по ту сторону двери

На следующий день, когда Бора раздавленной выползает на работу, замотав хмурое лицо в длинный шарф, она встречает Шиён на улице. Они сталкиваются в нескольких метрах от подъезда — Бора отводит взгляд и проходит мимо, больно сжав в карманах пальто ладони. Шиён её окликает и подходит ближе. Бора бегло осматривает её из-за кромки белого шарфа, упрятав половину лица в распущенных волнистых волосах. — Хэй, — замявшись, сумрачно хрипит Шиён. Из её рта густым облачком вырывается пар. Бора чует, как сильно от неё несёт перегаром и сигаретами. На ней расстёгнутая кожаная куртка, её глаза покрасневшие, щёки бледные, а голос звучит тусклым и ломанным. — Насчёт вчерашнего… — Ты всю ночь бухала в очередном клубе? — Бора её перебивает. — Нет. То есть… Всю ночь в клубе — да, но я не пила. — От тебя несёт, как от мусорного бака. — Это от куртки, — Шиён бесстрастно пожимает плечами, будто из неё за несколько часов выкачали все эмоции, либо у неё вовсе не осталось сил эмоции проявлять. — Одалживала подруге. — Рада за тебя, — хмыкает Бора. — Я опаздываю, так что я пошла. У неё нет ни малейшего желания быть втянутой в выматывающий разговор. За последние два дня Шиён три раза надломила едва зажившее сердце, и Бора кошмарно вымоталась, силясь кое-как собрать ошмётки воедино. С самого начала было наивно поддаваться смехотворным россказням про их предначертанность, заплывая глубже и глубже, целовать и шептать признания, касаться рук и желать объятий, поддаться тоске по прошлому и понадеяться на взаимность. Бора по-прежнему безбожно погрязла. Она глядит на сонную, заторможенную, невозмутимую Шиён, на её сухие, растрёпанные волосы, на её мятую одежду и помятое лицо, она вглядывается в пустые глаза, находя в них сплошное отчаяние и сожаление, и с горечью понимает, что в груди всё так же чудовищно мало место для растерзанного и глупого сердца. У Шиён убитый вид — и Бора отчаянно сильно хочет утащить её с собой, переодеть, взять её ледяные руки в свои горячие, поцеловать острую скулу, рассказать хорошую шутку и выкрасть хотя бы одну крошечную улыбку. Взамен Бора стремительно разворачивается на пятках, хрустя снегом под подошвой, и чувствует, как её хватают за запястье. У Шиён крепкая хватка, несмотря на хрупкий вид после бессонной и шумной ночи в клубе. Она уверенно разворачивает Бору обратно, чтобы, сделав ещё один шаг, прикусив смущённо губу, сказать, срываясь на шёпот: — Не уходи, пожалуйста. Мне никак не даст покоя вчерашний день. Прости, что я наговорила всякого. Просто… Это очень сложно, верно? Ты и я. Шарф немного сползает вниз, приминаясь под подбородком, когда Бора неосознанно поднимает голову, чтобы лучше видеть Шиён. Запах её дыхания обжигает лицо — безвкусное и теплое, никакой одурманивающей вони пива и сигарет. По ней видно, что слова она не готовила. Немножко суетливая, чересчур подавленная и виноватая, как маленький, брошенный щенок. Пусть её хватка на запястье цепкая, Бора ощущает, как она дрожит. — Половина девятого, Шиён, — неспешно и спокойно начинает Бора, — мне нужно на работу, а ты решаешь, что поговорить нужно прямо сейчас, посреди улицы? Тем более мне осточертел твой метод кнута и пряника. Бора выдёргивает руку, и Шиён послушно отпускает захват, отходя назад. — Никакого метода, Бора, — приглушённо бормочет Шиён в оправдание. Она сжимается в широкой кожаной куртке и кидает на Бору такие затравленные взгляды — будто Бора вчера не просто кинула в неё туфли, а затащила в подвал и неделю истязала. — Оставим всё, как есть, — твёрдо говорит Бора. — От всех этих метаний мы делаем друг другу только хуже. Настолько наглая и мерзкая ложь, что у неё болезненно стянуло в желудке. «Порознь нам хуже, чем вместе». И Бора явственно чувствует, как её — непреодолимой космической силой — тянет к Шиён. Ей страшно. Шиён из-за присущих ей сомнений вынуждает бояться сильней. Ещё один маленький шаг к краю бездны — и Бора сорвётся, расшибаясь о дно. Правильней остановить начавшие закипать чувства до того, как у Боры не останется решимости отказаться от желания постоянно бежать навстречу Шиён. На этот раз Бора втайне не умоляет, чтобы Шиён сказала поперёк, потребовала передумать, потащила за собой куда-нибудь, лишь бы обсудить важное в уединенной обстановке. И на этот раз — Шиён хмурится, недовольно хнычет, кусая изнутри щёку, очень хочет что-то сказать против, что-то искренне и необдуманно выпалить. Она выглядит такой несогласной и безысходной, не находясь в словах из-за беспокойной ночи, мешающей трезво соображать, что Боре даже хочется её пожалеть. Уступить Шиён, опоздать в университет — первое занятие всё равно начинается через два часа, — и провести недолгое время, выслушивая несвязные и спешные признания, лишь бы утомлённая душа наконец-то нашла успокоение. Но Бора пересиливает искушение. Она вновь прячет лицо в шарфе и волосах, делаясь неприступной, и пятится, и Шиён не бежит за ней вслед, остаётся прибитой стоять на снегу, молча жуя тысячи невысказанных слов. У Шиён нет привычки быть назойливой — напоминает себе Бора. Тем более когда она наверняка толком не осознаёт, что делает. Боре обидно. Задевает, с каким простодушием Шиён принимает чужое решение: «всё, прощай, остаёмся соседями, забываем про странное, вернувшееся между нами». Почти до слёз больно. Но вчерашней ужасной ночью Бора выплакала запас на несколько месяцев, мечась пьяной, подстреленной птицей по кровати, и пообещала себе, что Шиён никогда больше не заставит её рыдать. Уходя, Бора не говорит ей «до свидания» — потому, что видеться с ней больше не хочет. Бора говорит: — Пока. И не «прощай» — потому, что они обязательно встретятся на несчастной новогодней вечеринке. А потом, а потом… Бора присмотрит квартиру в другом районе и попытается выпросить отпуск, чтобы уехать подальше из города, подальше от ненавистно-родного запаха мускатного ореха. Шиён отвечает Боре долгим, вдумчивым взглядом, не проронив ни слова. Когда Бора окончательно уходит, спешно увеличивая меж ними расстояние и не оборачиваясь через плечо назад, каким бы сильным ни был соблазн, одна её часть — хочет выбросить Шиён из головы и сердца, поскорее вернувшись к размеренному, спокойному, обыденному темпу жизни, а другая, напропалую которая беспечно несётся к единственной настоящей любви за три десятка лет, хочет по возвращении домой вновь обнаружить стикер с корявым почерком, где размашисто написано что-то наподобие: «Я купила вина и жду тебя дома. Приходи».        \        Вечером дверь в квартиру как обычно однотонного чёрного цвета, без жёлтых пятен, и Бора забирается внутрь, утопая во тьме, слыша подступающие волны. Ей звонит Марк, и она сбрасывает. Сообщение. «Сонбэ, я переживаю, вы сегодня вновь выглядели подавленной. Если хотите поговорить, я выслушаю». Бора ему отвечает, что: «К концу года мне всегда мрачно, не волнуйся». От вранья тошно. Она ощущает себя скользким, мерзким червяком, что изворотливо, даже распавшись на две половинки, всё пытается спокойно пожить. Бора чересчур обессилена, чтобы выдержать выяснение отношений с Марком, постаравшись отыскать верные слова, только бы хорошего парня не ранить слишком больно. Поэтому она трусливо молчит. Но даже трусость не помогает быть чуточку жизнерадостней в окружении ярких праздничных ламп и весёлых песен про счастье.        \        Тридцать первого декабря Марк приезжает за Борой, чтобы вместе поехать в ресторан. Часом ранее Бора старательно выводила подводкой стрелки, желая косметикой скрыть тоскливый взгляд. Если у неё сегодня кто-то спросит, «в порядке ли она», — Бора нешуточно разозлится и вспылит, поэтому красная вызывающая помада на губах и дорогие украшения на открытой причёской шее, как попытка отвлечь внимание от понурого лица. Она надевает ботинки на высокой платформе, думая о том, что их рост с Шиён сравнялся. Бора глубоко вздыхает, медленно выдыхает, снова вздыхает, несколько секунд разглядывая собственное отражение в зеркале, безотчётно поправляя волосы, и старается собраться. Убедившись, что она выглядит сногсшибательной и невозмутимой, Бора выходит из квартиры, плотно запахивая пальто. Запах с ткани выветрился. Возможно, она чувствует его мнимо — кончики пальцев немного покалывают, а меж рёбер что-то щекотно порхает. До ресторана они доезжают в натянутой, тревожной тишине. Марк взволнованно сжимает руль, нервничая перед встречей с друзьями Боры, — а Боре искренне, невыносимо стыдно, что она не просто даёт парню ложную надежду, но и уже заранее придумывает, какими словами ему отказать через пару дней после праздника. К концу декабря нешуточно похолодало. Пронзительный ветер и сильный снегопад, городские улицы по щиколотку завалены снежными горами, пробки на дорогах, толпы громких людей всюду, тёмное, густое небо. От колкого мороза руки замерзают за несколько секунд, пока они с Марком идут от машины до яркого, золотистого ресторана, украшенного к Новому Году гирляндами и зелёной мишурой. Марк открывает Боре дверь, пропуская вперёд, и Бора тотчас находит ленивым взглядом уже собравшихся друзей. Широкий зал, большие столики для крупных компаний, мягкие диванчики и кресла по обе от столиков стороны. Бора не спешит снимать пальто, продолжая подрагивать от холода, и Марк неловко застывает возле вешалок с приподнятыми руками, желая галантно помочь снять одежду. — Я не согрелась, — объясняет Бора и ещё раз глубоко вдыхает, подготавливаясь. К чему-то. Макушку Шиён она уже увидела. — Хорошо, сонбэ, — энергично кивает Марк, снимая собственное тёмное, шерстяное пальто. Подняв на него безучастный взгляд, — только бы не продолжать смотреть на цветные пряди в нескольких метрах от себя, — Бора подмечает, как хорошо выглядит Марк. У него чуть отрасли волосы, доставая до середины шеи, аккуратная причёска и солидный пиджак тёмно-бардового цвета, из-под которого выглядывает накрахмаленный ворот белой рубашки. Бора понимает, что их наряды нечаянно сочетаются. Её бархатное бардовое платье и его костюм. Марк замечает это тоже и, оглядев Бору с головы до ног, переведя на мгновение взгляд на себя, несильно улыбается. Боре тошно. Простояв немой с минуту, Бора отмирает, вынуждая себя сегодня искусно притворяться. Она не может пройти вглубь зала в пальто — это вызовет ненужные вопросы и взгляды. Поэтому неспешно снимает верхнюю одежду, отдавая Марку. Тот радостно и осторожно вешает пальто, предлагая локоть. Бора натягивает на побледневшее лицо лживо-одобрительную улыбку. — Они вон там, — ладонью указывает Бора, хватаясь за чужой локоть. — Я должен как-то особенно себя вести? — поспешным шёпотом суетится Марк. — Нет, — она тихонько смеётся, — будь собой. И не называй меня «сонбэ», ладно? Лицо Марка краснеет. Он непонимающе и обеспокоенно округляет глаза. — Я не… Смогу. Бора снова смеётся, хлопнув его по плечу. — Будет странно, если я назову вас «сонбэ»? — тем же шёпотом спрашивает Марк. — Нет. Всё нормально. Называй, как удобно. Марк задумчиво хмыкает. По правде, Боре всё равно, но та часть, которая играет роль счастливой девушки, зачем-то хочет прекратить приевшееся формальное общение. Та часть, которая взаправду не счастлива, — наоборот, ратует за то, чтобы в их общении была дистанция. Когда они в полуобнимку подходят к собравшейся компании, первой их встретить вскакивает Минджи. Она блестит, тараторит, хватая ладонь Марка для рукопожатия, и Марк смущённо здоровается под скептический и недовольный взгляд Юхён. Бора игнорирует подругу, забившуюся плотно в угол дивана, точно так же, как игнорирует мрачную Шиён. Та сидит, забросив ногу на ногу, задравшаяся штанина брюк обнажает кромку красного носка, что катастрофически выбивается из всего её вида. На ней расстёгнутая на несколько пуговиц чёрная шёлковая рубашка, и у Боры высыхает во рту, когда она ненароком цепляет взглядом ключицы и цветные линии татуировок. Её волосы выцвели сильнее, вымытый фиолетовый стал бледно-пурпурным оттенком. Острые глаза беспечно устремлены в кромку стеклянного бокала, наполненного шампанским. Шиён не поднимает на Бору взгляда. Она небрежно наклоняет бокал за ножку, бултыхая золотистым алкоголем, пока Бора сухим и треснутым голосом по очереди представляет друзей. Юбин не пришла, что ничуть не удивляет. Зато немного колет — потому что в который раз пред глазами подтверждение, что они совсем не те, кто вопреки всему держался вместе. Она запинается, дойдя перечислением до Шиён. Не только из-за того, как бешено и предательски забилось сердце, но и потому, что Бора позабыла, как Марк уже видел Шиён. Её это осознание выбивает из колеи. Она незнамо зачем кошмарно начинает волноваться. Но Марк не узнаёт Шиён. По крайне мере, его лицо остаётся во всём том же застывшем удовлетворении. — Это Шиён, — на выдохе тихонько говорит Бора. — Приятно познакомиться, — взволнованно начинает Марк и, не получив никакой реакции, мнётся, кинув на Бору растерянный взгляд. Пять пар глаз одновременно устремляются в сторону Шиён, которой совершенно наплевать на происходящее вокруг. Она, будто не слыша и не видя, прикладывает к губам бокал, отпивая. — Шиён, — негромко шипит Минджи, жестом прося Юхён толкнуть девушку. Затягивается неловкая пауза. Бора про себя смеётся, невесело и насмешкой. Иначе Шиён не может. Если не хочет учувствовать в спектакле — никто не вынудит вести себя вежливо. Потому она напыщенно бесстрастной сидит под чужими тяжёлыми взглядами, не испытывая даже каплю неловкости. — Ладно, — Минджи торопится перевести тему. — Не важно. Садитесь. Скоро принесут еду. Встревоженный Марк нехотя присаживается, пропустив вперёд Бору, и Бора, чтобы не вызывать больше вопросов, которые уже натужно разрывают воздух, против воли теснится по дивану — присаживаясь рядом с Шиён. От неё резко пахнет вкусными духами. Бора не успевает задержать дыхание, и запах просачивается глубже, заполняя лёгкие, въедается в кровь, пустив бешенные мурашки по позвоночнику. Бора, не справившись с собой, сильно вздрагивает и спешит сказать хоть что-то, только бы отдалиться от ощущения тела рядом. Голос Минджи звучит громче и чаще всех. Она болтает, много спрашивает, не переходя границы, вместе с ней говорит Мингю, мягкий и улыбчивый, и им Марк отвечает со всей готовностью, краснея от внимания. Бора изредка встревает в их разговор, что-то добавляя или отвечая на вопросы, и тем временем Юхён молчит, с усилием отгоняя с лица мрачную тень, а Шиён — не прикладывает никаких усилий. Она всем своим видом показывает, насколько ей скучно. И когда Минджи делает несколько безуспешных попыток вытянуть из неё хотя бы одно слово, Бора внезапно начинает переживать, как бы Минджи не ляпнула что-то непозволенное. Например, упомянув о том, что Шиён — бывшая Боры. Потому что Минджи взаправду озадачена повисшему напряжению из-за меланхоличного состояния сразу двоих из компании. Приносят еду, несколько бутылок шампанского и соджу. Приглушив в ресторане свет, официанты ставят на столике свечи, и Боре становится проще не цеплять периферическим зрением раздражающую Шиён. Когда Мингю утягивает Марка в диалог, а Минджи занимает себя едой, посвящая блюдам всё внимание, Бора — с дуру выпившая сразу три бокала друг за другом — настраивается на звук чужого дыхания, начиная зачем-то по-ревностному злиться, что Шиён её игнорирует. Бора не ощущает даже беглых взглядов. Шиён словно застыла, как самая красивая античная скульптура. Даже Юхён время от времени что-то говорит и как-то реагирует, в отличие от застывшей во времени Шиён. И она не сливается с полутьмой, наоборот, она своим громким молчание неминуемо привлекает интерес. На её медовой коже, открытой рубашкой потрясающе переливаются разноцветные огни гирлянды. Красный и синий путается в её убранных назад волосах. Потемневшие глаза — иногда горят золотом, когда на них падает жёлтый, укрывая ресницы. Шиён сидит безбожно нахально, отдавая себе отчёт, как на неё отзывается Бора. Она длинными пальцами водит по стеклу бокала, не притрагиваясь к еде, и лишь невзначай изредка поднимает лицо, чтобы обвести холодным взглядом зал и толпу, и даже на секунду не срывается, чтобы затронуть зимним льдом карих глаз трепещущую от неё Бору. У Боры весь фокус против её воли сужается на одной-единственной Шиён, невыносимой, отвратительно бесстыдной и провокационно манящей. И когда Марк наклоняется, что-то говоря на ухо, Бора его едва не отталкивает — потому что успела забыть, где она, с кем и для чего. Она уже пьяна, давно очень грустная, а от Шиён приятно пахнет, и её губы постоянно влажные и зазывно сочные. — Что? — Бора переспрашивает одними пересохшими губами, чтобы тут же их облизнуть. Марк в этот миг посмотрел очень странно, отчего у Боры по позвоночнику вновь спускается дрожь, на этот раз неприятная и тошнотворная. — А… — как-то отупело вырывается от Марка. — Я хочу выйти покурить, вы со мной, сонбэ? Блять, да, — почти хнычет Бора. Ей срочно нужен свежий воздух. Бора неуклюже и торопливо срывается с места, тесня Марка, требуя встать быстрее, и Минджи, тоже успевшая опьянеть, бросает вслед: — Бора, ты опять начала курить? И Бора едва — она еле-еле, кое-как, чудом, кошмарным усилием — сдерживается, только бы не крикнуть яростно в ответ: «Да вам не похуй всем, а?» Схватив пальто с вешалки, Бора наспех одевается, не с первого раза попав ладонью в рукав и, будто убегая от страшного монстра, выбирается из ресторана. На улице пронзительно ледяная зима. Холодный ветер правильно остужает щёки, а лёгкие наполняются освежающе-колким запахом, выветривая чужие духи. Бора может по-нормальному дышать, не боясь схлопотать нервный срыв из-за нестерпимой реакции собственного тела всего лишь на запах. Поджигая сигарету и матерясь, когда ветер тушит огонь, Бора ненароком думает — себя же ненавидя, — что после шампанского поцелуи с Шиён на вкус, как Новый Год. Лишь спустя половину сигареты сквозь туман потрясённого сознания проступают очертания Марка, который стоит напротив, тревожно-молча, выпуская в морозный воздух сладковатый пар. — Вы чем-то недовольны? — робко интересуется Марк. Бора качает головой. — Слишком много выпила, — оправдывается она — в который раз — и прячет взгляд, ведь охмелевшей гораздо труднее удерживать эмоции. Даже Марк может заподозрить во лжи, а Бора не хочет испортить ему праздник. — Я могу отвезти вас домой. — Не нужно, — Бора вымученно улыбается, — я хорошо справляюсь с алкоголем. Марк утробно угукает, замолкая. Они возвращаются в ресторан, и Бора не снимает пальто, чтобы, подойдя ко всем, предложить: — Может, пора на улицу? Скоро начнётся салют. Скорее всего, она не вынесет и дальше сидеть рядом с донельзя красивой и недоступной Шиён. Выпитое шампанское и соджу приглушают разум, и Бора страшно боится сорваться. Её предложение поддерживают. Развеселившаяся и краснощёкая Минджи тут же начинает собираться, следом за ней Мингю, и Юхён — ничего не остаётся, кроме как согласиться. По Шиён непонятно, о чём она думает. Она по-прежнему молчит, не возмущается, не хмурится, храня на скульптурном лице сдержанную флегматичность. Они расплачиваются и, шумно о чём-то болтая, неспешно тянутся к выходу. Марк вновь говорит с Мингю, улыбается и шутит. Бора застывает неподалёку от Минджи, и её плавающий, заторможенный взгляд бесконтрольно крепится на спине Шиён. Наблюдая, как она надевает чёрно-красную пушистую шубу, Бора забывает, что взгляд, так-то, по-хорошему нужно кидать украдкой, а не беззастенчиво пялиться. В этот самый миг её ловит Минджи. Подойдя поближе, она, понизив голос до заговорщицкого шёпота, спрашивает: — У вас с Шиён что-то случилось? — Нет, — огрызается Бора. — Точно? — настаивает Минджи. — Не то чтобы я думала, что вы будете общаться, как подруги, но… Напряжение между вами очень сильное. — Сильное? — глухим шёпотом испуганно бормочет она. — Только из-за тебя Шиён становится такой. Боре очень жарко и плохо. «Такой — это какой?». Сглотнув, она продолжает смотреть в спину Шиён, раздумывая, осталась ли ей эта аляповатая шуба после очередной фотосессии, думая, какой краской она покрасит выцветшие волосы, предполагая о чём, блять, её запутанные мысли — и ощущает, как путается сама, будто её руки-ноги сворачивают в тугой узел, закручивая и раскачивая, как на тошнотворной детской карусели. — Ничего подобного, — очень плохо врёт Бора. — Мы никогда не будем нормально общаться. Минджи, замолчав на секунду, недовольно вздыхает и шустро уносится к Мингю, хватая его за руку и выводя на улицу. Бору, открыто пялящуюся на Шиён, что повернулась полубоком, наблюдая за падающим снегом за стеклом ресторана, тревожит Марк, незаметно подошедший из ниоткуда. — Идём? — говорит он и направляет взгляд туда же, куда Бора. — Она странная. — Что? — чужой голос пробивается через шумные волны океана. — Она, — Марк указывает вперёд. — Кто она… вообще? Ваша подруга? Если так, почему весь вечер была столь невоспитанной? — Она не такая, — слишком резко осекает его Бора, повысив голос. Тут же тушуясь и ловя на себе вопросительный взгляд, она добавляет: — У неё просто плохое настроение. — Хорошо, извините, — неуверенно отвечает Марк. Бора не знает, зачем порывисто кинулась Шиён защищать. Она, очевидно, в защите не нуждается, если бы не хотела приходить — не пришла. Шиён слишком ценит своё спокойствие, чтобы потратить новогоднюю ночь на нежелательную компанию, но она тут, она здесь, пусть молчит, пусть выказывает равнодушие, но она всё равно здесь, покорно следует за всеми, выглядя при этом какой-то импозантной злодейкой из диснеевских мультфильмов. С усилием Бора отдирает взгляд от Шиён. Переводит на Марка. Тот суетлив и очень нервничает. — Пойдём, — требует она, первой выходя на улицу.        \        Неуклюже вшестером они протискиваются сквозь ночную толпу, замыкая совершенно причудливый строй. Узкие улицы, громкая музыка отовсюду, отсутствие машин, яркие и разноцветные огни из зданий вокруг, смех, крики, неразборчивые весёлые голоса. Бора ощущает себя, как за километровым стеклом. Она смотрит на всех — и будто не тут, совершенно не здесь. Её мерзко покачивает из стороны в сторону, ноги путаются на холодном асфальте, в плюшевом пальто душно, тесно, неудобно, но лицо жжёт от холодного ветра. Впереди всех поспешно полубежит Минджи, выискивая хорошее место, чтобы посмотреть салют, за ней суетливо следует Мингю, следя, чтобы она не упала; от них на несколько метров лениво плетётся Юхён, растерянно смотря по сторонам; и позади всех Бора с Марком — они идут близко, почти стукаясь предплечьями, но внутренне Бора от него так далеко, насколько возможно. Их молчание на оживлённой улице звучит кошмарным разладом. Минджи кричит что-то, и Бора слышит сплошной белый шум. Она не знает, где Шиён. Изредка её красно-чёрный силуэт цепляет взгляд, но у Боры не хватает решимости вскинуть и голову и посмотреть, ухватить, рассмотреть. В бурной толпе она может скрыться, сливаясь с тёмным небом. Марк берёт Бору за руку, подтягивая к себе, не позволяя пройти мимо, следуя за потоком людей. Его рука обжигающе горячая и сухая. У Боры безбожно замерзшее лицо, но ей отвратительно сильно хочется зимних касаний холодных рук к коже, чтобы щёки и тело жгло не от ладоней, а от касаний. — Сонбэ, всё хорошо? — взволнованно говорит он. — Конечно, — эхом отвечает Бора, и её взгляд падает в ноги, а сама она вот-вот тоже упадёт, подражая снегу. Марк крепче сжимает её ладонь, подводя к остальным, — Бора послушно волочится за ним. Ей пасмурно и печально, будто сердце застыло от анестезии, немеет, леденеет, но болит, просто пока что боли нет, она придёт попозже, чтобы раздавить и окончательно уничтожить. У Боры не остаётся сил разговаривать, у неё толком не осталось сил дышать и двигать губами, разговаривать, думать… Всё это кажется бременем. Потому Бора сумрачно молчит, вполуха слушая чужие разговоры, но ничего из их слов не понимая, и продолжает глядеть, как в ноги падает снег, тая на кончике ботинок. — Начинается! — звонко и радостно кричит Минджи. Над головой оглушающе взрывается первый залп. Бора испуганно дёргается. — Сонбэ, вы посмотрите? — Марк наклоняется к ней и звучит добрым, милым, каким-то безобразно понимающим. Бору его молчаливое согласие и принятие всего начинает злить. Ей так хуёво, так, блять, плохо, она не хочет смотреть на блядский салют, она видит его каждый год, так зачем нужно продолжать держать её руку в своей, принуждая поднять голову? И всё равно Бора вскидывает наверх голову, глаза обжигаются об яркие и разноцветные всполохи цвета, разламывающие небо, освещая пронзительную тьму неба. Голова сразу начинает кружиться, а к горлу подкатывает ком. Теснота, другие люди, запах огня, дыма, вспышки света, ураган внутри — к Боре неспешным хищником подбирается паническая атака. Понимая это, Бора судорожно начинает дышать, перечисляя всё подряд, стараясь успокоиться. И в тот самый момент, когда небо разрывается от громадного круга синего фейерверка, Бора находит лихорадочным взглядом Шиён. Сначала замечает красное пятно, в полутьме-полусвете чужая шуба выделяется из толпы, и следом — всё такое же отстранённое лицо, помада на губах, острые чёрные глаза. И. Блять. Бора смотрит на Шиён, а Шиён — смотрит на Бору. Люди всюду глядят наверх, салют взрывается, красный, жёлтый, фиолетовый, оранжевый, зелёный вспыхивают оттенком на лице Шиён, и Бора глядит только на неё, неподвижная и побледневшая, прирастая дрожащими ногами к ледяной земле. И ощущение, что вдруг — только они остались на всей планете. У Боры слишком болезненно стягивает несчастное сердце, и она задыхается, хватая ртом воздух. В глазах Шиён никаких эмоций, сплошная чернота. Накатывает неистовое желание уродливо разрыдаться, но Бора пообещала не плакать из-за Шиён, пусть сейчас она хочет заплакать не из-за неё, из-за себя, жалкой жизни, из-за заунывной пустоты в груди, что выжигает, не оставляя ничего. Бора моргает, и Шиён пропадает, растворяясь во тьме. Её нигде не видно. И кошмарная пустота расширяется, грозя сожрать целый мир. Салют затихает. Бора поднимает взгляд — наблюдая за белёсым тусклым дымом, поспешно уносящимся прочь. Марк ловит её взгляд, и Бора застывает на его лице, смотрит снизу вверх. Он беспокойно хватает вторую ладонь Боры в свою вторую, развернув к себе. Душная и плотная толпа сильнее сжимается вокруг. — Сонбэ, — с придыханием говорит он. — С Новым Годом. Даже мутным и больным сознанием Бора понимает, что скоро произойдёт. Когда Марк медленно наклоняется — Бора кладёт ладонь на его грудь, отталкивая. — Не надо, — твёрдо просит Бора. Она выдёргивает руку из захвата, опускает другую с его тела, и теснится назад, расталкивая плечами кого-то позади. Между ними расстояние — и Боре легче. Начав дышать, начав чувствовать тело, она рассматривает смущённого и нервного Марка, на этот раз не ощущая вины. Её захотели поцеловать, романтично после салюта, во всей этой атмосфере праздника и чуда, но Бора кое-как отогнала от себя паническую атаку, наверняка выглядит кошмарно серой и истощённой, а этот милый парень, который этот жест задумал давно, никак не читает её настроение. Но даже будь Боре хорошо, не терзайся она всем, во что влипла, ни за что бы не позволила себя поцеловать. Потому что Марк — это не Шиён. Бора хочет, чтобы её целовала только Шиён. Каким бы больным ни становилось от неё сердце. — Извините, — краснея от неловкости, хрипит Марк. — Я просто подумал, что… — Да. Подумал. Бора устало прикрывает глаза. Пора домой. Этот день, переходящий в другой год, официально — самый худший. Хуже дня, когда она рассталась с Шиён. Никого не предупредив, Бора выталкивается из толпы, слыша, как Минджи кричит что-то вслед.        \        Когда Бора вырывается из душной толпы, выбегая испуганной и уставшей к проезжей части, она сразу же ползёт дрожащей, немеющей от эмоций ладонью в карман пальто, находя пачку сигарет. Ей кошмарно пьяно, и вместо грусти почти зло, потому что конец года непоправимо испорчен, а последствия она будет разгребать ещё очень долго. Бора курит, судорожно выдыхая дым, понемногу туман вокруг радужек рассеивается. Спустя несколько минут к ней подходит Минджи, ведя за собой неизменную компанию, с одним исключением — Шиён по-прежнему не видно. Бора облегченно вздыхает. — Поехали к тебе, — опьяневшая Минджи крепко держит Бору за предплечье, кидая Мингю просьбу вызвать такси. — Мне не хочется заканчивать ночь. Тем более! В отель возвращаться как-то печальненько. Бора категорически против тащить в свою квартиру пьяных людей, которым хочется ещё выпить и повеселиться, но она слишком вымоталась, чтобы искать хорошую причину для отказа. За спиной Минджи маячит потерянный Марк, его уши горят красным в полутьме, и сам он ёжится в шерстяном пальто, делаясь невидимым. Ему стыдно — а Бора заебалась. Очень изматывает каждую секунду каждого дня разрываться от противоречивых чувств, при этом стараясь общаться с людьми, как обычно. Но после неудавшегося поцелуя — как обычно общаться с Марком не получится. Им придется поговорить. И Боре заранее неприятно и лениво. Минджи, придерживая сонную Юхён, выпившую слишком много, наперебой болтает про разномастную чепуху. Мингю сонливо моргает, высматривая такси, Бора мрачно молчит, Марк хранит смущённую тишину. Толпа спускается с улицы, гремят банками, кричат поздравления, разбредаются в бары и лав-отели. В какой-то момент Минджи, подобравшись, вытягивает шею и очень обеспокоенно оглядывается по сторонам, тревожа задремавшую на её плече Юхён. — Где Шиён? — спрашивает она. Бору пробирает мерзкими мурашками. — Ушла куда-то, — едва волоча языком, отвечает Мингю. — Ещё до конца салюта. — Куда ушла? — Не знаю. — Плохо, — вздыхает Минджи. — Она выпила и могла потеряться, пошлите… — Мы не будем её искать, — голос Боры зазвучал чересчур грубо и резко. — Она не маленькая, чтобы с ней носиться. Если Шиён захотела испариться, оставив всех, то не потому, что затерялась в толпе из-за шампанского, а потому — что захотела уйти. Тратить время на её поиски бессмысленно. — Бора, не надо так, — недовольно бормочет Минджи. Она слишком пьяна, чтобы стать грозной и отчитать. Или Бора слишком пьяна — чтобы на неё сработал тот самый назидательный тон. — Если ты на неё зла, это не повод кидать человека в такой толпе! Это может быть опасно. Громко цокнув языком, Бора нарочито демонстративно отворачивается, отчего Минджи недовольно, раздосадовано вздыхает, ничего более не говоря. — Почему сонбэ на неё зла? — внезапно нервную тишину нарушает робкий голос Марка. — Кто бы знал! — Минджи вскидывает руками, из-за чего Юхён соскальзывает с плеча, охает, почти падая, и Минджи ловко ловит её в объятиях, придерживая и помогая стоять Бора направляет раздражённый взгляд то на Минджи с Юхён, наблюдая, как мило они обнимаются и вот совсем одна из них не страдает больше шести лет безответной любовью, трусливо радуясь любому краткому моменту вместе, то поглядывает на Марка, такого обеспокоенного и виноватого, что хочется закричать. Нервы у Боры на пределе, и одно сплошное чудо сдерживает её от вспыльчивого поведения. Она вновь отворачивается, глубже засунув в карманы пальто ладони, и почти хочет вновь закурить, но голова без того чертовски кружится, а привкус табака на кончике языка вызывает тошнотворные позывы в желудке. Бора давно не напивалась до такого состояния: когда её колотит из стороны в сторону, когда чужое присутствия бесит до красного мерцания под веками, когда ей не хочется слезливо зализывать горе, а хочется хорошенько приложится кулаком к чьему-нибудь лицу. Желательно, чтобы лицо это было одной безбожно красивой девушки. Минджи выуживает из кармана телефон. Несколько секунд. И она встревоженно, второпях спрашивает, приложив телефон к уху: — Ты где? И Бора понимает, что Минджи говорит с Шиён. Тревожное чувство пылает меж рёбер. Так чуждо осознавать, что кто-то в считанных метрах может запросто набрать номер Шиён и позвонить, не испытывая сложностей. — Зачем ушла? — горестно вздыхает Минджи. — Не могла предупредить? Понятно. Хорошо. Ла-адно. Бора думает о том, что за всю ночь единственной, кому Шиён сказала хоть что-то, — была Минджи. Не то чтобы её это задевает, но становится неприятно. Такси приезжает, и Бора раньше всех, путаясь в слабых ногах, забирается на пассажирское сидение, только бы отгородиться от остальных. Те «остальные», которые, по-хорошему, ей близкие люди, комкаются в лихорадочный клубок, едва помещаясь на задних сидениях. Через зеркало Бора видит, как Юхён буквально лежит на Минджи, обхватив поперёк талии, и ей отчего-то становится так больно и тоскливо. Юбин не посчитала нужным прийти, Юхён дала слабину, беззастенчиво выпрашивая от Минджи касаний, чтобы наутро сожалеть и горевать, и Бора с Шиён — между которыми ширится и кровит тотальный пиздец, по-глупости кем-то названный «сложными отношениями». Шиён вовсе ушла. Видимо, её попытка отгородиться от происходящего нахальным игнорированием не сработала. И Бора, сама того не желая, думает, в каком состоянии Шиён, после всего, после слов, после ругани, после касаний, после, после… Такси подъезжает к дому, снегопад усилился, небо затянулось дымными, чёрными тучами, закрывая луну, и когда Бора, продрогшая из-за пронзительного холода, исходящего откуда-то из груди, устало выбирается из такси, кое-как непослушными руками хватаясь за дверцу, она даёт то самое лживое новогоднее обещание, что в следующем, уже настоящем, году — «никогда не…». Мингю на широких плечах и сильных руках выносит из машины уснувшую Юхён, следом плетётся Минджи, а последним, сгорбившись, выходит Марк, и Бора взаправду удивлена, что он по-прежнему здесь. Всучив Минджи ключи от квартиры, чтобы они поскорее уложили Юхён спать, Бора дожидается, когда на ночной улице не останется никого, кроме раздражающей неловкости, повисшей в воздухе. Марк подходит ближе, когда спины друзей скрываются за подъездной дверью. — Сонбэ, — неуверенно начинает он. — Тебе разве не пора домой? — Бора, очень уставшая, измотанная, побитая эмоциями, нечаянно не сдерживает кошмарное раздражение. Марк от её тона зашугано дёргается, делая два шага назад. — Мне бы хотелось извиниться, — поспешно лепечет Марк. — Я поддался моменту и жалею, что не спросил разрешения. Сонбэ, мне очень жаль, что я вас обидел. — Я не обижаюсь, — её просто всё это очень достало, — всё нормально, не переживай. И, слушай, я сейчас правда не в настроении, чтобы начинать серьёзный разговор. Поговорим потом, ладно? Марк в сомнениях жуёт нижнюю губу, глядит так жалостливо, упрашивая, он пьяный и разрумяненный, чем-то трогательный, но Бору ничуть не цепляет его вид, ей наоборот — противно. Будто до попытки поцеловать под новогодним салютом она неосознанно давала этим нездоровым отношениям призрачный шанс, надеясь, что, как в сказке, осознает, забудет про безумные, болезненные чувства к девушке-катастрофе, чтобы спокойно и скучно-тихо жить с кем-то, кто смотрит на неё безобразно влюблёнными глазами. И… Нет. Бора словно была рождена, чтобы любить одну только Шиён. Это чувство предназначенности липко комкается в груди, давит, мешая дышать. Чувство такое явное и обстоятельное, что Бора не может даже на мгновение представить рядом с собой кого-то другого. Остатки трезвости и сломленной гордости, противясь, шумно вопят, потому что Бора, скорее всего, навсегда останется одна, чем рядом с ней. И Боре кошмарно страшно. Не просто тоска по ушедшему — настоящий апокалипсис, и в своих разрушенных чувствах она осталась, посреди умершего и опустошённого города, с одной Шиён, но даже так они не могут быть вместе. Марк неопределённо кивает, и Бора напоследок говорит: — Пока, спасибо за сегодня, — обычное проявление вежливости. И Марк хмурится, топчется на месте, кидая взгляды исподлобья. Ему явно хочется поговорить ещё, выяснить, выговориться, он пьян и оттого нетерпелив, немного на взводе. Но Боре по-прежнему неописуемо плохо, ленно, вымотано, она игнорирует чужой просящий взгляд, разворачивается и уходит. По пути закуривает, спешно тянет дым, выбрасывая недокуренную сигарету в мусорку. Между лопаток жжётся упрямый взгляд. Бора не оборачивается, чтобы последний раз взглянуть, ради той же треклятой вежливости улыбнуться, чтобы сбавить накал, и заходит в подъезд, отрезая тяжёлой, металлической дверью по-настоящему хуёвый день. Скорее всего, Юхён уже спит на её кровати, возможно, Минджи вместе с Мингю нашли бутылки пива в холодильнике, продолжая эту отвратительно долгую ночь, и — точно, определённо, невыносимо предрешено и по-новогоднему судьбоносно — Поднявшись на последний этаж, перед помутнённым взглядом вырисовывает высокая фигура застывшей посреди лестничной клетки Шиён. У неё отрешённое лицо, лохматые волосы, торчащие во все стороны, аляповатая красная шуба, от которой рябит в радужках, и смятение в острых глазах — когда она, судорожно повернувшись, ненароком цепляет тревожным взглядом Бору. С Боры мигом сходит цунами, кружась вокруг затылка, солёная вода забирается в лёгкие, не позволяя сделать вдох. И она чувствует, как подплывает к берегу, хватаясь об волны мокрыми ладонями, чтобы выплыть, посмотреть, ощутить. Бора видит Шиён, и её накрывает неясным облегчением, а мучавшая тревога испаряется, оставив после себя лишь тихий писк в ушах. Бора забывает, что нужно зайти в квартиру, застыв под подъездными лампами. Она пялится на Шиён, и Шиён пялится в ответ, жадно впитывая чужой образ. Бора с каким-то задушенным смирением осознаёт, как успела по ней соскучиться. Они были всю ночь близко друг к другу, но Шиён игнорировала её, не обращая внимания, а теперь смотрит, вплотную, беззастенчиво, и Бора под её потухшими и грустными глазами хочет стоять до конца времен. Никто ничего не говорит. Безмолвие понемногу сводит с ума, в груди зачем-то начинает болезненно ныть. Боре невыносимо просто смотреть на Шиён, без возможности сделать хоть что-то. У Боры нет права — и смелости. Поэтому, ещё раз осмотрев чуть сгорбленную фигуру, будто под тяжестью печальных эмоций, Бора двигается с места, с кошмарным усилием передвигая одеревеневшие ноги. Она проходит мимо Шиён на таком расстоянии, что почти смехотворно. Бора боится тронуть воздух, пахнущий её духами. Когда они ровняются, Шиён ломано и резко делает шаг вперёд. — Бора, мне нужно тебе кое-что сказать, — тихо, но настойчиво говорит Шиён. Бора усмехается, не дрогнув, когда Шиён приближается. — Теперь ты разговариваешь? Твой обет молчания закончился? Несдержанная грубость вырывается безотчётно — Бора пьяна, взбудоражена, взволнованна, потому ей легче сказать Шиён что-то неприятное, чем, признавшись, сломанным голосом выпросить подойти ещё ближе и крепко обнять. Шиён вздыхает, нервно облизнув губы, и делает ещё один шаг — теперь между ними меньше метра и наполненная напряжением атмосфера. — Мне невыносимо видеть тебя рядом с кем-то, — болезненным признанием звучит от Шиён. — Ты была права, я ревновала. Я чувствую себя странно и неправильно, ведь никаких причин болеть сердцу, но всё равно… Это невыносимо. Бора замыкается, как перегоревшие провода, и не понимает, как на такое — отвечать. Шиён редко говорит вспыльчиво, на эмоциях, предпочитая старательно обдумать, выждать, подобрать слова, и теперь она уверенной, но грустной, стоит перед Борой, сжимаясь от пришедшего ей мучительного осознания. Она взаправду долго думала об этом. И она взаправду переживает, что им теперь со всем этим, блять, делать. — Зачем ты говоришь мне это? — от ног до головы поднимается мелкая, противная дрожь. — Зачем! Я только… Я только начала свыкаться с мыслью, что мои чувства — односторонние. У меня почти получилось смириться и отпустить тебя! — Было бы нечестно молчать, — Шиён кусает изнутри щёку и жмётся лицом в ворох пушистой ткани шубы. Ей боязно и больно. Во всем этом вихре вспыхнувших заново чувств, они обе — хрупкие и разбитые, подвластные ироничным проделкам судьбы. — И чего ты хочешь? — Бора понемногу закипает, злится на Шиён, спрятавшую лицо, на себя, слишком слабую для того, что должно было умереть пять лет назад. — Многого, — хрипло бормочет Шиён, — слишком много всего, чего я хочу с тобой. — Блять, — взвывает Бора. — И что делать мне от твоего «многого»? — Я не знаю! — вскрикнув, Шиён выпрямляется. У неё красные веки и красные глаза, дрожащие губы, очень испуганный взгляд. Если Бора прямо сейчас кошмарно злится от чужой неопределённости, Шиён — от чувств нешуточно напугана, будто ей никак, никак не разобрать, чего отчаянно желает глупое сердце. Будто она хорошо понимает, чего хочет на самом деле, но ей так одурение чуждо и неправильно, каким сумбуром наполнена голова, что никак не разрешит треклятую дилемму. Возможно, она всё ещё сомневается в Боре. И Бора в себе не уверена тоже — последнюю неделю она настойчиво убеждала себя, что нет даже мизерного шанса быть с Шиён, и теперь, и теперь… Всё поменялось. Бора — не готова. У неё в голове решения делают сальто, переобуваясь в воздухе, и кошмарный цирк начинается внутри. Бора чувствует, как превращается в клоуна, который танцевал и игриво кидал мячики перед хмурой Шиён, рассыпаясь на кошмарно стыдливые признания, чтобы, получив отказ и в клочья растерзанное сердце, спотыкаясь, вновь бежать к ней с чёртовыми мячиками. Бора правда старается успокоиться. Не поддаться сиюминутным эмоциям. Будучи нетрезвой и пережившей паническую атаку, а так же неприятную попытку её поцеловать, Бора — держится за тонюсенькую ниточку, чтобы не сорваться и не сделать что-то омерзительно тупое. Шиён ей открылась. Шиён, боясь, призналась. У неё хватило смелости — сказать в лицо, даже после того, как они поссорились и весь вечер сидели в тревожном напряжении. Бора не заслуживает во всей сложившейся ситуации переживать лишь за своё повреждённое эго. Как и Шиён не заслуживает её гнева. Замершее меж ними молчание прерывается очередным звуком шаркающих, неторопливых шагов Шиён. Она подходит так близко, что Бора больше не может не замечать вкусного запаха её духов. — Мне не хватает тебя в моей жизни, — затаённо шепчет она севшим голосом. — Но это не значит, что буду требовать сойтись, если ты не хочешь. Я лишь… Не могу больше скрывать — это. Дрожащими и ледяными ладонями Шиён осторожно берёт точно такие же дрожащие, но намокшие ладони Боры, сжимая с таким отчаянием, что замирает в груди смятённое сердце. Меж рёбер растекается нещадное тепло, волнение и щекотное, трепетное, нечто схожее с избитым «я люблю тебя». Бора всматривается в потемневшие глаза Шиён, считая галактики на дне зрачков, заместо находя знакомые точки родинок и бледные шрамы. Она, дожидаясь ответа, с опаской вглядывается в Бору, и кажется невозможно своей. Её опасная красота, её мягкие черты лица, её тёплые, испуганные глаза, она настолько родная — что Бора почти не выдерживает. Она гладит костяшки дрожащей руки, раздумывая над словами. Но слов нет. Шиён напротив. Шиён безбожно прелестная, открытая для неё, честная и взволнованная. Рядом лишь потому, что — хочет. И всё, что Бора может и должна сделать, это потянуть её за обе руки, потянуться наверх — на ней точно такие же высокий ботинки, потому их рост ничуть не ровняется — и ударить поцелуем по её губам. Застигнутая врасплох Шиён громко выдыхает в рот Боры сбивчивое: — Не целуй меня ничего не сказав. — Я уже всё тебе сказала, — Бора забрасывает руки на плечи Шиён, обхватывая замком и замыкая вокруг затылка, требовательно прижимая голову пониже. — А теперь заткнись и поцелуй меня. Шиён послушно следует за просьбой, сухими, но горячими губами мажет по губам Боры, смазывая красную помаду. Её тяжёлые руки накрывают спину, чтобы крепко сжать в удушливых объятиях, суетливо, напористо, до хруста костей, прижимая к себе до того тесно, будто страшась потерять. В её жадных поцелуях отчётливо читается слезное «я так, так, так по тебе скучала». И тут, под светом ярких подъездных ламп, Шиён отдаёт Боре каждый кусочек души, которые забрала, отдаёт даже те, которые принадлежат ей, она вся — отдаётся Боре. Она целует отчаянно, надрывно, упоённо, влажно, голодно, кусается, едва не до крови, понемногу толкая Бору вперёд, вперёд, и прекращает — когда вжимает её в холодную бежевую стену, нависая сверху. Бора глубоко вдыхает её запах, горячим языком слизывая её горькую помаду и размазывая по её губам свою. Шиён полустоном дышит в поцелуе, почти хныча. Она пылает, и Бору хватает безбожным жаром, скапливаясь меж напряжённых ног. Контраст горячих губ и холодных рук, когда Шиён торопливо и бездумно забирается под платье, скомкав подол у бёдер, выбивает из горла сладкий, влажный стон. Шиён чертыхается, целует глубоко, чувственно, трогая всей ладонью обнажённый живот. Бора теряет голову. Она готова отдаться бывшей девушке прямиком на лестничной площадке, раздеться, сбросив платье, разорвать колготки, лишь бы ощутить её пальцы всюду. Но Шиён очень хорошо целуется, очень хорошо трогает, очень приятно прижимает к стене, стараясь объять всю Бору за секунду лихорадочными касаниями, у неё вкусное дыхание, чертовски вкусные губы, и она вся — такая безбожно невероятная, что Бора готова кончить только от факта, что именно Шиён прямо сейчас прижимает её всем телом. — Если я… — её дыхание с хрипом, говорит она с трудном, обрываясь, судорожно сглатывая, влюблённо смотря на Бору, раскрасневшаяся и с блестящими, красными от помады и укусов губами, — если я потащу тебя к себе, ты согласишься? Бора готова уйти куда угодно, если с Шиён. Особенно, когда она возбуждена и возбуждение мучительно грохочет отовсюду, больно отдаваясь пульсацией внизу. Она вслепую находит приоткрытые и такие спело-клубничные губы, чтобы прошептать меж громких, постыдно мокрых поцелуев сорванное: — Отведи меня к себе и трахни. Бора беспечно отдаётся желанию, что по-глупому опрометчиво, но, блять, пошло оно всё нахуй, они с Шиён взрослые люди и могут заняться сексом, какими бы сложными не были их отношения. И Бора планирует тоже пойти — на губы, руки, пальцы её восхитительно, демонически сексуальной бывшей. От Шиён раздаётся сдавленный, животный рык, с которым она наваливается плотнее, ближе, до нехватки воздуха, её холодные ладони ползут выше под задранное платье, нащупывая рёбра. Бора в диком восторге от её несдержанных касаний и поцелуев. Слишком приятно знать, что именно из-за неё вся сдержанная и отстранённая Шиён срывается на звериные звуки, страдая, мучаясь, желая и получая. Шиён тянет Бору за поясницу, царапая ногтями спину, и Бора податливо выгибается вслед за руками, отрываясь от стены. Шиён её целует, целует и снова целует, громко чиркая пальцами по ткани колготок — наверняка остались стрелки. Будь её воля, она бы тут же разорвала несчастное платье, только бы прикоснуться к горячему телу без помех. Для начала нужно забраться в квартиру, скрываясь от взглядов соседей, но Шиён тяжело удержаться, и от её нетерпеливости ноют зацелованные губы. Боре наплевать, как она выглядит со стороны, полуголая, со снятым наполовину платьем, и наплевать на то, что на губах расцветают от всё той же несдержанности засосы, которые никак не получится скрыть помадой. Бора хочет Шиён, а Шиён — как оказалось — хочет Бору, и нет ничего важнее открывшегося в первые часы нового года откровения. Пьяной и спутанной походкой они кое-как доходят до двери в квартиру. Бора путает ладонь в цветных волосах, Шиён утыкается носом в щёку, тяжело дыша, шумно шарит в кармане шубы, выискивая ключи, и Бора находит её губы по наитию вновь — чтобы втянуть в яростный поцелуй, будто они сражаются, бьются, выражая всю причинённую друг другу боль. Шиён что-то шепчет, Бора сильно кусает её за нижнюю губу, слыша сдавленное шипение. В её вымазанные красным губы Бора улыбается, тихонько смеясь. — И тебе даже не противен запах сигарет, — издеваясь, мурлычет Бора. Шиён хрипло смеётся. — Потерплю, — бархатным, севшим, осенне-зимним, тёпло-ледяным голосом отвечает она и как-то очень резво, смело, скорее всего, в отместку — просовывает руку меж чужих бёдер. — Блять, — стоном молит Бора. — У тебя нет совести. Подтянувшись, она больно кусает поцелуем Шиён, её наглую руку откидывает подальше, вышёптывая настойчивое: — Прежде чем лезть мне в трусы, сначала положи на кровать. Шиён повторно смеётся, но возбуждённо и слабо, смех касается вибрацией губ, растекается по нёбу, и Бора плавится от звука её красивого смеха, от её вкусных поцелуев, от — неё. Как Бора выживала пять лет без этой чудной, прекрасной, невозможно родной девушки, из-за которой каждая чёртова клеточка трепещущего тела взрывается на миллионы хаотичных атомов. Закрыв глаза, Бора доверчиво отдаётся Шиён, следуя за её руками, отвечая движениям её губ, отзеркаливая её затруднённое дыхание. Вместо тишины в ушах сплошной шум пульса, схожий с шумом громадных волн, вокруг испаряется всё, кроме высокой девушки напротив, пахнущей осенью, мускатным орехом и свежими духами. Горько-пряно, сладко и как океан. Бора готовится оставшуюся ночь слепо следовать за Шиён, не отходя ни на сантиметр. И когда, и когда — Шиён находит ключи, немного отстраняется, не забыв оставить долгий, вдумчивый поцелуй, посмотреть точно так же долго и вдумчиво, так открыто, честно, по-прежнему беспечно влюбленно… Её внезапным и сильным ударом откидывают к бежевой стене. Шиён отлетает, покачиваясь, и Бора не сразу понимает, что происходит. Лишь через три секунды туманная дымка рассеивается, резко выдёргивая из возбуждения, поселяя кошмарную тревогу и злость. И, пока Бора, слабо соображая, оценивает ситуацию, смотря на появившегося из ниоткуда Марка, с сжатыми в кулаки руками, с выступившими желваками на лице, с налитыми яростью почерневшими глазами — отошедшая от шока Шиён, с бешеной ненавистью и злостью на лице, проворно и с грацией кошки возвращает Марку сильный, хлёсткий удар, впечатав костяшки в скулу. Марк не успевает увернуться, только вскрикивает. Бора срывается с места в тот момент, когда те двое сцепляются в настоящей и пугающей драке. Перед замыленным паникой взором мелькает кровь на лице, Бора не понимает, на чьем именно. Звучат удары и хрипы. Оттеснив друг друга к противоположной стене, Марк умудряется схватить Шиён за плечо, и Шиён — откуда она вообще научилась драться — сгибает правую руку в локте, с размаха ударяя Марку в сгиб шеи. Шиён вырывается из хватки. Гулко дышит. Бора уже за их спинами, ещё несколько шагов, у неё онемел язык, она чувствует себя, как в дерьмовом артхаусе, и ей до безумия страшно. Бора не успевает сделать хоть что-то — как Марк замахивается, целясь в Шиён. Звучит глухой звук удара. Шиён падает на холодный подъездный пол, стукнувшись головой об стену, и остаётся там, внизу, безвольно и избитой. Марк подходит ближе, хочет ударить снова — и Бора, блять, наконец-то, возвращает способность говорить. Она испуганной, тревожной, кошмарно злой вклинивается между ними, ограждая упавшую Шиён от свихнувшегося Марка. Бора кричит, никак не стараясь скрыть бешеную ярость: — Прекрати! И, как по команде, Марк останавливается, застывая, вжимаясь в пол. Он выглядит мрачным, потерянным, его трясёт, лицо — в крови, опухшее, в красных пятнах свежих синяков. Боре ничуть его не жаль. Она едва сдерживается, чтобы не ударить его самой. — Даю тебе две секунды, чтобы съебаться, или я сама спущу тебя по лестнице, — на повышенных тонах чеканит Бора. Побитое лицо Марка приобретает виноватое и недоумённое выражение. Он суетливо бегает влажными глазами по Боре, кидает взгляды за плечо, там, где, возможно, без сознания валяется Шиён, и переводит вниз, на свои всё ещё сжатые в кулаки ладони. Бора из-за реакции на мгновение теряется. Она свято была уверена, что Марк адекватный и добрый, и чтобы он кинулся кого-то бить из-за припадка ревности? Бора не может поверить, что происходящее сейчас — происходит взаправду. Шиён подралась с Марком! Они буквально набили друг другу лица. И Боре ни черта не смешно, пусть это всё опять — как сцена из тупой романтической комедии. — Сонбэ, — дрожащим, тихеньким голосом блеет Марк, он вытирает кровь из носа, шмыгает им же, носом, и добавляет, неуверенно, за секунду став слабым: — Я подумал, вы в опасности. У Боры щёлкает в голове, как будто над макушкой появилась лампочка. — Ой, бля-я-ять, — отчаянно тянет она последнее слово, смыкая пальцы вокруг переносицы. Даже Марка не видя — она ощущает его настойчиво-виноватый взгляд. — Ты вечно в своих «я думал» проёбываешься. Бора на него злится, но не может его винить — потому что со стороны, возможно, всё выглядело очень плохо, особенно со стороны Марка, который Шиён знал лишь после одного неудачного вечера, где она была отстранённой, пугающей и нелюдимой. Поэтому Бора лишь в своём неудержимом гневе сверлит дрожащего парня взглядом, не чувствуя сожаления от его синяков-ссадин, однако ощущая небольшой налёт злосчастной вины. Позади раздаётся приглушённое, болезненное мычание, шуршание одежды по полу. Бора не оборачивается на Шиён — пусть безбожно сильно хочет, — потому что иначе прямо сейчас Марка убьёт. Зайдёт в квартиру, найдёт нож, попросит накаченного Мингю избавиться от тела… Сначала Бора его выпроводит и только лишь потом отдаст каждую крупицу внимания Шиён. И потом, остыв, Бора, возможно, найдёт силы поговорить с парнем нормально. Марк испуганно таращится на Бору, беспомощно, паникуя, совсем растерянно, сокрушённо. Наверняка он не смог уехать, переживая, как потихоньку рушатся их отношения, наверняка хотел извиниться, поговорить искренне и серьёзно, взобрался по лестнице и увидел — как девушку, которая ему нравится, прижимает к стене девушка, которая выглядит, как синоним опасности, не сдержался, не подумал, рванул… Бора понимает, но понимание не смывает нужду ему в отместку набить лицо сильнее. Незачем было сразу пускать в ход кулаки. — Иди, — приказным ледяным тоном говорит Бора. Марк ещё раз виновато вздрагивает, опускает голову, морщится от боли, трогает щёку, трясётся, нервно сглатывая слюну и, поняв, что никаких оправданий не будет достаточно, пристыженно уносится вниз, громко топая по лестнице. Бора несколько долгих, шумных от звука собственного пульса секунд смотрит вслед широкой спине. Убедившись, что он окончательно ушёл, — на пятках молниеносно разворачивается назад. Её тут же встречает поднятый наверх взгляд. Шиён, развалившись на полу, будто её не свалили ударом, а будто она сама приняла решение полежать, опирается об стену плечами и выглядит при этом — до того безумно-встревоженной, гневной и недовольной, что у Боры сушит во рту. Красная шуба сползла по плечам, несколько пуговиц на рубашке выскользнули из зазоров, открывая вид на гладкую медовую кожу, а растрёпанные выцветшие волосы хаотично падают на лоб. У Шиён на скуле и подбородке цветёт синяк, из нижней губы сочится кровь, она щурится, как сонная кошка, и её состояние, как напитанный электричеством воздух перед грозой. Она не бушует, не трясётся из-за пережитой драки, она как-то лениво вперивается в Бору сердито и обиженно. Выжидая намеренно время, чтобы Бора во всей красе рассмотрела её побитое лицо. И Бора рассматривает, кусает изнутри щёку, желая каждую рану на её красивом лице забрать себе. — Я помогу тебе встать, — слабым голосом шепчет Бора и подходит ближе, наклоняясь. Шиён покорно и молча тянется вперёд, к протянутой дрожащей руке, продолжая осуждающе смотреть в глаза. Бора хватает её ладонь, крепит сильную хватку, и чуть не падает вслед за Шиён, когда она поднимается, используя чужую руку, как спасательную верёвку. Неуклюже Шиён встаёт. Бора замечает, что кожа на её костяшках содрана. — Извини за это, — не сдержавшись, сокрушённо шепчет она. Бора опускает голову, осматривая их скрепленные руки, нечаянно испачкавшись кровью. Ей становится слишком стыдно смотреть Шиён в глаза. — Ты разве виновата? — хмыкает Шиён и оставляет на лбу Боры сухой поцелуй. Она перехватывает её ладонь в свою, переплетает пальцы, её кожа непривычно тёплая, почти обжигающая, и от неё слабо пахнет кровью. — Ты смотришь на меня так, будто это я устроила. — Ну, — Шиён негромко смеётся, — отчасти — да. Заварила вокруг себя телешоу, толком не разобравшись в чувствах. Бора вздыхает, почти хныча, и едва не подаётся желанию поцеловать Шиён. Она смотрит на побитые мягкие руки, на линии татуировок, на подстриженные ровные ногти, пропустив момент, когда Шиён, со всё тем же негромким, очаровательным смехом наклоняется, шумно, до мурашек, целуя в щёку. — Не загоняйся, — просит она, — это даже в чём-то забавно, что я подралась из-за тебя. — Да иди ты, — фыркнув, Бора смеётся тоже, неуверенно и ломко. Шиён гладит большим пальцем тыльную сторону руки. Они касаются друг друга непринуждённо и просто, так обыденно, но по-особенному трепетно, жаждущие, изголодавшиеся. И Шиён очень близко, рядом, стоит возле Боры, после драки, терпя сильную боль во всём теле, но всё равно нежно смеётся и ласково целует. Не совсем похоже на правду. Но Бора согласна остаться во сне, если с ней. Собравшись, Бора прекращает момент слабости, вспомнив, кому взаправду нужна поддержка и помощь. — Пойдём. Тебя нужно обработать, — Бора не отпускает её руку и ведёт к квартире. — Твой парень что, заразен, раз меня нужно обработать? — шутит она, на ходу доставая ключи. — Он не мой парень! — Бора возмущённо кричит. — Прекращай так говорить. — Тебе это настолько не нравится? — Да. Шиён копошится ключами в замочной скважине, и Бора замечает на её побитом лице хитрую усмешку. Она закатывает глаза, игриво толкнув её в плечо. Шиён ойкает. — Меня только что избили! — она драматично округляет глаза. Дверь открывается. Бора застывает, не спеша заходить внутрь. Схватив двумя пальцами мягкую шубу у предплечья, Бора не пускает Шиён зайти, чтобы, дождавшись, когда она посмотрит, твёрдо сказать: — Он не мой парень. Мне нужна только ты. У Шиён покрасневшее от ударов лицо — но всё равно заметно, как смущённый румянец тронул её скулы. Очаровательно растянув разбитые губы в милейшей улыбке, Шиён кивает в сторону открытой квартиры. — Хорошо. Я поняла. Давай зайдём. Потому что уже чудо, что никто не сбежался на шум. У Шиён чересчур радостная походка для той, кому несколько раз по лицу ударили кулаком. Бора забирается в темноту вслед за ней, ощущая небольшое волнение, переступая порог её квартиры. Тут же всё тело окутывает запах, который она уже чуяла с ткани пальто. Шиён вслепую щёлкает выключателем и по помещению растекается яркий свет, позволяя изучить каждый предмет в чужом доме. Пока Шиён небрежно стаскивает шубу с плеч, бросая на кухонную тумбочку, Бора с любопытством осматривается вокруг, запоминая каждую деталь чужого дома. Квартира меньше собственной, всюду ожидаемый беспорядок, невымытые кружки из-под кофе на столе, разбросанные тетрадные листы, оставленная после сборов на встречу косметика, открытое нараспашку окно, сухой зимний ветер раздувает шторы. Не видно ни одного дивана или кресла: вместо них на пол сброшено три кресла-мешка синего цвета. В дальнем углу клубок спутанных проводов, синтезатор, на стене висит гитара, множество непонятных Боре панелей с кнопками, подключенных к ноутбуку. Очень волнительно. Бора одним шагом, переступив порог, ворвалась в жизнь Шиён. И ей здесь, посреди вычурных картин и разбросанной повсюду дорогой одежды, безумно знакомо и по родному привычно. — Приложи к синяку лёд, — командует Бора. — И достань аптечку. Шиён копошится в холодильнике. — Можно я сначала выпью? У меня стресс, — она выуживает банку пива. Приложив на секунду холодную банку к щеке, она спускает с губ томлённый вздох и с громким шипением открывает пиво, делая жадные глотки. Бора стоит на коврике, возле сброшенной обуви, возле аккуратно поставленной обуви другой, засматриваясь на длинную шею, на то, как красивые пальцы обхватили банку, на то, как мягкие губы касаются металлического края, на то, как бледные капли стекают по подбородку. Несмотря на холод в квартире — Боре становится жарко. Она поспешно моргает, уводит взгляд, только бы вернуть себе спокойствие. — У меня, кстати, нет аптечки, — между делом сообщает Шиён, поставив банку на стол и облизнув губы, собирая языком уроненные капли, и тут же болезненно шипит, нечаянно тронув рану. — Что? Как у тебя нет? Даже антисептика? — Я недавно переехала, — она безмятежно пожимает плечами. — Не успела ничего купить. Не требовалось. — Признаться, я не удивлена, — Бора закатывает глаза. — Достань лёд, приложи к синяку, а я схожу к себе за аптечкой. — Ты же вернёшься? — с надеждой спрашивает Шиён. И Бора не злится, что Шиён вновь в ней неуверенная, что сомневается, даже после всех поцелуев, касаний, а самое главное всех тех искренних и стыдливых признаний. Потому что на лице Шиён никакого отблеска страха быть брошенной, лишь самое обыкновенное человеческое: нежелание отпускать куда-либо ту, которую только что заново обрела. — Я вернусь, — в её обещании намного больше смысла, чем обыденное заверение возвратиться в квартиру спустя минуты с аптечкой в руках. Шиён улыбается. Такая неотразимая и чарующая, совсем внеземная, совершенно прекрасная, и улыбка на её покрытых кровью губах кажется невозможно светлой и самой тёплой, отапливая планету в середине зимы. — Улыбайся почаще, — просит она, сорвавшись на отчаянную мольбу. — Внезапно, — и её смех точно такой же — обжигающе летний. — Скучала по моей улыбке? — Ты не представляешь насколько. Оставив приятную недосказанность, Бора спешно выбегает из квартиры, потому что уйти, даже если ненадолго, с каждой секундой всё тяжелее. Радостно и тепло, совсем глупо окрылённо, непривычно спокойно, океан не бьёт волнами, океан, получив травмы, согревает забытой любовью. Дверь в квартиру не закрыта на замок. Бора заходит, сразу замечая Мингю, мирно сопящего на диване со скинутыми на пол руками. Она осматривается по сторонам, и из ванны выходит Минджи с мокрыми волосами и обёрнутая в полотенце. — Решила принять душ? — Я слишком много выпила, — отвечает Минджи, придерживая край полотенца. Она хмурится, с безмолвным удивлением оценивая смазанную помаду на губах Боры. — У тебя есть одежда, чтобы мне одолжить? За долгие годы дружбы Бора привыкла к непосредственности Минджи. Пусть они продолжительное время близко не общаются, для неё вполне нормально — принять душ в чужой квартире, зачем-то не уезжая в отель. — Бери, что понравится, — бросает ей Бора и уходит искать аптечку. — Спасибо. Юхён спит в комнате. Ты же не против, что мы все у тебя остались? — У меня есть выбор? — шутит Бора. — Двое из трёх настолько напились, что сразу вырубились. — Да, — Минджи мягко смеётся. Небольшую коробочку со всем нужным Бора хранит на кухне, на верхней полке, и когда Минджи проскальзывает рядом, зацепляя плечом, она лезет в холодильник, радостно обнаруживая пиво. Бора ничего ей не говорит, забирает аптечку и идёт к выходу. — Ты куда? — останавливает Минджи. Бора оборачивается, наблюдая, как Минджи, точно, как Шиён парой минут назад, открывает банку, жадно выпивая половину. Её вопросительный взгляд прочно вцепляется в Бору. — Не важно. — Кто-то поранился? Я слышала странные звуки, пока была в душе, думала, показалось. Что случилось? После душа она протрезвела, настолько, чтобы подметить тщательно скрываемую Борой взволнованность, рассмотреть лёгкий тремор рук и резкость движений. Минджи та, кто ни за что не оставит вопрос не отвеченным. У Боры аптечка, она уходит, весь вечер они с Шиён вели себя странно… Всё это крутится в голове Минджи. И если ей не объяснить, она настойчиво последует за Борой, полуголой, в одном полотенце, чтобы убедиться, что никому не угрожает опасность. Бора с лёгкостью и налётом неуместного веселья говорит: — Марк подумал, что Шиён хотела меня изнасиловать, поэтому ударил её, а Шиён не хотела меня насиловать, поэтому ударила его тоже. Минджи застывает с банкой пива в руках, глядя на Бору с комично испуганным и удивлённым выражением лица. Её брови ползут вверх, рот приоткрыт. Она прикладывается к банке, выпивает. Вдыхает. Выдыхает. Недоверчиво таращится. — Ты же шутишь? — она криво улыбается, надеясь, что вслед её вопросу последует смех. — Не шучу. — Не шутишь… А… Как? — её понемногу хватает тревожное волнение. — Бора, вы даже теперь с Шиён сводите меня с ума. Я ожидала чего-то, но не этого. Её избили? Она в порядке? Мне нужно… — Минджи, я справлюсь, не лезь, пожалуйста. — Справишься? — тон голоса скептический и недовольный. Почти угрожающий. — Твой парень избил мою лучшую подругу! — Он не мой парень! — Боре кошмарно надоело говорить это, и из-за её протестующего возмущения гнев Минджи затухает, не успев разгореться. — И я тоже переживаю за Шиён! Представляешь? Это наше с ней дело — и мы сами справимся. Повторяю, не лезь, пожалуйста. Минджи скручивает губы в недовольном смятении, однако — спасибо, блять, боже — не говорит ничего против, лишь глядит такими глазами, что Боре становится стыдно и злостно одновременно. — Хорошо, — сдавшись, сокрушённо шепчет Минджи. Она допивает пиво в банке, выбрасывает в мусорное ведро под раковиной, а не оставляет пустую банку на столе, и крепче перехватывает полотенце на груди, очень мрачно и задумчиво пялясь в одну точку. — Спасибо, — неискреннее и саркастично отвешивает Бора. — Вы просто жить друг без друга не можете, да? — тихо бормочет она. — Столько лет прошло, а вы всё про то же. На это Бора ничего не отвечает. Она на подобный выпад не найдёт ответа даже для себя, а открываться Минджи не хочется. Затягивается молчание. Бора отворачивается, подходит к двери, предупреждая, что закроет, показывая, где будут лежать ключи, и вырывается в подъезд, наконец-то начав нормально дышать. Поселяется желание покурить, чтобы укрепить шаткое спокойствие, но Бора не может больше терпеть — ей нужно к Шиён.