пятне помады, оставшемся на руках Шиён. Собственные губы печёт мнимым воспоминанием горького привкуса. Наваждение пропадает так же быстро, как появляется. Бора уводит голову, решая смотреть куда угодно, только не на Шиён. Рисунок обоев, снегопад за окном, неряшливо сброшенная обувь у коврика, пустые пивные банки, которые она забыла выбросить, планшет на столике рядом с ноутбуком… Настойчивый запах пряного мускатного ореха. В груди давит. — У тебя… — и именно тогда Шиён первой нарушает тишину, — нет никаких планов на Рождество? — Никаких. — Почему? — Не знаю, — Бора пожимает плечами и, поставив локоть на подлокотник, подпирает рукой щёку, прикрывая глаза. Чтобы избежать соблазна посмотреть на Шиён. — В последние дни я очень устала. Хочется просто подольше поспать. — Непривычно от тебя такое слышать. — Ты не смогла отвыкнуть от меня за пять лет? От Шиён звучит сдавленный вздох. Бора может поклясться, что прямо сейчас она сжимает губы в тонкую полоску и натягивает ворот свитера повыше, желая спрятаться. — Необязательно быть такой, — её голос низкий, глубокий и тоскливый. Бора не знает, куда деться — даже с закрытыми глазами её тело пронизывает жгучая дрожь. У Шиён сумасшедшая власть над ней. — Какой? — их вечный цикл повторяющихся вопросов. — Мне непонятно: ты злишься на меня или нет? То ты раздражительная, смотришь на меня так… пугающе. То… Флиртуешь. Со мной. — Я не флиртовала с тобой! — в оскорблённых чувствах Бора невольно поворачивается к Шиён. Бывшая любовь напротив затихает в страхе сказанных слов, сжимая кружку в дрожащих руках как последнее, что держит от падения в бездну. Боре становится стыдно. За себя, за холод, за боль, въевшуюся в них, как копоть. — Наверное, нет, — она шепчет, выдавливая сухое, неуверенное: — Не знаю, это сложно, да? — Я не флиртовала с тобой, — твёрже повторяет Бора, только чтобы убедить себя. — У меня нет причин пытаться… Делать… Что бы то ни было. — Да, — Шиён кивает. — Если бы стала, это явно было бы безумием. Они снова молчат. У Боры безумно бьётся сердце. Шиён понемногу отогревается, оттаивая чаем, — к своей кружке Бора не притронулась; если ей станет на градус теплее, она упадёт от сорока градусов температуры. И, отогреваясь, дрожь Шиён не просто усиливается, она вырывается, как икота. — Тебе сильно холодно? — глупый вопрос, но на большее Бора не способна. — Нормально, — её зубы стучат, дробя слово на слога. — О, чёрт, — до Боры доходит только сейчас, — я дала тебе свитер, но не укрыла ноги. Подожди. Я схожу за пледом. И, подумав, смущённо добавляет: — Я лишь схожу за пледом и вернусь. Ещё одна глупость, но Бора понимает, что должна была это сказать. Запоздалое обещание. «Тогда мы разошлись, но сегодня, в дурацкий, печальный день кануна Рождества, я не хочу никуда уходить и не хочу оставлять тебя одну». Пусть Бора давно не видела Шиён, в том смысле, что прошли годы, они изменились, они повзрослели, но даже так она улавливает в Шиён тот до одури знакомый печальный оттенок её растресканной души. Она ведь пару недель назад рассталась с девушкой. Она ведь пару недель назад призналась, что не может жить, потому что мысли о ней, о Боре, плотно засели корнями в голове. Поэтому убеждает, что вернётся. Сходив за пледом. В квартире. Отойдя на несколько метров. С каждой минутой, которую Шиён проводит в стенах чужой квартиры, в чужом свитере, наверняка пропахшем тем самым чужим запахом, который для неё, наверняка, пахнет ничуть не по-чужому, она всё глубже погружается в тоску, сереет, не избавляясь от румяных щёк, закапываясь в губительных мыслях. Мысли Шиён всегда казались наказанием: она не могла контролировать плохое, постоянно переживала, постоянно мучилась чем-то непостижимым. Бора видит в ней это. Видит, когда осторожно подбирается поближе, держа пушистый плед в руках, как мрачнеют её глаза, а звук голоса доносится, как из-под глубин самого огромного океана. Возможно, они обе там. В солёной воде. Пытаются убежать от волн. — Спасибо. Бора слышит её неразборчиво: шум возвращается в уши. Шиён накрывает ноги пледом, заворачивается, как в кокон, а Бора усаживается во всю ту же далёкую точку, не решаясь переплыть океан. Взаимное молчание становится невыносимым. Мысли роем жужжат в голове, требуют выхода, хотят быть сказанными, услышанными, но воздух меж ними напитан газом, любая неосторожная искра взорвёт не только квартиру, но и весь дом, но и всю жизнь. Бора лезет за ноутбуком и ищет любое посредственное шоу, громкое, весёлое, способное заполнить тишину голосами и обманчивым ощущением нормальной жизни. Шиён ничего не говорит и, вроде, не против — она лишь смазанными влагой глазами робко поглядывает за Борой, маленькими глотками приканчивая успевший остыть чай. До Рождества остаётся меньше часа. Бора сидит на диване вместе с Шиён, они смотрят глупое юмористическое шоу с известными звёздами телевидения, тревожно молчат, пережевывая тревогу в голове, и переводят друг на друга взгляд, когда думают, что не видно. Сначала Бора углядывает мягкую мочку уха. Потом — красный кончик носа. Острый профиль, очерченный подбородок с крошечной родинкой внизу. Шиён — картина и уют. Домашний панк-рокер за секунду до слёз. Накатывает очередное наваждение. Боре хочется попросить Шиён всего один раз прийти на занятия живописи и поработать натурщицей, застыть посреди аудитории, позволив разглядывать красивое лицо и писать красками на холсте. Шиён одновременно поднимает Бору на уровень небес и сбрасывает в ад. Рядом — если считать четыре метра близким расстоянием — с ней по-прежнему хорошо. Это странно. Всё — странно. С Шиён постоянно странно. И, несмотря ни на что, она всё такое же безопасное место. Бора, как и пять лет назад, чётко осознаёт, что будет принята Шиён. Если ей горячо признаться в постыдной нужде целовать её мягкие губы — она поймёт. Скорее всего, Шиён без слов понимает. Видит. Чувствует. Бора смотрит пониже носа постоянно. Она не может не. И именно из-за этого чёткого осознания, оставшегося несмотря на время порознь, Бора разрешает себе задать давно мучавший вопрос. — Шиён, — она выдёргивает её из мыслей, — почему мы расстались? Бора щёлкает кнопкой, останавливая шоу на полнейшей неразберихе, и ловит искренне поражённый взгляд Шиён. — Что? — Не пойми неправильно, — тут же оправдывается Бора, — я не в смысле «может, мы всё изменим» или типа того. Не во вселенском смысле… Как бы… Чисто фактически. Сколько я ни пытаюсь, не могу вспомнить, из-за чего мы тогда поругались. Не могу. Была же причина? Она должна была быть. С минуту Шиён вглядывается в Бору тяжело и испуганно, перебирая меж пальцев плед. — Я думаю, — несмело начинает Шиён, — мы просто не подходили друг другу? Бора несдержанно смеётся. — Брехня. — Да, ты права, — обречённый вздох. — Мы с тобой были… Почти соулмейтами? — Без «почти». — Зачем ты так? — Как? Шиён, подтянув ворот свитера повыше, хмурится, не по-детски, совсем всерьёз, будто вот-вот не на шутку разозлится. — Ранишь меня. Или просто насмехаешься. Мне очень плохо, Бора, последние дни выдались непростыми. Если тебе хочется выяснить отношения, выговориться за прошедшие годы — сделай это попозже. По-настоящему Боре хочется подползти к Шиён вплотную и заключить в горячие объятия, забирая себе всю её боль и печаль. Шиён открытая рана. Невольно Бора втыкает в неё иглы, не давая ране затянуться. В уязвимом состоянии Шиён переворачивает всё, сказанное Борой, надумывает чуждый смысл, зачем-то считая, что ей хотят нанести новые порезы. — Я не хочу ссориться, — чеканит Бора, — и не стану тебя обвинять. Никакие разборки мне даром не сдались, это отвратительно. Всё пережитое — оно пережито. Мне просто хочется вспомнить причину. Это не даёт мне спать, ладно? Бора кое-как удерживает язык от неуместной и глупой шутки, лишь бы разрядить обстановку. Она чудовищно переживает за Шиён, которая с каждой секундой всё ближе и ближе к слезам. И если она разрыдается — Бора безмозгло ринется её обнимать. Во взгляде Шиён читается недоверие, треклятая неуверенность и затухающая злость. — Ладно, — она расслабляется. Немного, но отпускает страх. — Сказать тебе честно? — О большем не прошу. — Ладно, — снова повторяет Шиён. Она выпрямляется и запускает ладонь в волосы, чтобы зачесать назад растрёпанные цветные пряди. Не смотрит на Бору, находит точку на стене и пялится туда, собираясь с мыслями. — Мы просто совершили много ошибок. Довольно банально. У нас… была такая слепая любовь, верно? И я тебя не видела по-настоящему. Ты же знаешь, я… Я немного чокнутая, с детства вбила себе мечту и гналась за ней, ничего не замечая. Мне жаль, что я оставила тебя позади. Мне взаправду стыдно, что я ушла… Как ушла. — Жалеешь об этом? — у Боры пересохло в горле. — О том, что бросила тебя? — Мы расстались, — поправляет Бора. Уязвлённая гордость не даст согласиться. — Как скажешь. — Но, да… Жалеешь? — Ты не станешь кричать, если я скажу, что не жалею? — аккуратно, осторожно, нервно. — Мне будет лишь немного больно. — Только немного? — Тебе нравится думать, что я без тебя в своей жизни страдаю, как какая-то шекспировская дура? — Бора усмехается, пусть внутри всё ухает вниз. Ей проще натянуть на лицо некое подобие улыбки. Её слова Шиён пропускает, отвечая на предыдущий вопрос: — Я не жалею не потому, что горжусь поступком. Или потому, что ненавижу тебя. Я… Я из прошлого причинила бы тебе больше боли, оставшись рядом. — Ну, теперь мы никогда не узнаем. Бора не предугадала, что для этого разговора она слишком трезвая. Так и рвётся: «А сейчас? Ты из настоящего — какая?» Но остаётся комком в горле. Вопрос заведёт без того напряжённую ситуацию в безвыходный тупик, из которого выбраться без последствий не выйдет. — И… Какой в итоге ответ? — спрашивает Бора. Шиён полубоком косится на Бору, непроницаемая и отстранённая. Её фиолетовые пряди не спадают на лоб, лицо не укутано крупной вязкой, она вытянулась, став выше, натянула очередную маску, а в сощуренных острых глазах сплошная темнота. Но Бора всё равно находит в ней запуганного и одинокого ребёнка. — Почему расстались? — уточняет она. Бора кивает. — Мы были молоды и глупы. Такой ответ сойдёт? — Вполне. Снова замолкают. Бора снимает с паузы шоу и продолжает топтаться на месте, без шанса отыскать дорогу. Жестоко выпытывать настоящий «ответ» из девушки, пережившей совсем недавно моральное потрясение, до ужаса замерзшей не только от зимы — но и из-за неистового холода, исходящего от сердца. Бора понимает: Шиён точно не изменилась в своей сложности. К ней нельзя запросто подобраться, с лёгкостью схватить ключ, она же их ломает, и с первого раза наощупь отыскать замок, открывая дверь к её на самом деле тёплому сердцу. К ней добираются по заумной карте сокровищ через густые леса, пустыню и смертоносный океан. Волны тихие — когда она за горизонтом. Когда она на расстоянии вытянутой руки — волны не пускают. Но. Бора однажды открыла дверь. И Шиён не закрыла, оставив небольшой зазор, достаточный, чтобы протиснуть руку и приоткрыть сильнее, понемногу переступая порог. — Бора, — собственное имя её низким голосом звучит очень приятно. — Я много думала обо всём. О тебе. Я правда думала о тебе слишком часто. И временами я рассуждала, как бы сложилась наша жизнь — если бы я хотя бы на миг вспомнила, насколько тебя любила. Прошедшее время — обыденность; прошедшее время — зачем-то делает больно. Шиён тянется вперёд, неуклюже, дрожаще, клацает длинными пальцами по кнопке пробела на ноутбуке, вновь погружая квартиру в тревожную тишину. Немного подумав, она, подобрав плотнее под себя ноги, говорит: — Я не хочу рассказывать об этом, но… Ты просишь быть честной. И правды ты заслуживаешь, — Шиён, замявшись, набрав побольше воздуха в лёгкие, продолжает: — Тогда я была уверена, что, если брошу всё, переехав, стану счастливей. Мне предложили место в студии, их обещания затуманили мою голову, и мне не терпелось заниматься музыкой. По-настоящему. Она тонет в крупной вязке тёплого свитера. — И в тот период у нас с тобой начались проблемы. Такое бывает, я знаю, но нам не хватило времени на то, чтобы их решить. Ко всему… Все постоянно твердили, что мы с тобой — предназначены друг другу. Я была запутана, не знала, по какому пути дальше двигаться по жизни, и вокруг непрерывно все давили, что мы никогда не расстанемся, навсегда будем вместе, иначе не может быть, будто я, из-за нелепо придуманной ими «судьбы», должна остаться, только потому что — ты. И всё это навалилось разом, и я… Когда Шиён, начав запинаться, замолкает, Бора заканчивает за неё: — Ты бросила меня. — И у меня не получилось забыть о тебе за пять лет. Шиён прерывисто дышит, от сказанного задыхаясь, и мнёт в ладонях несчастный плед. Бора не совсем уверена, но думает, что Рождество уже наступило. Её рождественский подарок — настежь открытая дверь, и за ней, свернувшись, плачет бывшая любовь, страдая от прегрешений и ошибок. Боре не остаётся ничего иного. Она исполняет желание. Между ней и Шиён остаётся океан. Бора умеет плавать. Мягкие подушки дивана — хрупкий плот, покачивающийся на волнах, грозит сломаться, опрокинуться в солёную воду. Соль стекает по красным щекам Шиён. Бора отталкивает воду ладонями, пододвигается ближе и садится рядом. Она берёт дрожащую руку Шиён в свою. — Бора?.. — шмыгнув носом, она поднимает заплаканные глаза, пугливая и разбитая, пахнущая дождём. — Я кое-что заметила, — Бора сжимает её длинную ладонь, касаясь холодной кожи, гладит подушечками пальцев костяшки, не обращая внимания на резь в груди. Забытое ощущение. Когда касаешься Шиён — мир горит. — Твоя татуировка. Бора закатывает широкий рукав, легонько трогая чуть выше костяшки на запястье. — Что с ней? — вытерев слёзы свободной рукой, Шиён не отодвигается. Она прижимается чуточку ближе. Немного. Но теперь Бора ощущает её дыхание на своём лице. — У тебя здесь написано: «Даже если звёзды погаснут, твоя улыбка осветит мой путь». Слова на корейском окольцовывают её запястье, замыкаясь точкой на линии синих вен. Бора проводит по чувствительной коже ногтем, вынудив Шиён тихонечко замычать. — И?.. — с волнением шепчет Шиён. — Я помню, как сказала тебе это, — Бора улыбается, Шиён смотрит на неё так, будто потерялась на дне, запутавшись ногами в водорослях. — Т-ты помнишь? — её без того опухшее и кошмарно красное лицо почти сливается с оттенком розового на кончиках волос. — Конечно, — Бора сплетает их пальцы, — я тогда впервые в жизни напилась до полного безрассудства. И когда ты вела меня домой, вот так же держа за руку, я взглянула на тебя и вконец призналась себе, что ты — любовь всей моей жизни. Эти слова были первыми, пришедшими в голову. — Бора, — непонятной молитвой повторяет Шиён. — Такая безвкусная фраза. Почему именно это? В полнейшем смятении Шиён рассматривает их руки, переводит взгляд наверх, вновь опускает, пытаясь хоть что-то понять. Ладонь Боры в холодной ладони Шиён ощущается очень правильно. Бора волнуется, как девятнадцатилетняя студентка, слепо влюблённая в самую прекрасную девушку в университете. В животе расцветает невыносимый трепет, и Бора, глубоко вдыхая остатки чужих духов вперемешку со знакомым запахом чужого тела, полностью отпускает контроль. — Почему? — шёпотом повторяет Бора. — Я скучала по тебе, — признаётся. — Я очень скучала, поэтому набила эту татуировку. — Могла просто написать. — Не могла. — Боялась? — Возможно. Бора замирает в пяти сантиметрах от губ Шиён. — Что ты делаешь? — Шиён горячо выдыхает, всё ещё не отстраняясь. — Ничего. — Ты делаешь… Много чего. Смущённая, милая, беззащитная, очень красивая. Бора заправляет несколько прядей цветных волос Шиён за покрасневшее ухо, задерживая руку на её щеке. Шиён прекращает дышать, и её взгляд медленно скользит вниз. — Ты против? — голос Боры непроизвольно садится. — Я не понимаю, почему ты… — видеть её настолько паникующей непривычно и приятно. — Ты злишься? Поэтому устроила… — Злюсь. Но не поэтому. — Рассказав обо всём, я сделала тебе больно? — Очень больно. — И ты? — Хочу тебя поцеловать. Бора ловит удивлённый вздох губами, чтобы поцеловать Шиён. Она держит безбожно шокированное лицо дрожащей ладонью, не позволяя отстраниться, и тянет на себя поближе, так близко, чтобы разобрать в шуме грохочущей под кожей крови звук её сорванного и хриплого дыхания. У неё внутри умирают и рождаются галактики, когда она чувствует давно забытый вкус мягких губ на своих губах. До головокружения. До потери сознания. Они лишь второпях на мгновение касаются друг друга в поцелуе. Сухо, быстро, целомудренно, ничуть не так, как отвыкли целоваться. Слишком невинно для них двоих, но Бора чувствует, как за один никчёмный поцелуй рушатся все мосты, по которым можно вернуться назад. Шиён, не успевшая даже прикрыть глаз, осознав, что происходит, грубо и яростно отталкивает Бору в грудь, испуганно зажав рот ладонью. Бора отлетает от неё, как сдувшийся шарик, и пугается вслед за Шиён. Вау. Пиздец. Они поцеловались. — Блять! — задыхаясь, глухо вскрикивает Шиён. — Ты… Бора, что ты, мать твою, делаешь?! — Хороший вопрос, — шепчет Бора, не слыша своего голоса. У неё неистово горит сердце, отвратительно громко грохочет, отдаваясь стуком в горле, в руках, в голове. Бора ощущает себя горящим в пепле разрушенным городом. Бора поцеловала Шиён спустя пять лет невыносимой тоски по её вкусным губам. Из-за бездумного порыва, из-за неистовой боли где-то под сердцем, потому что к ней на скорости в двести километров в час стремится каждая клеточка тела, и Бора бросилась на дорогу, ломая ноги, только бы быть поближе, только бы ощутить её задушенное дыхание. Она поцеловала её совсем недостаточно. Понимание этого рвёт посильнее скорости, волн, боли. Боре так недостаточно. Она хочет ближе и дольше, мокро и глубоко, чтобы замерцали под веками звёзды, а мир вконец потерялся в никуда. И Боре просто очень хуево. Её трясет, и она смотрит на точно такую же взбаламученную Шиён, с широко раскрытыми удивлёнными глазами, понимая, что ей чрезвычайно важно для выживания вновь к ней прильнуть. — Сука, — Шиён старается говорить грозно, возмущённо, обижено, но у неё не получается скрыть влажной дрожи в севшем голосе. — Блять. Блять! Что ты творишь? Что ты… Бора вбирает в лёгкие побольше воздуха, иначе грозится задохнуться, и отвечает, так просто и честно, что Шиён теряется ещё сильней: — Я пообещала себе, что, если ты заплачешь, — я непременно тебя обниму. — Но ты… ты поцеловала меня, — неверяще выдыхает Шиён, будто сами эти слова ничто иное, как лихорадочный бред. — Да. Это мой рождественский подарок. На чужом лице дикая смесь полнейшего потрясения, недовольства, злости и грусти. Шиён ошарашено смотрит Боре в глаза. Молчит, но Бора физически ощущает тяжесть её мыслей, зная, о чём те. Бора думает о том же. Как если бы с гранаты сорвали чеку, и теперь некуда деваться, только бежать. Шиён хочет сбежать от, Бора хочет бежать к ней, они промчались мимо горизонта событий, они дотронулись друг до друга, и вселенная взорвалась только внутри, не наступил конец света, а значит — Бора может поцеловать её снова. Огонь на дне зрачков Шиён гаснет. Весь её гнев исчезает, как по щелчку, оставив кошмарную разбитость, и она обмякает, будто сдаваясь в плен. Убрав руку с лица, кладёт поверх пледа, и смущённо пялится на Бору, облизнув губы. Тело прорезает возбуждённая дрожь. Печёт собственные губы. Нуждой. Голодом. Ночь, снегопад, холодный декабрь, опьянение не от шампанского, от касаний — к ней. Бора ползёт поближе, сократив расстояние, созданное Шиён, и ненамеренно касается коленкой её бедра. Дальше — некуда. Дальше только тянуться лицом. — Если тебе не хочется, — затаив дыхание, шепчет Бора, — то оттолкни меня вновь. Обещаю, не полезу. Раскрасневшаяся, лохматая, мягкая в большом свитере, встревоженная Шиён суетливо рассматривает Бору, как в первый раз, и не отталкивает. Между ними меньше, чем пять сантиметров. Бора глубже втягивает в себя запах с медовой кожи, сладко-горько, пахнет тёплым осенним ливнем. Широко раскрытые карие глаза влажно блестят. Шиён вновь облизывает нижнюю губу, и теперь блестят губы. Она не выглядит злой или оскорблённой, она выглядит сомневающейся, по-прежнему напуганной. Поэтому Бора чувствует уверенность. Она не соблазняет бывшую, она соблазнилась на неё сама. Возможно, Шиён тоже хочет её целовать? Горячее дыхание опаляет кожу. Обжигает до мнимых ожогов. Волнительно и слишком горячо везде. Бора медлит, верная слову, осторожничает, не лезет бестактно и насильно, лишь упрямо глазеет на пленительную красоту девушки напротив. Путаясь в высоком вороте, цветные пряди неряшливо топорщатся, спадая по плечам. Вблизи Бора лучше рассматривает причёску и считает её забавной. Такая кривая, очаровательно безобразная, и чёлка, и длинные пряди волос, будто хвостик старых рок-музыкантов, всклокоченная, разноцветная, выцветшая где-то, где-то докрашенная. Волосы Шиён на макушке наверняка пахнут химозной краской и увлажняющим бальзамом. Руки Боры, не отдавая отчёта, самовольно поднимаются к копне пушистых волос. Бора дотрагивается сначала до краешка линии челюсти, чтобы потом, напрягаясь всем телом, уложить потную и дрожащую ладонь на затылок. Шиён тихонько выдыхает через приоткрытые губы и, совсем на крошечный миллиметр, наклоняет голову вниз, подставляясь под руку Боры. Бора следит за эмоциями на растерянном лице, выискивая любой намёк на что-то плохое, но не находит. Всё ещё безмолвно, но Шиён разрешает. Разрешает коснуться волос, осторожно трогать кончиками пальцев, пропуская меж. Её волосы немного жёсткие. В любую секунду Бора готова распасться на атомы. С усилием собирая трепещущее тело в кучу, она — всё так же безмолвным вопросом — надавливает на затылок Шиён. Поближе. Её — поближе. Каждый сантиметр между ними, как миллионы океанов, разбивающихся об скалы. Но между ними нет никаких волн. Между ними — почти — не осталось расстояния. Лишь сплошной зависший в воздухе вопрос. «Можно? — молчанием спрашивает Бора. — Ты не возненавидишь меня?». Бора выгибает спину, чтобы сделаться повыше, и тянется вверх, к ней. «Не посчитаешь меня дурой, которая не смогла тебя разлюбить?». Шиён подаётся вперёд и вжимает горячий поцелуй в губы Боры. От удивления Бора задавленно хныкает, найдя себя на грани слёз. Её одним движением сгребают в суетливые, крепкие объятия, сдавив талию, чтобы притянуть тело к телу, сердцем к сердцу, и Бора в ответ слепо цепляется пальцами за вязаный свитер, принимая поцелуй Шиён так, будто он первый и самый последний. Целовать Шиён — это как вернуться домой. — Нам нельзя, — отстранившись, хрипло шепчет Шиён, прижимаясь лбом ко лбу Боры. Её тяжелое, с одышкой, дыхание падает на влажные губы. Спиной Бора чувствует, как дрожат чужие руки. Шиён, не открывая глаз, путая цветную чёлку в волнистых каштановых волосах, когда ласково трётся об Бору лбом, сжимает в обеих ладонях ткань рубашки на пояснице, будто этим действием сможет успокоить бешено колотящееся сердце. Её ногти нечаянно оставляют слабые царапины на позвоночнике. Бора смотрит на неё из-под опущенных ресниц и выдыхает дыхание Шиён. Она не до конца уверена, что их голодные и смущённые объятия на диване реальность, а не чересчур правдоподобный сон. Но у Боры покалывает губы недавним поцелуем. И тяжесть позади, и ощущение безбожного уюта, когда длинные руки обвивают тело, и отчётливый запах безвкусного, учащённого дыхания. — Нельзя, — совсем неслышимо повторяет Шиён, но не смеет отпрянуть или прекратить держать Бору в руках. — Я знаю, — вторит Бора и вовлекает Шиён обратно в поцелуй. В третий раз касание их губ впервые за пять лет кошмарно голодное, спешное, мокрое. Вернув ладонь в волосы Шиён, Бора почти забирается к ней на коленки, чтобы просто быть ещё ближе. Им не хватает места, не хватает терпения, не хватает рук, касаний, поцелуев. «Нельзя», — набатом кричит в голове, и Бора путает руку в цветных прядях, услышав от Шиён довольную усмешку. — Тебе нравятся мои волосы? — между поцелуями, мурлыча, спрашивает Шиён. Бора отвечает ей «да» прежде, чем углубить поцелуй, проскользнув языком в чужой рот. «Нельзя». Продолжает пищать, выть, истерить, и Бора выталкивает несдержанный стон из лёгких, когда Шиён прикусывает нижнюю губу, забравшись холодными руками под рубашку. «Нельзя, блять, нам нельзя, но это так приятно». У Боры от Шиён сводит живот и бёдра, голова полна сумасшествием, сердце ломает хрупкую грудную клетку, а Шиён — ломает Бору. И Бора согласна, она умоляет, она хочет больше, она водит пальцами по щекам, трогая всюду, куда дотянется, плотнее прижимает Шиён за голову, целуя до опухших губ, до постыдных засосов на верхней губе, до больных ранок, до крови на языке. Она как наркотик. Один раз — и навсегда. Теперь никогда не отмыться от новых воспоминаний её сладкого тела вплотную и её мягких, вкусных губ. Шиён целуется по-греховному хорошо. И Бора не может остановиться. Поэтому останавливается Шиён и мягко давит на плечи, вынуждая отстраниться. — Давай прекратим, — она почти умоляет, — если зайдём дальше, то… Мнётся, стесняется, гулко дышит, а Бора смотрит на неё, ещё больше растрёпанную, размякшую, возбуждённую и мысленно стонет, потому что нельзя быть настолько сексуальной. Как прекратить — если всё, чем заполнено желание, это наброситься на неё, завалить на диван и целовать красивое тело до самого рассвета? — Я не хочу, — признаётся Бора. — Я тоже, — побеждённо признаётся и Шиён. Бора всё ещё держит ладонь на её лице, поглаживая контуры острой линии челюсти, собирая подушечкой пальца безбожный румянец, второй ладонью тем временем находит ладони Шиён, вернувшиеся на плед, чтобы накрыть, сжать, заставляя обеих дёрнуться от мурашек. У Шиён бархатная и тёплая кожа. Бора не может подавить желание и подаётся вперёд, чтобы поцеловать Шиён в щёку. Но Шиён вовремя пресекает — упирается запястьем в переносицу. Бора отталкивается, как от стены, вернувшись на место обиженной. Между ними вновь расстояние. — Бора, пожалуйста, — хнычет Шиён, смотрит затравлено. — Я только недавно рассталась с девушкой, я не могу вот так, сразу, тем более с тобой. Бора не отвечает, поглаживая её лицо. Шиён, как щенок, упирается в ладонь и прикрывает глаза. Она подрагивает, кусает губы, облизывая лишь кончиком языка, вновь очень громко думает, прижатая чувствами и обстоятельствами. Бора понимает, что Шиён права. Они уже далеко за точкой невозврата, ступать дальше, как идти по тонкому льду вначале весны, если не утонули сейчас — не значит, что не утонут утром. Но утро далеко. И этой ночью Бора готова отдать всё, даже гордость, даже принципы, даже готова мучиться так, как не мучилась никогда, только бы побыть с ней подольше, побыть так, как она была с ней пять лет назад. Бора не смогла её забыть. У Боры не получилось не начать влюбляться в неё снова. Либо же… Прекратить любить. Всё слишком спутано. — Если, если ты так хочешь, — начинает Бора, но голос непослушен и хриплый, звучит не отпускающим желанием, — то хорошо, ладно, хорошо, я просто пойду спать. — Да, ага, — в ней ни капли уверенности, дрожащий голос, низкий тембр. Она сильнее ластится к ладони Боры и, найдя её другую руку где-то внизу, переплетает пальцы. У Боры трепещет сердце и сушит горло. После их ссор, злости друг на друга, показной ненависти, попыток держаться подальше и забыть — Шиён открытая на её руках, ранимая, трогательно-беззащитная и потеряла любое понимание, что делать. — Тем более, — задушенно шепчет она, тихонечко шмыгнув носом, — у тебя… У тебя есть парень. Бора отупело пялится на неё. После нескольких минут вкусных поцелуев с Шиён она кошмарно рассеяна, поэтому её мозгу сложно даже отдавать приказ «сиди, не падай», не то что вспомнить о существовании других людей. Когда к ней медленно и вяло доползает осознание, Бора хочет громко засмеяться и в то же время впиться в губы Шиён так жарко и кусаче, только бы смыть с неё этот болезненный налёт печали. — Боже мой, — на грани смеха говорит Бора. — У меня никого нет, Шиён. Ты думала всё это время, что я изменяю своему парню с тобой? Бору так развеселила эта ситуация, что грохочущее возбуждение внизу живота на немного притупилось. Даже расступился туман вокруг радужек, давая чёткую картинку настолько смущённой Шиён, что ещё чуть-чуть и она загорится. У Шиён всё ещё прикрыты веки с дрожащими ресницами, она недовольно надувает опухшие и покрасневшие губы, сжав пальцы Боры меж своих пальцев с возмущённой силой. Бора, не сдержавшись, негромко смеётся и, всё-таки урвав момент, нежно чмокает Шиён в зардевшуюся щёку. Шиён пугается и подскакивает на диване, широко раскрыв глаза. И Бора смеётся вновь, негромко, без насмешки, любуясь тому, какая она до одурения милая. — Не издевайся надо мной, — хныча, просит Шиён. — Как я могла думать иначе? — Возможно, я ввела тебя в заблуждение, но, — непроизвольно понизив тон голоса, Бора пододвигается к Шиён, чтобы прошептать в её приоткрытый рот: — Но даже как-то обидно, что тебе пришла в голову мысль — что я изменщица. Думала, настолько свела меня с ума? В повисшей напряжённой тишине Шиён громко сглатывает слюну, и Бора видит, как её паникующий взгляд соскальзывает вниз, на губы. — Правда, ни с кем не встречаешься? — до дрожи в коленках бархатный и глубокий голос. У Шиён темнеют глаза, и Бора понимает, что спрашивает она со всей серьёзностью, на которую способна. Шиён чересчур неуверенная, сомневается во всём, и как поверить сразу, когда Бору буквально на руках доносил красивый парень, с которым она — для Шиён — флиртовала. Но Шиён никогда не имела привычки сомневаться в искренности Боры. Поэтому, когда Бора отвечает: — Правда, ни с кем. Без раздумий Шиён вовлекает Бору в новый поцелуй и сразу же забирается ладонями под рубашку. От её холодных рук Бора вздрагивает, нечаянно прикусив пухлую губу. — Нет? — взволнованно хрипит Шиён. — Я не против, — шёпотом отвечает Бора и вслепую тычется в её губы. — Я просто отвыкла от твоих холодных рук. — Они согреются об твоё горячее тело. — Как обычно, да? — Да, как обычно. Нижние пуговицы рубашки выскальзывают, оголяя полосу живота. Шиён мягко, тягуче, очень сладко целует Бору, пробуя на вкус. Касание за касанием, осторожное, но уверенное, от таких поцелуев неминуемо подкашиваются ноги и вязко тянет в бёдрах. Бора скучала по ощущению её ладоней на себе. То, как правильно Шиён трогает рёбра, проводя большими пальцами по коже, то, как нежно трогает живот и бока. Шиён жарко выдыхает в её рот полустон. Она ничего не говорит — но её дыхание выдаёт каждую мысль в голове. Они обе скучали. Им обеим не хватало друг друга. Безбожная похоть сжирает абсолютно всё, и Бора не намерена сопротивляться. Потому что Шиён знает, как целовать, чтобы в разуме осталась сплошная ярко-красная пустота. Бора неловко стаскивает с Шиён жёлтый свитер, откидывая на пол, или диван, или куда-то ещё, без разницы, очень похуй, напротив разгорячённая и невероятно красивая девушка, которую можно и нужно тщательно трогать всюду, пока не взошло солнце, внося рассвет в помутнённую голову. Шиён остаётся в одной тоненькой футболке, но ей больше не холодно, ей дурно, она красная, она такая румяная, очаровательно-запретная, таким посвящают посмертные стихи и сотни десятков страниц грязных признаний. Бора натурально сходит с ума. У неё дрожат даже чёртовы кости, а внизу живота настоящее цунами. Она наклоняется, чтобы поцеловать Шиён в шею, тёплую и вкусно пахнущую, и Шиён в ответ суетливо хрипит «чёрт», очаровательно вздрагивая от чужого горячего дыхания на своей открытой коже. Бора в восторге от её звуков. Такие тихие, смущённые, надрывные, утробные, и Бора льнёт к её губам, мокро целует, наощупь находя её предплечье, танцуя дрожащими пальцами по линии татуировок. Воспоминания о ней такой, вплотную близкой, горячей, податливой и своей — оглушают. Бора хочет разрыдаться и хочет её. Сердце безумное, безумное, её трясёт, словно вот-вот обрушатся города. Шиён много всюду, в воздухе, от её настойчивого и плотного запаха можно задохнуться, её много в руках, её много на губах, и её по-прежнему кошмарно недостаточно там же: в воздухе, под руками, на губах. Бора наваливается на неё, вжимаясь кусачим поцелуем, вынудив откинуться на спинку дивана, будто хочет заползти в её тело, только бы утолить голод. — Бора, — охрипшим голосом зовёт Шиён, когда от неё на миг отстранились, давая передышку. Боре невыносимо плохо. Её голос, она, всё — убивает. Бора глядит на такую свою-чужую бывшую-любовь, у неё красная шея и неприлично сильно опухшие губы, у неё загнанный, но желающий большего взгляд. Она напугана — а Бора потеряна. — Чересчур? — Бора целует её в челюсть, целует в щёку, целует в ухо, затронув серебряное колечко в мочке, целует в ключицы, целует в бровь и не целует в губы, застыв в сантиметре от. — Я окончательно поехала головой, я не оторвусь от тебя, только попробуй заставить. Даже в их первый раз Шиён не была настолько встревоженной и возбуждённой. Бора ощущает её жгучее дыхание на лице. Как в такой ситуации она вообще может думать? Как у неё хватает совести и выдержки? Шиён долгим, но помутнённым взглядом рассматривает Бору, рассматривает наполовину расстёгнутую рубашку, её бёдра, обтянутые чёрной тканью брюк, и возвращает взгляд наверх — спотыкаясь об ответный взгляд. — Я напугана, — очень тихо признаётся Шиён. — Хочешь прекратить? — Нет. Поэтому я и напугана. Боре кажется, что Шиён хочет заранее подготовить путь назад. Она целует, она касается, она подаётся — под порывом. И, вновь осознав происходящее, она путается, теряется, сомневается. Потому что Бора не будет такой утром. Потому что они — незнакомки. Они чужие друг другу люди, каким бы свирепым отчаянием не рвались друг к другу сердца. Бора понимает и всё равно хочет к ней. Между их влажными и красными губами жалкие милиметры, и Бора их уничтожает, уничтожая заодно что-то очень ценное внутри себя. Шиён отвечает на поцелуй — мягко, почти извиняясь, разместив широко раскрытую ладонь на пояснице. Её руки под рубашкой. Боре нужно раздеться. Или раздеть Шиён. Или остановиться. Или. Или… Блять, боже, ну почему, почему это должно быть таким сложным? Бора не хочет целовать никого, кроме Шиён. Бора не хочет, чтобы её обнажённого тела касались другие руки. Бора — хочет её, но… Очередной виток «это должно было случиться», и Бора совсем не удивляется, когда в тревожную тишину врывается громкая музыка входящего вызова. Телефон звонит откуда-то из темноты прихожей, наверное, Бора оставила его в кармане куртки. Она не отлипает от Шиён. Отказывается, сопротивляется, жадно мнёт её губы, влажные и горячие, и звуки их поцелуев безбожно хорошо отдаются в ушах. — Ответь, — сорванным голосом требует Шиён и убирает руки из-под рубашки, отодвигаясь назад. Бора разочарована, зла и кошмарно сильно возбуждена, чтобы послушаться. Но Шиён глядит на неё через поволоку точно такого же возбуждения очень настойчиво, всем видом говоря, что продолжать не будет. Она закрывается, она мнётся, она уводит вбок голову, выпрямляясь, только бы не позволить Боре вновь вовлечь в поцелуй. И Бора, пусть её гордость ещё час назад сдалась, не настолько растворилась в слепом желании Шиён, чтобы постыдно упрашивать целоваться. — Тебе проще мне отказать? — говорит она и отстраняется тоже. — Нет, я не… — неловко и растерянно. — Мне правда нужна передышка. Её ложь отчётливо видна. Шиён тяжело дышит, кусает губы, щурится, шум её громких мыслей раскалывает Боре голову. Бора решает не лезть. Ей сказали «нет» — и Бора с высоко поднятым подбородком решительно встаёт с дивана, едва не упав на подкашивающихся ногах. Вот и ладно, вот и хорошо, не хочешь говорить правду — как хочешь. «Конечно, просто передышка, это ничуть не из-за того, что ты во мне сомневаешься». Бора ужасно злится на Шиён, на себя, на звонок, давший шанс сбежать от неудобных вопросов, и, выискивая телефон в полутьме, она совершенно не понимает, чего хочет от Шиён. Физически она знает, чего хочет — это забраться к Шиён на колени, снять рубашку, снять брюки, чувствуя её поцелуи на теле, но — чего она хочет во вселенском смысле? Снова сойтись? Втайне заниматься сексом, пока душу окончательно не сожрёт боль? Или — чего вообще? Бора находит телефон в кармане куртки и смотрит на имя звонящего. Конечно, это Марк. Будто Боре недостаточно раскалывающих голову противоречий и чувства вины. Она кидает вороватый взгляд через плечо, находя фиолетовую макушку, и даже со спины Шиён кажется кошмарно беспокойной. Если Бора сбросит звонок, она ни за что не найдёт силы поговорить с парнем, тем более перезвонить, а когда они встретятся на работе, всё станет ещё хуже, и… Расхлёбывай последствия, Бора. Незачем было вводить Марка в заблуждение из-за трусливых попыток забыть Шиён. Дрожащими руками она нажимает на зелёную кнопку, глубоко вдыхает и прикладывает телефон к уху. — Привет, — сложно сделать голос ровным и обычным, но она старается. — Привет! С Рождеством, сонбэ! — С Рождеством. — Как вы? Чем занимаетесь? Я не разбудил? «Я на протяжении часа целовала свою бывшую и расстроена, что она меня не раздела». — Не разбудил. Я смотрела какое-то шоу, да и всё. — Понятно! — Марк очень весёлый, так по-тёплому мил и отдалён от всего пиздеца, что происходит прямо сейчас, поэтому Боре не просто стыдно, она хочет провалиться сквозь землю, исчезнув, лишь бы не разбираться со всем, что натворила. — Сонбэ, — замявшись, начинает Марк, — может быть, сходим завтра, то есть уже сегодня, куда-нибудь? Для Боры существование «завтра» невозможная концепция. У неё печёт губы, жжёт отпечатки холодных ладоней на спине, а жар внизу живота даже теперь не хочет растворяться. Какое завтра? Что может существовать — кроме сейчас? Но Марк ждёт ответа, ему нужно сказать что-то аргументированное и осмысленное, чтобы не обидеть, а Бора… Она хочет поскорей вернуться к Шиён, пусть Шиён её возвращения наверняка не ждёт. — Сходить, например, куда? — бесформенный вопрос, лишь бы оттянуть момент окончательного ответа. Боре нужно выбрать кого-то одного, пусть выбор не предлагается, но она чувствует, что должна. Может быть, она сделает это чуточку позже?.. — Я уже неделю назад забронировал столик в ресторане, — признаётся Марк. — В рождественские дни туда трудно попасть, поэтому я заранее… Вы не посчитаете это навязчивым? — Нет, — от нервного напряжения Бора нечаянно смеётся. — Я не буду против сходить в этот труднодоступный ресторан. — Хорошо, — он с облегчение выдыхает. — Тогда я заеду за вами завтра в семь? — Да. Увидимся. — Увидимся, сонбэ. Хорошей вам ночи. — И тебе. Бора первой сбрасывает звонок и застывает в повисшей напряжённой тишине. Она согласилась, потому что?.. Ни одной нормальной причины. Только ненормальные. Бора чувствует себя плохим человеком. Действительно, дерьмовым. Она не изменяла Марку, ведь так? Они не в отношениях, Бора не врала ему о чувствах, не прикасалась намеренно, ничего не обещала — точно так же, как ничего не обещала Шиён. Но говорила о чувствах, но касалась намеренно. Ей нужно покурить. Во всё том же кармане куртки Бора вслепую нащупывает пачку сигарет. Не желая спускаться на улицу, она идёт к окну и, открыв, закуривает. Она тотчас ощущает на себе жгучий взгляд Шиён. В её сторону Бора не смотрит, потому что не выдержит разочарования и боли в её глазах. Они молчат. Молчание тяжёлое, напитанное сотней невысказанных слов. Взрывоопасное. Горький запах табака выветривает из-под кожи пряный запах Шиён. Бора вдыхает дым от сигареты полной грудью, надеясь отрезветь. Не помогает. Её мелко трясёт. Она ощущает себя загнанной в клетку. Реальность понемногу вжимает в пол, напомнив о себе, — за стенами ночной квартиры существует мир, где нельзя запросто признаться бывшей, что ты её не разлюбила, а после спокойно жить, как ни в чём не бывало. Было бы проще, скажи что-то Шиён. Возможно, она бы закричала, обвинила, разозлилась, ударила, сделала хоть что-то, кроме молчаливого наблюдения за тем, как Бора курит, нервно сжимая фильтр сигареты в пальцах. Взамен Шиён была не против целоваться, не против стыдных признаний, дурацкого флирта, разгорячённого дыхания в рот. Бора не понимает, что творится в её голове. Да, что уже тут — Бора не понимает, что творится в голове собственной. Она стряхивает пепел, туша сигарету, и выбрасывает окурок из окна. Какое тут приемлемое общественное поведение, если Бора в моральных вопросах кошмарная преступница. Следующий план в списке — осторожно достать комплект постельного белья, пожелать Шиён спокойной ночи и уйти. Но Бора не справляется даже с этим. Отойдя от окна, она находит взглядом взгляд Шиён. Она смотрит на неё с затаённой обидой, невыносимо разбитая, очень маленькая в смятой футболке и закутанная в плед. Боре так хочется подойти к ней и сделать что-то, лишь бы вернуть в её глаза лукавый блеск, а на её губах увидеть красивую улыбку. Невыносимо, как Бора соскучилась по её улыбке. По нормальной, искренней, счастливой. Чтобы Шиён улыбалась, смотря на Бору, а не сжималась из-за печальных чувств. Неужели они теперь вот так — друг для друга те, из-за которых чувствуют боль? Будто может быть иначе. Бора медленно, робко, совсем неуверенно сокращает разделяющие их с Шиён метры, будто ступает по очень шаткому льду, и становится возле её согнутых ног. Задрав голову, Шиён по-прежнему молча глядит на неё. — Последний раз, ладно, — задыхаясь, шепчет Бора, и, поставив коленку на диван, несмело нависает над Шиён, оперевшись рукой об спинку. — Позволь последний раз тебя поцеловать? — Ты серьёзно? — голос Шиён прорезает ледяная усмешка. — От тебя воняет сигаретами, Бора. — И что? Боре будто бы нужно доказать себе или ей, что происходящее нечто большее, чем обыкновенный, бездумный срыв от тоски по прошлому. Если Шиён поцелует её после выкуренной сигареты, может быть?.. Это будет причиной, причиной… Чего-то. — То, — холодно и раздражённо продолжает Шиён. — Мне противно. Ты ведь знаешь, что я не переношу этот запах. Бора обиженно куксится, наваливаясь на Шиён сильнее. Её не отталкивают. Шиён лишь вперивается в Бору кошмарно суровым взглядом, и Бора, определено отдавая себе отчёт, намеренно пытается вывести её на эмоции. — Не настолько же сильно. Шиён буквально дрожит от злости. Да, ей ненавистен вкус и запах табака, но, когда Бора изредка срывалась, она всё равно целовала её и её руки. Дело в другом — и Бора хочет узнать в чём. — Ты ведешь себя… просто… — Как? — Бора кладёт ладонь на плечо Шиён, усаживаясь на её ноги. Шиён шумно вбирает носом воздух, сжав губы в тонкую полосу. Её брови нахмурены, а взгляд обещает скорый взрыв. Она сжимает челюсть, чтобы прошипеть, задавленно и грубо: — Как сука. — Ох, — Бора невесело, глухо хохочет, взяв озлобленное лицо Шиён в обе ладони, нарочито оставляя на её коже ненавистный запах сигарет. — Неужели? И почему? Потому что хочу тебя поцеловать? Потому что села на тебя? Или что? — Не прикидывайся. Как-то совсем несуразно: Шиён очевидно на что-то кошмарно зла, а Бора безбоязненно держит её лицо, гладит пальцами, дышит на губы, и Шиён никак не уворачивается, лишь старается отпугнуть взглядом. У неё всегда был опасный вид, но Бора слишком давно её знает, чтобы испугаться. Бора приручила грозную волчицу внутри неё много лет назад. — Я правда не понимаю, Шиён, — она наклоняется так низко, что уже касается её губ своими. Не целует. Лишь пробует её дыхание на вкус. — Ты сказала, — каждое движение её губ задевает Бору в нелепом не-поцелуе, — что вы не встречаетесь. — С кем? — С тем, с кем ты говорила по телефону. — А… Она ведь старалась разговаривать с Марком так, чтобы никоим образом не ввести Шиён в заблуждение. Не получилось. Шиён не просто расстроилась, не просто подумала, что Бора лжёт, но и разозлилась. Её спешное, взволнованное дыхание обжигает. Бора обжигает её своим — воняющим табаком. — Мы не встречаемся, — убеждает она и зачем-то решает сказать чуть больше правды: — Но Марк хочет этого. А я — нет. Наверное… И пока Шиён прибывает в удивлённом оцепенении, Бора добавляет: — Ревнуешь? И тогда, наконец-то, Шиён взрывается. Она с громким, хлёстким хлопком откидывает руки Боры, ударив ладонью по запястьям, больно толкает её в плечи, чтобы отодвинуть от себя, и срывается на слёзный крик: — Бора, это не какая-то блядская игра! Мы с тобой не просто придуриваемся, играя в недотрог, это наша жизнь! А ты… Ты… Что ты делаешь? У тебя всё в порядке с головой? Ты хоть думала, что твои слова и действия делают со мной? У Шиён налитые влагой расстроенные глаза. Ей так больно. Ей так чертовски больно, а Бора сидит на её коленях, чувствуя резонанс её эмоций, сердце хватает в безудержную, острую, отвратительную хворь, клубясь в желудке отвращением к себе. Закрыв глаза руками, надавливая пальцами на лоб, Шиён продолжает, тише, но сломленнее, словно в ней не осталось ничего. — Ты решила мною попользоваться? Поиграть? «Как забавно, наверное, попытаться потрахаться с Шиён, ведь она такая безвольная и слабая, сразу согласится». Так ты думала? — она дышит с хрипом, глотая слёзы. — Да? Твоя галочка в списке — на одну ночь побыть с бывшей? Чтобы отомстить за всё? Когда она замолкает, трясясь всем телом, дёргая плечами, содрогаясь в беззвучном плаче в нескольких сантиметрах от Боры, продолжая шептать что-то неразборчивое в ладони, обессиленная и раненая в самые уязвлённые места, Бора осторожно, только бы не напугать, касается пальцами её лохматых волос и утыкается носом в её макушку, ожидаемо пахнущую краской и бальзамом. Неосязаемо и легко. Очень аккуратно. — Прости меня, — собственный голос звучит эхом. — Пожалуйста, прости меня. Бора цепляет губами её жесткие цветные пряди. Она телом ощущает чужую дрожь. Шиён во второй раз за вечер плачет на диване, плачет рядом с Борой, и Бора ненавидит то, каким плохим человеком она стала. Ей хотелось, чтобы Шиён разревелась, чтобы выговорилась, крича и гневно. И теперь, когда Шиён взаправду под руками вновь распадается на осколки, у Боры ни одной дельной мысли, как собрать её обратно. Или как ей помочь. Или что сказать, кроме дурацкого «прости». «Ты не права, Шиён, я просто хотела…» — чего? Чего ты, Бора, хотела? Заняться сексом? Да. Поговорить о том, что взаправду важно? Нет. Не разрушать без того хрупкое эмоциональное состояние Шиён? Нет. Бора эгоистично хотела к ней поближе, намеренно отринув мысли о последствиях. — Не трогай меня, — задушено и глухо бормочет Шиён. В ней не осталось сил, чтобы оттолкнуть. Бора отталкивается самостоятельно. Она молчит, не зная, что сказать, в туманном онемении спускается с чужих коленей на шатающийся пол и во всё том же немом оцепенении находит простынь, подушку, одеяло, тихонечко опуская на угол дивана, где Шиён продолжает бесшумно плакать, спрятав лицо в мокрых ладонях. Бора открывает рот, чтобы что-то… Сказать. Она обязана. Нельзя оставлять её — вот так. «Мне жаль». «Я не хотела быть причиной твоих слёз». «За весь этот вечер я не врала тебе ни разу». «Я целовала только потому, что боялась любых слов, всё из-за тебя стало ужасающе неправильным и странным, и я реагировала так, как могла». Бора не говорит ей ничего. Она уходит спать, оставляя за собой подрагивающую от слёз бывшую девушку.