по ту сторону двери

Бора возвращается в квартиру Шиён с невыносимым трепещущим ощущением безумного «я уже затосковалась». Она второпях открывает дверь, переступает порог, обходя сброшенные чёрные ботинки, суетливым взглядом выискивая Шиён, — и находит, в одном из синих кресел. Запрокинув голову и приложив к лицу замороженный пакет с овощами, она утопает в бесформенной ткани, согнув ноги в коленях. Рубашка совсем раскрылась, позволяя увидеть край нижнего белья. Бора нечаянно замолчавшей воровато любуется Шиён, крепко сжимая аптечку в руках. Сердце громкое, во рту сухо, руки чешутся, хочется поближе и поцеловать. Вместо поцелуя, касаний, вместо того, чтобы несдержанно наброситься на чертовски красивую Шиён, Бора привлекает к себе внимание, прокашлявшись. Шиён шевелится в своём огромном кресле-мешке, шуршит, переворачивается, направляя на Бору подёрнутый странным весельем взгляд. — Привет, — её ленивая кошачья улыбка расплывается на побитом лице. У Шиён космическая способность выглядеть невинной и милой, когда она в распахнутой на три пуговицы рубашке, с раскинутыми в разные стороны ногами и таким вызывающим блеском в глазах, что можно кончиться. — Нельзя прикладывать просто замороженный пакет, — недовольно ворчит Бора. — Ты сделаешь только хуже. — Вау, я даже лёд неправильно к своему бедному лицу прикладываю, — она заливисто смеётся, безмятежная, расслабленная, и откидывается головой назад, выставляя перед взором медовую шею, острую челюсть и смятые у сгиба плеча выцветшие фиолетово-розовые волосы. Бора её не слушает, самостоятельно находит первое попавшееся полотенце и, забыв разуться, подходит к Шиён, выхватывая замороженные овощи. Шиён обращает на неё надутый, такой детско-обиженный взгляд. — У тебя случаем не сотрясение? — Бора заворачивает пакет в полотенце, протягивая Шиён. — Голова кружится? Тошнит? — Возможно, — усмехнувшись, она забирает лёд, кладёт на грудь, чтобы упасть лицом на пакет, продолжая смотреть на Бору карими, искрящими солнечным светом глазами. — У меня всё болит и ощущение, что я вылетела в космос, шумно в голове, а руки вялые. — Сходишь завтра в больницу, — Бора не спрашивает или просит, она ставит перед фактом. — Или завтра я потащу тебя в больницу. В любом случае — ты пойдёшь в больницу. — Знаешь, я почти забыла о том, какая у тебя назойливая забота. — Я тебе досаждаю? — Бора обижается. — Нет, — в уголках пухлых губ тенью рисуется озорная улыбка. — Я скучала по твоей назойливой заботе. Приходится прикусить губу, чтобы не начать улыбаться, как идиотке. Бора хлопает Шиён по коленке — она вновь смеётся так легко, заразительно, наслаждаясь каждой секундой, — и отходит, принимаясь искать в аптечке нужные таблетки и мази. Бора чувствует чужой любопытный взгляд. Снизу вверх Шиён поглядывает за ней, за руками, утыкаясь щекой в пакет с овощами. За несколько прошедших минут синяки на её лице сформировались. Кровь на губе запеклась, смазалась с помадой, опухла. — У меня через два дня съемка, — начинает говорить Шиён, — интересно, они перенесут её или воспользуются всесильным фотошопом? — Через два дня узнаешь. Вставай и иди сюда. Нужно заняться твоими синяками, если хочешь поскорее вернуть своё красивое и бедное лицо в норму. — Моё лицо красивое? — ухмыляясь, спрашивает Шиён, будто совсем не знает ответа. Бора уже разложила антисептик, мазь, таблетки и ватные диски на кухонном столе, но не сняла обувь и пальто. — Сейчас или вообще? — с плохо скрытой издёвкой уточняет Бора. Её лицу можно посвятить скульптуру или, зачем мелочиться, открыть новое веяние в искусстве, в котором главное: показать её. Бора на грани, чтобы заняться этим самой, но её сердцу слишком плохо, когда приходится подолгу разглядывать красоту Шиён. — Бора, — с наигранным негодованием упрекает Шиён, — неужели тебя не возбуждает, что меня избили из-за тебя? Я уверена, что даже в синяках — я тебе ужасно сильно нравлюсь. — Тогда зачем спрашиваешь? — Хочу услышать от тебя. — Подойди сюда, чтобы я сказала. — Это манипуляция! — Вставай. — Голова закружится, если попытаюсь. Куда-то под рёбра колет приевшаяся вина. Шиён шутливая и весёлая, но это не значит, что с ней всё хорошо. Бора сгребает нужные лекарства и подходит сама. Поставив баночки-тюбики на пол, возле кресла, в опасной близости к коже Шиён и слишком близко под её прямым и настойчивым взглядом. Только теперь она додумывается снять пальто и разуться — приходится вновь вернутся к двери, оставить вещи, и вновь подойти в полулежащей Шиён, у которой настолько красноречивый взгляд, что становится жарко. Уже собираясь приступить к ранам, Бора, чертыхнувшись, вскакивает и идёт в ванную мыть руки. Шиён, наблюдая за ней, открыто смеётся. — Не суетись, — кричит ей Шиён, когда Бора скрывается за дверью и включает воду. — Я буду в порядке, честно. С вымытыми руками и ничуть не чистыми мыслями Бора возвращается окончательно, устало падая на колени сбоку от Шиён. И попадает в ловушку. На ней платье, не настолько короткое, чтобы задралось, но достаточно узкое, чтобы было неудобно и неловко сидеть вблизи, особенно после того, как другие руки задирали ткань и трогали под. Бора невовремя краснеет, упрямо отгоняя любые желание, связанные с не медицинским троганьем Шиён. Сначала очистить рану на губе. — Тебе стоит смыть косметику, — говорит Бора. — Я точно отрублюсь, если наклонюсь. — Знаю, — с досадой вздыхает она. — Придётся стирать участками? — О, ты опять побежишь в ванную? — её это взаправду забавляет. — Почему ты так веселишься? — Может быть иначе? — улыбка на губах, сердце Боры в смятении. — Ты рядом и заботишься обо мне. Не самая ли лучшая причина для веселья? Покрасневшая Бора бесформенно мычит и, вопреки словам Шиён, не уходит в ванную, а напитывает ватный диск антисептиком. Смоет помаду так. Забрав пакет с овощами, Бора откладывает его на пол. Она выпрямляется, чтобы дотянуться и не упасть. Не получится опереться для равновесия рукой об кресло — оно очень шаткое и мягкое, ко всему всё занято вялым высоким телом. Поэтому Бора, взвывая ко всей ловкости, тянется наверх, одной рукой придерживая лицо Шиён за подбородок, избегая касаний к повреждённым участкам. Шиён молчит, прерывисто дышит, подолгу задерживая дыхание и выдыхает горячо-горячо, резко, взволнованно. Она смущённо застывает под руками Боры, не двигаясь и мешая. Запах её духов смешивается с запахом косметики. Бора старается не смотреть на неё всю, лишь разглядывая раны-синяки. Осторожно приложить ватный диск к нижней губе — Шиён сдержанно втягивает воздух через рот, приглушённо шикая. — Я осторожно, — заверяет Бора. — Как ты будешь терпеть мои поцелуи, раз уже больно? У Шиён загораются звёзды в потемневших глазах. — Твои губы очень мягкие. Я потерплю. В животе настоящий ураган. Бора незаметно втягивает воздух, удобнее садится, сильнее сжимая бёдра, и всё внимание — на рану, не на нижнюю губу, а на рану на нижней губе. Так есть шанс сохранить рассудок. Кровь вперемешку с помадой остаётся на ватном диске красными кляксами. Несколько раз протереть, сменить ватные диски, помада клочками сохраняется, где-то тёмная, где-то бледная, где-то совсем стёртая. Бора касается её губ — и ей невыносимо недостаточно, что лишь через преграду, а не голыми руками. Взгляд Шиён принимается беззастенчиво Бору раздевать. Не замечать это — тяжело. — Мешаешь, — тихонько говорит Бора. Она убирает использованные предметы и напитывает новый ватный диск антисептиком, чтобы протереть кожу, где синяки, очистить от косметики и нанести мазь. — Чем? — её губы двигаются, с каждым движением — новая волна обжигающего возбуждения вспыхивает внутри. — Взглядом. — Как? — Смотришь. — И? Бора смывает косметику с щеки, где формируется яркий-яркий фиолетовый синяк, спускаясь к подбородку. — Сложно что-либо делать, когда ты смотришь так, будто хочешь меня раздеть. — Не просто «будто» — я правда хочу тебя раздеть. — Замолчи, — Бора скоро превратится в один сплошной закат. Её руки трясутся, она поспешно, но бережно, заканчивает с очисткой кожи и открывает мазь. От прикосновения вымазанными в мази пальцами Шиён дёргается. Может, от прохлады к горячему лицу, может — от касания. Бора от касания дёргается тоже, внутренности дрожат, прыгают, особенно безнадёжное сердце, ему хуже всех. Обжигающее дыхание Шиён вкусом пива падает на лицо. Она больше на вкус не как Новый Год, она на вкус — как привычные вечера в уютной тишине, она вкусом любви и дома. От неё пахнет так хорошо, очень вкусно, не горьким пивом, горько-пряной осенью, тот запах, от которого тяжелеет в животе, а мурашки танцуют по рукам. — Всё. Остались руки, — с облегчением выдыхает Бора. Несмотря на то, как она по близости с Шиён тоскует, когда слишком много её слишком близко — это чревато разрывом. Послушно Шиён выставляет обе ладони перед собой. У неё не вырывается безмятежной и лукавой улыбки, она, подобно Боре, застревает в напряжённом возбуждении и волнении, боясь поджечь неосторожной искрой напитанный газом воздух. Её руки вновь прохладные. Окно по-прежнему открыто, ветер загоняет в квартиру колкий зимний воздух. Декабрьский холод не остужает щёк. Бора осторожно берёт одну ладонь в свою, переминает, рассматривает заученные татуировки, поглаживая контуры букв вокруг запястья. — Тебе правда нужно было выбрать цитату получше, — с досадой говорит Бора. — Мне немного стыдно. — Мне нравится, — у Шиён хриплый и сухой голос. Она хочет облизнуть губы, но Бора нанесла горькую мазь на нижнюю. — Даже если банально и смешно. Какая разница, какие слова, если смысл — намного больше? — У тебя одна татуировка, связанная со мной? — смывая кровь с костяшек, спрашивает она. — Какой ответ ты хочешь услышать? — Интригуешь, — сдержанно смеётся Бора. — Две, — всё-таки отвечает Шиён. — Где вторая? — Под одеждой. Волна жара ударяет — бёдра сладко сводит, и Бора ненароком слишком сильно давит ватным диском на сбитые костяшки, заставив Шиён болезненно застонать. — Я хочу посмотреть, — сорванным на хрип голосом просится Бора, подняв на Шиён взгляд. — Покажешь? — Сейчас? — затаённо шепчет Шиён. — Позже. Поначалу закончить с ранами, подождать, когда Шиён станет получше, и очень хочется для начала долго-долго поговорить обо всём. Тем более Бора переживает, что Шиён могла получить сотрясение, и в таком случае ей нельзя активно двигаться. Тем более — каким бы безумным, кошмарно наглым ни было к ней влечение, Бора, скорее нудный взрослый в ней, настойчиво упрашивает обговорить то, что волнует, прежде чем бросаться в животную страсть. — Позже? — с небольшим разочарованием повторяет она. — Бора, тебя всё же не возбуждает моё избитое лицо? Бора не знает — ей смеяться или злиться. — Ты всегда красивая, — честным признание. — Всегда. Даже синяки не сделают тебя менее привлекательной. Выждав паузу, Шиён смеётся, с ехидством, но по-своему ласково. Бора выпускает её ладони, полностью закончив с обработкой ран. С её реакции она громко, напыщенно цокает языком, выражая возмущения, по-настоящему не гневаясь. Вставая, Бора поспешно стягивает вниз платье, прикрывая бёдра, и собирает использованные ватные диски в кучу. Смешливый взгляд Шиён выжигает на бёдрах Боры откровенное желание. Бора выбрасывает использованные предметы и наливает в кружку воду. — Держи, — она протягивает Шиён кружку и таблетку обезболивающего. Выпивая, Шиён — как иначе — обливается, и вода стекает по её шее, отчего Бора громко и грязно матерится в голове. — Может быть, тебе стоит лечь на кровать? — Уже на кровать? — она игриво выгибает брови. — Шиён, никакого секса, когда у тебя, возможно, сотрясение. И Шиён без наигранности по-настоящему расстраивается. Она ставит пустую кружку возле, откинувшись назад. Бора потеряно озирается по сторонам, не понимая, куда сесть. В платье она ни за что не упадёт в такое же кресло — потом не встанет, не потеряв любое достоинство. А если на пол — то куда? Помолчав немного, Шиён без попыток шутить говорит: — Мне уже лучше. Не переживай. Это не сотрясение. У меня было сотрясение, есть, с чем сравнить. Но… Да, ты права. Мне следует подольше посидеть, не двигаясь. Шиён замолкает, тихонечко дышит, запрокинув голову и рассматривая потолок, хмурая, настороженная, напряжённая, протрезвевшая. Бегло и смущённо Бора нехотя подмечает полоску медовой кожи, открытой расстёгнутой рубашкой, контуры рёбер, кружева нижнего белья, выглядывающие из-под оттянутой чёрной ткани линии татуировок. Зрелище кружит голову. Боре горячо и сухо во рту, она суетливо оборачивается, спотыкнувшись об ковёр, и стремительно шагает к холодильнику, желая найти пиво или что-то вкуснее. На холодильнике множество магнитиков из всяких городов, плоские, с изображением непонятных мультяшек, смешные кошки, открывалка в форме гитары. «У тебя хватило времени купить дурацкие магнитики, но ты не успела купить аптечку? Ты правда не изменилась». В дверце обнаруживается наполовину осушенная бутылка вина. Бора с восторгом хватает бутылку, ища взглядом чистую кружку. К Шиён она повернута спиной, и ей в затылок жжётся взгляд. — Бора, — зовёт она, робко и застенчиво, мягко-мягко, не хватает нацепить бантик, чтобы стать по-настоящему невинно-прелестной. Бора оборачивается, занявшись тем, чтобы налить в кружку вина, и она — почти — разливает красное по рукам, встретившись с Шиён взглядами. Не только потому, что она кошмарно развратная, невыносимо соблазняющая, причем безотчётно, совсем без желания. Она лишь лежит на безобразном кресле, расплываясь, утопая, привлекая и отталкивая одновременно. Бора терпит тремор рук ещё и потому — что у Шиён до того смущённый взгляд, что это нешуточно тревожит каждую клеточку в возбуждённом теле. — Что? — Бора застревает между двумя ударами сердца, держа в ладони наполненную вином кружку, заодно держа ослабевшей ладонью — сердце другое, наверняка трепещущее и взволнованное. — Ты останешься на ночь? — в ней сплошная просьба. — Останусь, — обещает Бора. На побитом лице расцветает сдержанная улыбка. Шиён скрепляет руки на животе, приминая предплечьями ткань, прикрывая обнажённое тело, и, отвернувшись, чтобы вдоволь нарадоваться, начинает перебирать пальцы меж пальцами, нервная, но бесконечно счастливая. Бору тревожит в груди щекочущее ощущение. Повисшее между ними молчание чересчур будоражит. Забравшись на стул, Бора прикладывает губы к кружке — тем самым заменяя желание приложить губы к животу Шиён — и беспокойно покачивает ногой, продолжая любоваться Шиён сверху. Перелив розового оттенка в отросших волосах, мягкие ладони, краешек выглядывающего носка, несколько волокон, оставшихся от шубы, на рубашке, серебряные колечки в покрасневших ушах. Тонкий нос, красивые губы. Бора тяжело вздыхает в кружку, делает глоток, сладкая горечь обжигает желудок, не делая легче. — Мне не оставили места в квартире, — Бора нарушает тишину первой, — Юхён уснула на кровати, Мингю отрубился на диване, а Минджи решила не уходить одна. — Поэтому ты останешься у меня? — шурша волосами об кресло, Шиён поворачивает голову. Её эмоции читаются, но приглушены. Она о чём-то подумала, из-за чего закрылась, не полностью, оставив искреннюю честность и нежность в глазах, но настолько, чтобы глушить чувства, не давая всплыть на поверхность. Бора перемену в ней замечает тотчас. И не злится. Лишь огорчённо полуулыбается. — Я просто начинаю диалог, — Бора не хочет искать разумное оправдание её нахождению в этой квартире. — Как я могла бы уйти, если ты при смерти? — не оправдание — незамысловатая игра. — Я не умираю, — фыркает Шиён. — Только ранена. Немного. — Мне нужно убедиться, что всё в порядке. — В таком случае, да. Я могу умереть в любую секунду! Может, подойдёшь и послушаешь моё дыхание? Выпивая вина, Бора громко смеётся, ловя краешком глаза кроткую, очень влюблённую улыбку. Ей нужно что-то сказать, чтобы смыть налёт чужой грусти, но Бора не знает, что сказать — и не сгореть заживо от смущения, задыхаясь от разрыва в сердце. Слова крутятся на кончике языка. Очень слащавые, банальные и глупые. И Бора не хочет быть банальной, слащавой или глупой. Если она прямо тут, в первые часы нового года, уверенно и настойчиво заявит: «Я люблю тебя», Шиён отругает или ответит взаимностью? Им можно — уже теперь бросаться подобными словами? Может быть, прежде следует поговорить о другом? Подготовиться? Осушив кружку, Бора неспешно встаёт со стула, прихватив с собой бутылку вина, и подходит к Шиён, осторожно присаживаясь возле кресла. Поправив платье, она поднимает взгляд наверх — Шиён смотрит сверху, немного удивлённая. — Ты сказала подойти, — объясняет Бора. — Да, — замявшись, выдыхает она. — Не думала, что ты правда подойдёшь. Бора пьёт вино из бутылки, прямо так, с горла, под всё такой же взволнованный взгляд Шиён. Душно и неудобно в платье, хочется смыть косметику и снять колготки, распустить волосы, убрать украшения. Развалиться на полу, непрерывно восхищаясь красотой Шиён. Будучи избитой и с синяками, она всё равно — чёртово совершенство. Её бы потрогать, погладить, заключить в объятия, поцеловать всюду, нашептать миллионы комплиментов. Руки зудят, желая коснуться, но в Шиён, где-то глубоко, по-прежнему боязливые сомнения, и Бора обязана для начала разрушить их, прежде чем лезть со своей внезапно оставшейся спустя пять лет любовью. Ко всему, напряжение между ними, пусть и искрится новогодним фейерверком, требует не жадных поцелуев, а долгих и бесхитростных разговоров. Это кажется интимнее касаний горячих губ. — Бора? Можешь выпрямить ноги? — несмело упрашивает Шиён. — Я в платье, — она указывает на обтянутые чёрной тканью бёдра. Бора сидит, кое-как согнув ноги в коленях, каждую секунду поправляя края одежды, и упирается свободной рукой об пол. Ей неудобно, немного неуютно, тем более возле Шиён, которая своей полуобнажённости даже не стесняется. — Пожалуйста?.. Вздохнув и отложив вино, она слушается. Отказать Шиён невозможно. Просит милейшим тоном, будучи откровенно одетой, притихшая и осторожная. Медленно и аккуратно вытянуть вперёд ноги в колготках, придерживая ткань на бёдрах. Разгладить складки. Поднять вопросительный взгляд наверх. — Так? — она усмехается. — И для чего я это сделала? Бора наблюдает, как Шиён, оставив вопрос без ответа, тушуясь, аккуратно соскальзывает с кресла на пол. Её беспокойные глаза прикрыты спавшей рваной чёлкой. Взглядом она не цепляет непонимающий взгляд Боры. Только — всё так же осторожно, неспешно, не тревожа боль во всём теле, наклоняется, касаясь головой чужих бёдер. Бора втягивает носом воздух и так застывает, боясь выдохнуть. Шиён укладывается на её коленки, отвернувшись лицом и прижавшись к животу. Не успевшая впитаться мазь оставляет бесцветные пятна на ткани платья. Тяжесть её головы на ногах. Щекочущее чувство под рёбрами. Бора изумлённо пялится вниз, не осознавая, что происходит, а Шиён тем временем укладывается удобнее, опаляя прерывистым дыханием кожу через ткань платья. — Ты чего… — отупело бормочет Бора. — Ты же не против? — глухим взволнованным шёпотом. — Нет. — Спасибо. Боре боязно не то что двигаться, ей до одурения волнительно продолжить дышать. Шиён очень близко, невозможно осязаемая, настоящая, тёплая, своя. Бора путается взглядом в её цветных волосах. Из-под ворота рубашки выглядывает татуировка на шее. У Боры дрожат руки, но ими она не касается лица, стараясь для начала просто пережить факт лежащей на её бёдрах бывшей. — То, что между нами, — сбивчиво начинает Шиён, пряча лицо, — это ведь не просто тоска по ушедшим временам? Кончик её уха, открытый ворохом выцветших фиолетовых прядей, покрасневший. Бора отставляет недопитую бутылку вина в сторону. Рукой она находит прохладную руку Шиён, протискиваясь меж своим и её телом. Шиён вздрагивает в плечах — и торопливо сжимает ладонь, прижавшись к тыльной стороне обжигающе горячим лицом. — Я так не думаю, — спокойно отвечает Бора. — Это немного… иначе? — Да, — её голос хриплый и сдавленный. — Иначе. Рядом с тобой я чувствую себя на своём месте. Но, но… Если мы были однажды близки, то близость останется, несмотря на время порознь. Так может?.. Это лишь остатки того, что было?.. Невозможно полностью выветрить из себя человека, которого любил. Бора чувствует её дрожь. Шиён старается её скрыть, напрягается, сжимаясь на коленях, подбирает под себя ноги, будто хочет свернуться калачиком. У Боры щемит в груди. Она, покалеченная недавней дракой, трогательно жмётся в попытках быть ближе, нежная, печальная и по-прежнему в сомнениях. От Шиён пахнет мазью и домом. Бора находит силы сделать вдох — в лёгкие стремительно впивается приятный запах и дарит спокойствие. Она раздумывает над словами, пробуя на языке, тяжесть признаний оседает во рту, комком забиваясь в горле. Не так-то просто заверить в том, что не поддаётся обещанию. Бора хочет быть рядом с Шиён? Да. Бора нуждается в ней? Да. Бора её любит? Да. Потому что она — бывшая, которую Бора знала много лет, или потому — что это Шиён? Да. Потому что это Шиён. Слова сходят с губ поразительно легко: — Ты не выветрилась из меня за пять долгих лет, и если мои чувства — всего лишь остатки, поверь, их точно хватит на целую вечность. Шиён шумно втягивает носом воздух, вес её тела на ногах каким-то образом становится ощутимей. Как если бы она, вместе с воздухом, вместе с запахом духов Боры, с запахом порошка с платья — вдыхала чужое искреннее признание и крепко схватила, прижав к груди. — Я не хочу снова с тобой расставаться, — произносит Шиён. — Второй раз я не переживу. — Тогда не расставайся, — Бора ненароком улыбается. — Меня мучают плохие мысли. Что если, если, если… Я боюсь снова сделать тебе больно. Немного помолчав, Шиён нерасторопно поворачивается, встречаясь влажными глазами со взглядом Боры. — Но это глупость, да? — она в данную секунду настолько сильно похожа на океан, с солью в глазах, с оттенком фиолетово-синих синяков, смертельно красивая, от неё укачивает, из-за неё можно утонуть. — Полнейшая глупость, — храня улыбку на сухих губах, Бора опускает другую ладонь ей на лоб, смахивая пальцами несколько прядей, чтобы открыть глаза. И бережно накрывает цветную макушку рукой. — Я должна делать тебя счастливой, а не бояться сделать несчастной, — в ней громыхает и замолкает шторм. Волны за волнами — она безбоязненно и прямо возносит взгляд к Боре, лихорадочно рассматривает, лихорадочно раздумывает. — Да. Они вдвоём теряются в солёной воде — и вдвоём находят, по линии света, путь на поверхность. — То есть… Ты согласна? — с недоверием робко уточняет Шиён. — С тем, чтобы любить тебя? Да. На по-настоящему нервном и испуганно-серьёзном лице Шиён появляется смешливая, немного дурашливо-возмущённая улыбка. Бора мягко гладит её волосы. — Я не об этом, — надув губы, говорит она. — Знаю, — Бора вполголоса смеётся. — Просто хотелось сказать, что я люблю тебя. Удивлённо округлив глаза, Шиён кошмарно краснеет и второпях отворачивается, задев макушкой запястье. Бора не сдерживает смеха, раскатистого, тихого, запуская ладонь в лохматые волосы. Её острым лезвием распарывает изнутри. Большим взрывом вырывается надутая граната, вспыхивает в грудной клетке шумной болью и растекается по венам — становится легко, до одурения хорошо. Шиён в руках, Шиён на коленях, смущается от признания, краснея, как школьница, и вся, полностью, до крошечной частички космической пыли принадлежит Боре. Её нужно навсегда и близко. Она нужна дома, чтобы Бора могла возвращаться домой. — Минджи сказала, что мы не можем жить друг без друга, — рассказывает Бора, чтобы надломить повисшую недосказанность. — Когда она это сказала? — Шиён кидает на Бору вороватый взгляд. — Когда я сообщила, что ты подралась с Марком. — Это была самозащита! — И я тебя не обвиняю. Несколько раз вдохнув и выдохнув, приводя эмоции в порядок, Шиён откидывается головой на руку Боры, уткнувшись скулой в запястье. Бора не сдерживает улыбку. Шиён не улыбается — она встревожено моргает, громко думает, но без сомнений в карих глазах. — Она была права, — признаёт Шиён. — Я не могу без тебя жить. Ты, похоже, правда моя судьба. Бора встречает новый год с безумной радостью в настрадавшемся сердце. Получается, уже не пять, а шесть. И спустя шесть лет они принимают, что друг другу предназначены, и если вселенский замысел вправду существует, влияя на глупых влюблённых, по-глупости однажды расставшихся, Бора поверит в ретроградный меркурий и белые дыры, если то означает, что она и Шиён — до скончания этой самой вселенной навсегда привязаны друг к другу. Шиён привстаёт, упершись рукой в пол, и поднимается на один уровень с Борой. Её волосы торчат, рубашка сползает по плечу, прикрывая на запястье ту самую татуировку. Она нежно берёт прохладной ладонью Бору за лицо, придерживая за подбородок, и, приблизившись, затаённо шепчет: — Я тоже тебя люблю. После чего, судорожно втянув воздух, прижимается горькими влажными губами к губам Боры. Целует касанием. Ей больно поцеловать глубоко и по-настоящему, она лишь мажет по другим губам, собирая всю любовь, рассыпанную через слова. И замирает. Она задумчиво и тщательно изучает что-то в глазах Боры. В ответ — Бора смотрит на неё тоже. Румяная, дрожащая, почти плачущая. Их пальцы переплетены. Бора подаётся вперёд и жарко целует красивый океан. — Останься со мной и сделай меня счастливой, — Бора опаляет жгучим дыханием засохшую ранку на губах Шиён. — Ты моя неизбежность. Поэтому будь ей навсегда. Засмеявшись тёплым, бархатным счастьем, Шиён соединяет их с Борой лбы, ласково поцеловав в самый кончик носа. У её губ запах мази и антисептика. — Это прозвучало немного эгоцентрично, — смеётся она. — На мне тоже обязанность делать тебя счастливой, — пылко обещает Бора. — Потому что ты любишь мою улыбку? — у Шиён шутливый, озорной тон, ничуть сомнений или печали. — У тебя самая красивая улыбка во всей вселенной, — и вместе со словами Бора вновь целует Шиён. Она полностью убирает из её прекрасной души любые намёки на грусть. Это ощущается освобождением.        \        Спустя множество неторопливых чувственных поцелуев, спустя минуты переплётных пальцев, вдохов, обещаний, смущённый касаний губ к щекам, они в интимной тишине замолкают, вдыхая и выдыхая чужое дыхание. Шиён просится поговорить подольше, Бора скрепляет «хорошо» ещё одним касанием к её сладким губам. Неудобно сидя на холодном полу, они греются об тепло друг друга. Беспрерывно разговаривают обо всём. Шиён на одном дыхании, спутано, не связанно делится, как тогда, уже шесть лет назад, подрабатывала на радио и в ночном эфире давала советы в любви. «Это было странно. Я ведь понимала, как можно было не допустить нашего расставания, но?.. Мне было стыдно и страшно, не хотелось эгоистично врываться в твою жизнь». Говорит, что вскоре из перспективной музыкальной компании её уволили, потому что она, погрязшая в боли и сожалениях после расставания, не смогла возвратиться к реальности. Говорит, что искренне верила, что Бора — за то время, которое она, Шиён, мучилась в сомнениях — наверняка успела кого-то найти, кого-то лучше, того, кто будет ценить так, как она заслуживает. И Бора отвечает, что никого в её жизни лучше Шиён не было. Они снова целуются. Шиён трогает шею Боры, ледяными пальцами проводя до ключиц, чтобы потом касаться лица. Она её трогает с каким-то отчаянным страхом разбить, будто под руками Бора вот-вот растворится и исчезнет. Её взгляд трепетно-детский, совсем уязвимый, совсем — как идущий за окном снег. Бора отдаёт ей своё тепло, когда обнимает за плечи. Поцелуй за ухом. Шиён вздрагивает, втягивается в объятия, сжимая в руках тонкую талию. И они снова говорят, говорят, говорят. Обо всём и ни о чём. Срываясь на важное, когда Бора тихонько шепчет, как пусто, оказывается, было в груди без неё. О том, как чуть не сошла с ума, когда увидела её на лестничной площадке в обыкновенный будний день. — Ты пожелала мне счастливого пути, — шутя, смеётся Шиён, спрятав голову на плече Боры. — Я тоже совсем растерялась. Такие встречи считаются судьбоносными? — Если мы начинаем верить, что судьба нас действительно столкнула, — Бора играется с её цветными волосами, вдыхая запах шампуня. — Можно поверить, — Шиён оставляет где-то на ключицах смазанный поцелуй побитыми губами и распрямляется. — Ты изменилась. Бора тихонько смеётся. — В чём? Шиён пожимает плечами, она спокойная, почти умиротворённая, сонливая, милая, донельзя открытая, и Бора никак не может ею налюбоваться. — Ты стала более… Приземлённой? Не знаю. От тебя немного другие ощущения. Правда, ты по-прежнему бываешь очень вспыльчивой. — Просто ты выводишь меня на эмоции. — Поэтому ты снова начала курить? — М. Да. Пожалуй. Перенервничала. — Надеюсь, теперь ты бросишь. Нервничать же нет больше причин? — Ох, — Бора цепляет рукой расстёгнутую чёрную рубашку Шиён, немного прикрывая её обнажённое тело и нижнее бельё. — Правда, больше нет причин? Шиён скашивает взгляд вниз и ухмыляется. После чего поднимает всё тот же смешливо-потемневший взгляд наверх, очень открыто и кошмарно развратно обводя фигуру Боры. — Серьёзно? — на её опухших и сухих губах чертовски лукавая улыбка. — Ты передо мной сидишь в платье, и я вижу твои бёдра. Мне тоже пора покурить? — Я могу переодеться, но ты меня не отпускаешь. — Лучше тебе просто раздеться. — Чтобы ты окончательно отрубилась из-за головокружения? Куда ты торопишься, Шиён-ни, — Бора понижает тон голоса и прижимается ближе, чтобы оставить горячее дыхание на приоткрытых губах, — я не собираюсь никуда исчезать. По сползшему вниз, на декольте, взгляду, понятно, что не торопиться Шиён не хочет. Но Бора хочет отчаянно и голодно наброситься на неё, а не осторожно трогать так, чтобы не зацепить синяки. И они обе — очень вымотались, немного пьяные и сонные. Когда они ненадолго замолкают, Шиён вновь утыкается в шею, укладываясь на плечо, громко вздыхает, наваливаясь на Бору, будто собирается уснуть. От Шиён так чудесно пахнет, и Бора никак не поймёт, как у неё получается быть столь привлекательной во всём. Любовь к ней крепнет с каждой секундой. Возвращаясь, заползает глубоко под кожу, принимая привычное положение. И ей так целостно. Когда внутри — любовь к невыносимо-невероятной девушке, и любовь та, которую незачем прятать. С любовью можно обнимать и целовать. С нею же — принимать любовь взаимную. Рядом с Шиён привычно. Не так, если бы знакомое болото, где неудобно, но знакомо, поэтому хорошо. Рядом с ней — привычно безопасно и тепло. Будто вернувшись домой. Будто долгие годы Бора таскалась в поисках, бесцельно силясь заполнить дыру в груди неподходящими деталями, и всё — так огорчённо смешно. Потому что Боре по правде для счастья нужна Шиён. Порознь они не могут существовать. От Шиён раздаётся тихое сопение. Бора мягко хлопает её по предплечью. — Мне нужно в душ, — говорит она в лохматые выцветшие пряди. В ответ неразборчивое мычание. — Хэй, давай нормально ляжем, хорошо? Я быстро схожу в душ, ты умоешься, и мы будем долго-долго спать? — У меня так разболелась голова, — жалуется Шиён. — С тобой полегче. — Я знаю, — с улыбкой. — Но всё-таки — я хочу переодеться и сходить в душ. — Ты только не уходи из моей квартиры, — слабыми ладонями она комкает в кулаки ткань платья. — Наденешь мою одежду? — Давно я её не носила, — Бора напоследок целует Шиён в макушку и, осторожно положив руки ей на плечи, отталкивает. — Я быстро. Ладно? Шиён очень сильно не хочет отпускать Бору. Это почти доходит до помешательства. Но сегодня был безумный день, поэтому побыть немного безумной можно. Шиён кивает. Бора кивает тоже — и встаёт, всё продолжая придерживать платье, пусть Шиён не так давно платье задирала, оглаживая широкой ладонью бёдра. Следом встав, Шиён нерасторопно и медленно уходит найти одежду. Она выглядит ленивой кошкой, щурится, плавно двигается, изредка врезаясь в мебель. Бора забирает из её рук футболку и штаны, поспешно скрываясь в ванной комнате. Закрывшись на замок, она выдыхает, подбегая к раковине, чтобы сполоснуть лицо. В зеркале она видит своё отражение. Безбожно красное и взбудораженное. Бора усмехается себе в зеркале — вот как, значит, тебя взаправду даже на третьем десятке в состояние жизни может вернуть одна единственная Шиён? Они так давно знакомы, а Бора по-прежнему, как глупая студентка, у которой дрожат коленки и горят глаза. С Шиён цвета всегда ярче. И жизнь — слаще. «Я действительно люблю тебя до беспамятства». «Ты действительно — любовь всей моей жизни». «Даже вселенная не вынесла нашего расставания, потому вернула тебя мне». Бора смывает косметику, пользуясь уходовыми средствами Шиён, и ей так нравится чуять запах геля, который она чувствовала с её кожи. Она распускает волосы, оставляя заколку на краю раковины. Зачем-то берёт одежду, которую дала Шиён, и мнёт в ладонях мягкую ткань футболки. Вдыхает запах. В животе беснуется трепет. Всё настолько нереально — Бора в квартире Шиён, с её одеждой в ладонях, с её поцелуями на губах, и они, вроде как, снова вместе, и ей можно — хотя бы про себя — называть Шиён не своей бывшей, а своей девушкой. Отложив футболку, Бора лезет руками за спину, нащупывая молнию платья. Расстегнув до половины лопаток молния застревает. Бора пробует ещё раз. Без толку. Молния заела. Она делает несколько бессмысленных попыток снять платье и, вздохнув, принимает поражение. С мокрым лицом она выходит из ванны, взглядом выискивая Шиён. — У меня тут проблема… — начинает Бора и резко замолкает, чуть не откусив кончик языка. Повернув голову вбок, где открытая дверь спальной комнаты, Бора видит Шиён. И не просто Шиён — полуголую Шиён. По-настоящему полуголую. На ней лишь расстёгнутые брюки и чёрный бюстгальтер. Жадный взгляд безотчётно вцепляется в плоскую линию живота и мягкую медовую кожу груди. Бора тотчас подмечает татуировку на боку, те самые на ключицах, что постоянно выглядывали из-под одежды, и небольшой синяк на пояснице. Боре хватает секунды, чтобы, запаниковав и раскрасневшись, шустро отвернуться от вида полуголой и невозможно возбуждающей девушки, стараясь отдышаться. Она слышит смех за своей спиной. — Ты чего? — спрашивает Шиён, вновь вся преступно невинная, словно она не разделась, словно не сняла рубашку, не расстегнула брюки, не обнажила тело, от которого можно серьёзно так впасть в безудержный хаос. — Ты без рубашки! — это единственное, что находит сказать красная Бора. — И? — Заткнись. — Что? — она снова смеётся — но ниже, своим блядским глубоким и бархатным тоном. — Бора, ты что, правда смутилась, потому что увидела меня без рубашки? — Да! Шиён смеётся — Бора матерится. — Тебе не кажется, что это чересчур? — по звуку шагов, Бора понимает, что Шиён подходит ближе. — Ты однажды рисовала меня голую. А теперь смущаешься, потому что я сняла рубашку? Шиён сложившаяся ситуация явно приносит много удовольствия. Бора хочет ей небольно вмазать… куда-нибудь. Но для этого придётся повернуться. А Бора не хочет снова видеть её такой. И это не потому, что она хочет с ней секса; это немного иначе. Потому что видеть её всегда испытание, а когда она, спустя так много лет, появляется перед взглядом слабой для чувств Боры, выносить вновь осознание, что она такая… она — та ещё задачка. — Бора? — зовёт её Шиён, по звуку — очень близко. — Ты всё ещё раздета? — Нет, — её издевательский смех невыносим, — я надела футболку. — Отлично. Прекрасно. Не снимай её больше. — Никогда? — В ближайшие часы. И не смейся надо мной! Я страдаю. — Молчу, — и пусть не смеётся, голос донельзя кошачий, довольный. — С чем у тебя проблема? — Помоги расстегнуть платье, молния заела. — О, вот как? — как же хочется её хорошенько встряхнуть. — Ты не можешь видеть меня голой, а я могу? — Замолчи! Просто расстегни платье, не обязательно снимать. — Как — не обязательно? Бора, — она щёлкает языком, — нельзя не снять. Минутой назад она была сонливой прелестью, а сейчас — смеющийся демон, и у Боры понемногу плавится тело под её ощутимым жарким взглядом. — Пожалуйста, Шиён, прекрати дразнить меня. — Я не специально, — она кладёт руки на талию. Бора непроизвольно вздрагивает, прикусывая нижнюю губу, чтобы не застонать. У неё всё тело за миг стало невозможно чувствительным. Она ощущает, как Шиён проводит ладонью от низа спины до лопаток. Бережно отодвигает волосы, убрав на плечо, и открывает доступ к молнии. Дыхание падает на затылок. Мурашки по позвоночнику. Бора вбирает в лёгкие воздух, унимая дрожь. Получается плохо. Шиён молча подцепляет пальцами молнию и с лёгкостью тянет вниз, расстёгивая платье. Под её ловкими ладонями одежда без проблем снимается сама. — Молнию правда заело, — поспешно оправдывается Бора. — Я верю, — её голос — хрипом. Следом мурашки остаются на сгибе плеча, куда Шиён касается губами. Платье, расстегнувшись, свободно сползает вниз. Ткань плавно скользит по бёдрам, глухо падая к ногам. Шиён целует в верхние позвонки. Она шумно вдыхает — и Бора, не сдержавшись, приглушённо скулит. — От тебя приятно пахнет, — шепчет Шиён. Боре трудно стоять на ногах. Теперь ей определённо точно нужен душ. И желательно чистое бельё. — Приложи к лицу лёд перед сном, — заплетаясь в словах, бормочет она и, суетливо перешагнув через платье, сбегает в ванную, слыша позади приглушённый смех. Бора сразу забирается в душ, сбрасывая нижнее бельё, и включает воду. Её кожа горит, а мысли в голове кошмарно грязные. И ей, под напором горячей воды, становится даже наплевать, что у Шиён возможно сотрясение, синяки на спине, кружится голова, она очень, очень хочет её пальцев на себе и внутри, так невыносимо хочет, что возбуждение нешуточно заслоняет разум. Но Бора не поддаётся, ей по-прежнему волнительно за Шиён, она взаправду переживает, и, выйдя из душа, влажной и пышущей жаром, сонной, ленной, успокоенной — единственное, чего хочется, это завалиться на кровать и крепко обнять пахнущую мазью Шиён, засыпая до утра. Впереди ещё множество дней вместе. Некуда спешить.        \        Когда Бора выходит из ванной, она вновь видит Шиён в одном из синих кресел. Распластавшись, Шиён полулежит, соскочив ногами на пол. В квартире теплее. Шиён закрыла окна. И, утопая в мягкой ткани кресла, уснула, приложив к лицу пакет с замороженными овощами, замотав в полотенце. Одетая. Бора с облегчением проходит вглубь комнаты. Ей кошмарно удобно в чужой длинной плюшевой футболке, серой, с потрескавшимся логотипом старой рок-группы. От одежды пахнет Шиён. И это — уют усиливает. Мокрые волосы разметались по плечам, покрасневшие после горячей воды щёки и коленки, замыленный сном взгляд. Бора подбирается к Шиён, наклоняется, осторожно касаясь её лица. — Ты уснула? Шиён, промычав что-то, разлепляет веки, смотря на Бору снизу, свойственно ей прелестно и крошечно. На ней милейшая оранжевая футболка, в которой она смотрится донельзя забавно. — Почти, — мямлит Шиён. — Я присела и не заметила, как задремала. Её сонливый взгляд медленно сползает вниз, на открытые ноги. Она мягко усмехается и приподнимается, найдя рукою обнажённое бедро. — Ты почему не надела штаны? — от её прохладных пальцев на коже выступают мурашки. — Спадали, — беспечно отвечает Бора, но только успевший потухнуть огонь загорается вновь. Наклонившись ниже, она оставляет смазанный поцелуй в уголок усмехающихся губ и шепчет: — Или мне одеться? Шиён касается губ Боры и горячо целует, неудобно выгнув шею. Ещё немного, и Бора сядет ей на колени. Дикость, что им можно вот так запросто, без прелюдий, без долгих ссор поцеловаться, и поцеловаться просто так, без попыток затащить друг друга в постель. Бора свыкается с её новой жизнью, в которой можно после душа прижаться к губам Шиён, ощущая её сбивчивое дыхание. В поцелуй Шиён сдавленно шипит — Бора ненароком зацепила рану. Поэтому она отстраняется, и Шиён всё равно тянется за ней, желая уловить последний поцелуй. — Иди умойся, — велит Бора, распрямляясь. Шиён, оставшись внизу, недовольно дуется, обнимая одной рукой пакет со льдом. — Хоть немного жалость раненным? — Я уже. Потому что Бора не кусает её вызывающе красивые губы так, как хочется, не пытается поцеловать глубоко и влажно, чтобы завыло внутри, и даже не накидывается на неё, седлая бёдра, чтобы не спровоцировать головокружение. Бора её жалеет. Немного повздыхав, Шиён всё-таки встаёт, покачиваясь, отдаёт Боре лёд и неспешной, заплетающейся походкой удаляется в ванную. Пока шумит в кране вода, Бора находит тюбик мази. Шиён выплывает из ванной, протирая лицо полотенцем, и возносит к Боре смущённый взгляд. — Что такое? — спрашивает она, наблюдая, как Шиён подходит. — Это так странно, — задушено выдыхает Шиён. — То, что ты правда тут. Без косметики она кажется более беззащитной. Её кожа бледная, красная, местами фиолетовая, опухшая губа, прищуренный взгляд, взлохмаченные волосы, спадающая на веки чёлка, оттянутый ворот футболки. Клетчатые штаны с неё немного спадают, комкаясь кромкой на косточках ступней. Шиён в привычной оверсайз одежде очень маленькая и домашняя до боли в груди. Бора забирается на стул и расставляет руки, призывая Шиён подойти. — Мне тоже странно, — делится Бора. — Да? — робким голосом бормочет она, ведясь на безмолвное приглашение. Шиён шустро сокращает расстояние, никакого ледяного океана, между ними — сплошная прямая дорога. Она вклинивается высоким телом меж оголённых коленок Боры, прижимаясь вплотную. — Тебе странно в хорошем или плохом смысле? От её взволнованных глаз Бора ласково улыбается. От её тепла — Боре безмерно хорошо. — В хорошем, — отвечает она, и Шиён расслабляется. — Ещё вчера я бы ни за что не поверила, что ночь тридцать первого буду проводить именно так. — И тебе нравится? — Конечно. Бора тянется вверх, оставляя быстрый поцелуй на чистой коже, неподалёку от синяка на щеке. Шиён мнёт радостную улыбку в пухлых губах. Она молча стоит, пока Бора ловко наносит мазь, и даже не вздрагивает, когда другие пальцы бережно трогают нижнюю губу, оставляя там ту самую горькую мазь. Её лицо несильно опухшее. Не настолько, как могло бы. Сформировавшиеся синяки не кажутся ужасающими. Вовремя приложенный лёд и лекарства — помогли. — Пойдём спать, — отложив мазь, Бора встаёт со стула, взяв руку Шиён в свою, и идёт вместе с ней в спальню. Шиён покорно следует за ней. По пути она, второпях, выключает свет и вместе с Борой перешагивает порог. В спальне тьма. Бора по наитию доползает до кровати, вкусно пахнущей кондиционером для белья, забирается под одеяло и устало падает. Она не чувствует, что Шиён легла рядом. — Шиён? — Бора приподнимается на локтях. Тусклого света от фонарей на улице достаточно, чтобы отыскать нечёткие очертания застывшего силуэта. — Подожди минутку, — тихо-тихо шепчет она. — У меня очень больно забилось сердце. — Почему? — Я буду спать с тобой. Я только сейчас это поняла. В темноте раздаётся несдержанный и громкий смех. — Ты очаровательна, — от улыбки горят щёки. — Иди сюда. Не заставляй девушку ждать. Постояв несколько секунд, Шиён, громко спустив с губ выдох, торопливо, суетливо, спотыкаясь, путаясь ногами в одеяле забирается на кровать, шурша постельным бельём. Под весом её тела прогибается матрас. У Боры вслед за Шиён — точно таким же безумно больным бьётся сердце. Она в томительном ожидании лежит, боясь дышать. Шиён заваливается рядом. Набок. Её волнение — ложится спешным вдохом-выдохом на кожу. Бора привыкает в темноте. И вместо размытых форм может усмотреть лицо Шиён. То, как её глаза смущённо распахнуты, то, как она тихонечко елозит на постели, не удосужившись удобно улечься. Они — лежат друг напротив друга, вперившись друг в друга взглядом, замерзшие в мгновение, в нескольких сантиметрах. Бора ищет в её лице что-то, что однажды потеряла. И так похоже на прошлое, когда они, вот так, робкие, краснеющие от неловкости, замирают на одной кровати, бесконечно всматриваясь в чужие глаза. Бора накрывает её щёку ладонью. Потому что ей можно коснуться. Они не те, кто шесть-семь-восемь лет назад, между ними — много и шумно, глубоко и горячо, между ними сотни океанов, которые они раз за разом переплывают ради шанса быть ближе. И Шиён застенчиво пододвигается. Ближе. Бора расчёсывает её лохматые волосы, смахивая чёлку назад, и прижимается сухими губами к её лбу. — Мне очень тебя не хватало, — в темноте её слова звучат намного важнее. В ответ Шиён сдавленно угукает, хватаясь ладонями за ткань футболки на спине. Бора укрывает её одеялом. Шиён продолжает дрожать. И Бора путает свои ноги с её, сплетаясь с её телом, вся растроганная и влюблённая, хочется до удушливого плотно-плотно, чтобы услышать звук сердца. Спустившись пониже, Бора утыкается лицом Шиён в грудь. Нечаянно цепляет губами кожу. Намеренно — забирается ладонями под футболку, по горячим бокам, пальцами по рёбрам, смыкая руки крепким кольцом за спиной. Привычное ощущение — искать дом в её объятиях. Бора чувствует, как впервые по-настоящему расслабляется, отпустив любые тревоги. — Ты же не любишь спать в обнимку, — раздаётся удивлённое сверху. — Сегодня можно. — У тебя всегда затекают руки, — дразнит она. — Пусть затекают. — Ты правда по мне очень соскучилась, — Шиён целует Бору в макушку каштановых волос, вжимается в волосы, шумно вдыхает. И её сильные руки на пояснице. И её родной запах в лёгких. И она. Только она. — М. Да. Я… Я, на самом деле, не понимала, как сильно скучала, пока не увидела тебя, — внезапным откровением вырывается от Боры. — Будто многие годы всё, чем я занималась, тебя забывала, пусть по-настоящему не смогла сделать это. Забыть. Шиён крепче прижимает Бору к себе. — И я на тебя злюсь, — продолжает Бора, только бы унять своё кошмарное смущение. — За что? — За… За те дни, когда ты ходила, отказывалась от моих слов, мучила… Мне было очень тяжело. — Бора, ну, — она примирительно целует куда-то в волосы, — я ведь!.. Не понимала. Ничего. Ты внезапно вновь оказалась в моей жизни. И мне тоже было тяжело! Я не хотела, не обдумав, прыгнуть в чувства, а потом понять, что совершила ошибку. — Хорошо, злюсь поменьше. — Я каждый день думала о тебе. — Ещё меньше. — И каждый день хотела постучаться в твою дверь и попросить вернуться в мою жизнь. — Правда? — Да. — Тебе нужно было постучаться. — Я боялась. — И, если бы постучалась, тебя бы не избили. Шиён хрипло, мягко смеётся, сгребая Бору в более удушливые, безбожно тёплые объятия. — Теперь тебе не страшно? — Нет. Теперь я тебя никуда не отпущу. В её ключицах Бора прячет счастливую улыбку. В повисшем уютном молчании, душном от объятий, в которых взаправду затекают руки, Шиён скоро начинает сопеть, как домашняя кошка. И даже во сне она подрагивает, немного, руками-ногами, вздрагивая, как от молнии, чтобы, перепугавшись, покрепче сжаться чувственным обещанием «никуда не отпущу» вокруг тела Боры, не допуская меж ними ни одного миллиметра. Бора не может сразу уснуть, в её голове роем мысли, она ощущает себя чересчур живой. Кровь, бурля, жжётся в венах, сердце грохочет, Бора слушает сердце Шиён, тихое и спокойное, наслаждаясь, как музыкой. Через мгновение — она настраивается на ритм чужого (или, может, всё-таки своего) сердца. И засыпает, с сладким, ноющим, невероятно приятным осознанием, что Шиён, девушка-катастрофа, прекрасная погибель, красивое искусство, она — вся, всюду, навсегда, ей, Боре, принадлежит.