По воле божьей

      Люди — существа, отчаянно ищущие смысл в том, где нет даже его тени. Они до безумия забавны, ужасно глупы и дьявольски наивны.       Минги, ухмыляясь, сидел на мраморной статуе плачущего ангела. Свет разноцветного витража падал осколками на огромную тёмную церковь, тысячи голосов слились в один, что слёзно пел молитвы.       Юнхо, стоя на пьедестале, читал проповедь, махая руками. Его чёрные одежды облегали его смертное, но чертовски похотливое тело. — Апостол Павел говорит: «Бегайте блуда, всякий грех, какой человек делает, есть вне тела, а блудник грешит против своего же тела», — кричал проповедник Чон, поднимая руки вверх. — «Тела наши — храмы наши». — Ну и зануда, — проговорил демон, цокая. — Не надоело тебе еще говорить эту чушь?       Минги знал, что тот его слышит, он видел это по дрогнувшему всего на секунду голосу. И, спустившись, демон вальяжно и медленно зашагал к человеку, что восславлял бога. — Бог… это я, — наклонившись над ухом, тихо прошептал он. — Юнхо-я, твой бог — ничто.       Руки Минги скользнули по талии Юнхо, заполняя пространство между ними адским жаром и напряжением. Юнхо стоял, твёрдый и непоколебимый, как скала перед бурей, но даже камень может подвергаться эрозии под непрерывным напором. Нечисть, словно искусный скульптор, гладил тело проповедника, сжимал в своих чёрных пальцах, что изредка танцевали по животу, сжимали грудь, а затем, двигаясь ниже, обвивали бёдра, словно змеи.       Дыхание Чона становилось тяжелее, каждый вдох и выдох отдавались эхом в его ушах. Его сердце билось как барабан, звучащий тревожным ритмом, но руки оставались скованы молитвой. Лицо было искажено смесью боли, удовольствия и непреодолимого возбуждения. Но даже когда его кулаки сжались, чтобы удержаться от падения в бездну желания, его голос, дрожащий и сбивчивый, всё ещё продолжал звучать, отдаваясь в пустоту комнаты.       Минги, чувствуя победу близко, усилил свои ласки. Его руки двигались смелее, с каждым прикосновением пробуждая в Юнхо огонь, который тот изо всех сил старался загасить всю свою жизнь. Проповедь становилась всё более прерывистой, слова сбивались, запинались, теряли свой смысл.       Демон чувствовал, как тело человека откликается на его касания, как проповедник борется с собой, пытаясь удержать остатки самообладания. Но искушение, подобно огню, сжигало его.       Минги пробрался сквозь толстые одежды, его пальцы, словно змеи, скользили по коже, оставляя за собой огненный след. Они проникли внутрь, находя обнажённую плоть, сжимали её, чувствуя, как тело проповедника откликается на каждое прикосновение.       Его губы жадно впились в шею Юнхо, оставляя мокрые следы от поцелуев, лёгкие укусы, каждый из которых вызывал стон у проповедника. Минги позволял своим острым зубам оставлять раны на коже, пока язык обводил их, растягивая мгновение удовольствия и боли.       Обжигающее дыхание демона ласкало ухо Чона, горячие слова шёпотом касались его разума, смешиваясь с мольбами о прощении и искуплении. Минги провёл языком по краю, погружая проповедника в тёплую влагу, затем нежно посасывал мочку, вызывая в теле проповедника дрожь.       Демон наслаждался каждым мгновением, каждым вздохом и стоном, который он вызывал в нём. Юнхо, из последних сил держащийся за остатки своей воли, чувствовал, как с каждым новым прикосновением он всё больше поддаётся искушению, его проповедь превращается в хаотичный поток слов, едва ли различимый между стонами и прерывистым дыханием.       Чон испустил громкий стон, на что все возмущённо охнули. Проповедник, сжав крест на груди, выпрямился и, сжав зубы, продолжал молить бога о прощении, петь ему серенады. — Крепкий, — проговорил про себя демон.       Минги опустился на колени, его пальцы скользнули вниз, пробираясь сквозь чёрные одежды Юнхо. Он ловко расстегнул ширинку, обнажая возбуждённый член. С тихим стоном удовольствия, Минги провёл кончиком языка по его длине, начиная от основания и медленно поднимаясь вверх.       Его губы нежно охватывали чувствительную головку, лаская её теплом. Язык двигался плавно, исследуя каждую жилку, каждый изгиб. Минги постепенно углублялся, принимая всё больше его в себя.       Дьявол двигался с искусной медлительностью, наслаждаясь каждым мгновением. Его голова ритмично качалась вверх и вниз, губы и язык работали в унисон, посылая волны удовольствия по телу проповедника. Руки, крепко обхватив бёдра Юнхо, удерживали его на месте, не давая возможности отступить от нарастающего напряжения.       Юнхо, потеряв контроль, дышал громче, его пальцы судорожно хватались за край одежды, в то время как Минги продолжал доставлять ему грешное наслаждение. Он чувствовал, как всё его существо подчиняется сладкому плену, созданному Минги. — Б-блуд… ах… это то, чего мы все должны… ах… избегать, — громко глотая, говорил тихо Юнхо, сдерживая своё возбуждение. — Мы все… должны слушать волю бога.       Все были смущены, озадачены, они внимательно смотрели на пастора, что, облокотившись о стойки, согнулся над ней.       Секунда, и Чон излился прямо в рот дьяволу, что жадно глотал каждую каплю.

***

— Сегодня ты мне помешал провести проповедь, — зло проговорил Юнхо, стоя перед зеркалом в своей маленькой комнате, заставленной иконами. — Мне было весело, — ответил Минги, опираясь о стену. — Весело, говоришь…       Проповедник, повернувшись к демону, начал медленно расстёгивать одну пуговицу за другой, обнажая искусанную грудь.       Минги жадно наблюдал, как каждая пуговица поддавалась, обнажая всё больше тело, которое он так желал.       Когда последняя пуговица была расстёгнута, рубашка соскользнула с плеч Юнхо, открывая его полностью. — Что ж… теперь я хочу веселиться. — А как же твой бог? — тут же усмехнувшись, сказал дьявол.       Чон, схватив чёрный галстук, что висел на зеркале, обмотал свои глаза. — Бог видит нашими глазами. Ну, раз я ничего не вижу, значит, он об этом никогда не узнает.       Он медленно зашагал вперёд, расстёгивая на себе ремень. — Так что постарайся сегодня.