эскапизм

      почему-то я всегда курила перебежками.       не знаю, почему, но были времена, когда я не брала пачку сигарет в руки и ждала каких-то ужасных времен, наступавших с периодичностью раз в несколько недель. джимин никогда не курила со мной сигареты. она просто сидела на каком-то расстоянии от меня на бордюре и наблюдала издалека за тем, как я держала сигарету, затягивалась, стряхивала пепел и грустно всматривалась в вечереющее небо.       я перебирала тысячи мыслей в голове, но все они возвращались к одному и тому же человеку, который находился рядом.       мне даже не хватало ее. мы проводили достаточно времени вместе: я часто уходила с пар для того, чтобы встретиться с джимин, прогуляться с ней где-то по парку, по ее любимым местам, которые она показывала мне каждый раз, стоило нам свернуть направо или налево.       она интересный человек. она хороший человек. она идеал.       — минджон, — джимин снова и снова отзывала меня, и я послушно поворачивала в ее сторону голову, внимательно слушая каждое ее последующее слово. — дай попробовать.       — что? — я удивленно перевожу взгляд на подсевшую рядом джимин.       — сигарету дай попробовать. пожалуйста.       — это вредно.       — и что? я хочу попробовать.       — я не хочу, чтобы ты становилась на шаг ближе к смерти с каждой выкуренной сигаретой.       — тогда почему куришь ты? — джимин вскинула левую бровь, отбирая у меня сигарету.       а я и не знала, почему.       джимин сразу же не понравился вкус сигарет, и она поморщилась, закашляла, отдавая тлеющую сигарету обратно мне. я ухмыльнулась.       — что, не понравилось?       — мои легкие... какой ужас, — джимин смотрела на сигарету, которую снова вырвала у меня из пальцев и потушила об асфальт. я тяжело вздохнула.       теперь между нами повисла гробовая тишина. но это была приятная тишина, которая ласково поглаживала меня по спине, как нежные руки матери касались своего ребенка. мне нравилось это, и я чувствовала себя в разы спокойнее, зная, что джимин совсем рядом.       она придвинулась ко мне вплотную и вжалась бедрами в мои бедра, укладывая после голову на плечо. я знала, что ей не нравилась моя привычка. но и я не хотела бросать.       — минджон, а если бы я ушла, как бы ты отреагировала? — спросила вскоре джимин, на что я нервно прикусила губу.       к чему бы такой вопрос?       — ты хочешь уйти точно также, как мой папаша шестнадцать лет назад? — я попыталась пошутить. но, судя по всему, джимин шутку не оценила.       — нет... просто... когда-то я начала задумываться: а вдруг ты возьмешь и уйдешь? оставишь меня одну? как я буду?       сердце мое сжалось до самых мельчайших размеров, остановилось и остановило кровь, циркулирующую по истощенному телу. дрожь прошлась от самой макушки до пят, и я заметно дернулась, из-за чего джимин подняла голову, всматриваясь в мое лицо, на котором повисла гримаса страха.       — извини... — ее рука сразу же обвила мою шею, и она сама уткнулась холодным носом мне в плечо.       если бы она только знала, сколько она значила для меня, насколько же была дорога и ценна, и что я безумно боюсь ее потерять...       — не извиняйся. все в порядке... это же простой вопрос, — я попыталась перевести чужие слова в шутку, от которой у меня кровь в жилах застыла. и получилось у меня плоховато.       я бы снова страдала. явно страдала бы по человеку, в котором утонула.       моя главная проблема — это умение делать человека главной ценностью моей жизни, убирая другие ценности на второй и даже третий план. когда этот человек уходил, я вместе с его уходом теряла смысл собственного существования. разве это правильно?       мне никогда не доводилось утопать в человеке так, чтобы он утопал взаимно во мне. но джимин отличалась от всех остальных.       она утонула во мне также, как утонула в ней я.       мои переживания вышли на новый уровень, чуть спокойный, но в то же время буйный в некоторых аспектах. мне было страшно от одной мысли: она потонет так, что никто ее не сможет спасти, даже она сама.       я считала, что я не тот человек, который мог бы стать тем самым чистым озером в чужой спокойной и размеренной жизни. ведь я — это бушующее море, в котором постоянно тонули корабли. не только мои собственные, но и чужие.       и глядя на джимин, осознание доходило: она делала это потому, что понимала, какую ценность уже я, ким минджон, представляю для нее.       я все же задумалась, чтобы не оставлять этот вопрос без четкого ответа.       — я бы страдала по тебе, джимин. я бы рыдала ночами только от одной мысли о том, что я потеряла свой единственный смысл для существования, — моя рука зачесала волосы назад и слабо их взъерошила. рука джимин коснулась моей щеки.       — значит, я — это твой смысл для существования? — спросила она, на что я опустила голову, слабо улыбаясь.       она все поняла и без словесного подтверждения. и я поняла это по тому, как нежно ее кончики пальцев коснулись моей щеки, а затем и покрасневшего уха, которого она коснулась своими пухлыми губами.       — тогда перестань убивать себя этой гадостью, минджон, — джимин вздохнула, когда увидела у меня в руках пачку сигарет, и я тут же убрала ее в карман своей ветровки.       — обещаешь никогда от меня не уходить? — моя тревога снова дала о себе знать.       — а ты?       — вопросом на вопрос отвечаете, ю джимин.       — обещаю, — джимин заулыбалась, тихо смеясь мне прямо в шею, опаляя ее своим горячим дыханием.       и никогда я не чувствовала себя настолько счастливой, как на этом бордюре, сидя на нем в час ночи и посматривая на здания, освещенные уличными фонарями. никогда я не чувствовала себя настолько счастливой, как сейчас, когда джимин сидела рядом и целовала мою прохладную щеку. и никогда я не была счастлива настолько по-настоящему.

issues

      мое тело, как тяжелая ноша, камнем упало на пол. ягодицы ощутили твердый кафель и сильно заболели вслед за исцарапанным лицом. мне не повезло родиться в семье, где мать хотела лучшего для своего ребенка, страдала из-за этого благополучия, а после начала убивать себя за чекушкой вперемешку с сигаретами.       я искренне любила свою мать, но я не понимала ее поступков, которые для меня казались безумно странными и в какой-то степени абсурдными. я никогда не хотела ей перечить, а уж тем более демонстрировать свое непослушание, но когда мы впервые подрались — я впервые ее ослушалась.       моя переносица сильно ныла вместе с плечом, по которому попало больше всего ее тяжелой ладонью. под глазом был небольшой шрам. в него я боялась всматриваться, чтобы не надумать себе лишнего. а я надумала: а что было бы, если бы она попала чуть выше? лишилась бы я глаза? винила бы она себя за то, что проводила остаток своей жизни в обнимку с бутылкой? или же она начала бы винить меня за то, что я сама полезла?       мне не хотелось оставаться в тот день дома. но мне было тяжело морально и физически. пришлось кое-как одеться и покинуть квартиру, в которую возвращаться в ближайшие двое суток не хотелось.       и я пошла к джимин.       мне было плевать на раны на лице, было плевать на больную голову, было плевать на больное лицо и горящие огнем ссадины на теле. было жаль больше всего порванную футболку. но никак не было жаль щеку собственной матери.       стиснув зубы, я снова села на бордюр и схватилась за голову, всматриваясь в разбитый асфальт. джимин должна была пулей вылететь из подъезда, и я не ошиблась, когда тяжелая железная дверь с писком раскрылась, и ю, заметив меня, буквально подбежала к сидящему избитому телу и чуть ли не снесла его, на что я только поморщилась и вжалась лицом в ее ноги, в ее острые колени, в которые и расплакалась. то ли от обиды, то ли от несправедливости собственной жизни.       джимин стала отдушиной. ее бережливые руки обхватили мою голову, она попыталась сесть на корточки напротив меня, но я не давала ей даже шелохнуться. сильной хваткой вцепилась в ее ноги и тихо плакала, переходя на рыдания.       — что случилось, минджон? — спросила ю, на что я промолчала.       забавно, что я ей написала лишь о том, чтоб она как можно скорее вышла на улицу. а подробностей, что случилось, я, конечно же, не рассказала. хотелось в жизни передать весь тот ужас, с которым мне пришлось столкнуться буквально минут двадцать тому назад.       и, кажется, джимин понимала, что произошло.       ведь я не показывала ей своего избитого лица, пряча его в коленях джимин.       — ты можешь мне ответить, пожалуйста? минджон... — джимин силой меня оттолкнула, и я отпрянула назад, на асфальт, касаясь его своими ладонями.       ю удивленно уставилась на мое лицо: покрасневшая царапина на переносице слегка кровоточила, как и ярким красным цветом ссадина под глазом сверкала. мой взгляд опустился куда-то вниз, а руки вздрогнули.       она аккуратно подняла меня и отряхнула, смахивая каждую пылинку, каждую частичку грязи с моей одежды, а затем повела в подъезд, куда я категорически отказывалась идти.       — я не хочу этим светить перед твоими родителями, — я поморщилась от боли, и джимин всмотрелась в мои покалеченные руки.       — ты с ума сошла? во-первых, они уехали еще позавчера. во-вторых, я просто не могу тебя оставить здесь, не обработав раны.       еще какие-то считанные минуты я ломалась, но джимин удалось меня уговорить зайти в подъезд, а там и в лифт.       она жила на десятом этаже. а я когда-то на семнадцатом.       — мать? — спросила джимин, целуя меня в больную скулу. я кивнула. она в ответ вздохнула и опустила разочарованный взгляд вниз.       мне тоже было больно. но больнее мне было морально. от осознания, что моя мать, впервые за всю мою жизнь, подняла на меня руку. я слышала от нее изредка оскорбления, когда та находилась в пьяном угаре, но от них оставались сплошные «неблагодарная» и «бесстыжая», но никак не то, что я от нее сегодня услышала. даже не хотелось вспоминать.       а мысли заглушить было сложнее всего.       особенно тогда, когда у джимин дома пахло мужским одеколоном. от которого меня тошнило.       ее отец был высокопоставленным человеком где-то в правительстве, и родители вдвоем часто куда-то уезжали, оставляя ю совсем одну. со временем в квартире на птичьих правах поселилась и я. просто потому, что джимин было грустно в одиночестве проводить дни, вечера и ночи. а тут я, так еще и на новом этапе наших взаимоотношений. не в качестве друга, а в качестве девушки.       из-за того, что отец редко когда уделял дочери внимание, она начала засматриваться на тех, кто постарше. а точнее на меня.       ведь в ее глазах я была особенным человеком, который брал ответственность за свои слова и поступки, не убегал от нее, доказывал все свои слова делом, а не пустословил. я просто была человеком, который стал в ее глазах родительской фигурой. и сама джимин этого не понимала, потому что понимала эту вещь только я.       она толкнула меня прямо на свою теплую кровать, небрежно застеленную серым пледом. моя голова ощутила мягкость под собой и больно ударила в затылок. я застонала, и боль снова прошлась по телу, оставляя после себя неприятные мурашки.       — ты сейчас такая субтильная... — джимин вздохнула, когда я обессиленно начала снимать ветровку и бездушно бросила ее на пол. девушка даже не стала ее поднимать. не было надобности.       я промолчала, посчитав это за комплимент. хотя мне больше нравилось выражение «ты утонченная». почему-то оно казалось красивее. намного красивее всяких прекрасных слов.       ее руки осторожно коснулись моей футболки и сняли ее, оставляя меня лишь в джинсах. она знала, что я стеснялась собственной груди, и потому, в такой трепетный момент, джимин не всматривалась в нее и активно игнорировала ее существование.       мой торс сам поднялся, и я не была ему хозяйкой сейчас. спина коснулась подушки, прижатой к стене.       голова закружилась, и я почувствовала себя снова беззащитной в ее руках. в этих нежных руках, которые аккуратно касались моего избитого, ноющего, чуть ли не рыдающего тела. она вмазывала в синяки какую-то мазь и заклеивала ссадины после обработки пластырями, чтобы прикосновение с тканью чистой футболки не было ощутимо болезненным.       я понимала: я хочу быть с ней рядом всю свою бренную жизнь.       взгляд джимин был сосредоточенно-расстроенным, и я не знала, как бы я могла посодействовать его изменению. я лишь стонала, когда она давила на больные точки, шипела от спирта и хныкала, потому что мне было больно. больно то ли существовать, то ли это все переживать.       — останешься сегодня у меня? я не хочу тебя отпускать, — вскоре ю присела рядом и всмотрелась в мои ребра, которые я тут же прикрыла тканью красной футболки.       — думаю, что это неплохая идея... если, конечно, меня не начнут искать, — с моей стороны послышался смешок, который джимин оценила, как потепление моей оледеневшей души.       ее рука взяла мою руку, губы коснулись костяшек, и она села как можно ближе ко мне, целуя сначала больное плечо, а затем и пластыри, благословляя их на скорейшее заживление.       какими бы ни были обстоятельства, я по-прежнему любила ту нежность, которую давала лишь она. никто и никогда бы не сравнился с ней. мне и не было это нужно. я просто была счастлива от мысли, что такой идеальный человек достался неидеальной мне.       моя голова легла прямо на ее плечо, и я снова не сдержала очередной поток вырывающихся наружу эмоций: вновь заплакала, но уже от бессилия.       нужна ли ей такая проблема, как я? ведь я всегда мешала людям жить их спокойную и размеренную жизнь, которой завидовала.       нужен ли ей такой хаос, как я? ведь там, где я — сплошные проблемы.       нужна ли ей чернота, как я? ведь я и есть этот темный поток негатива, чарующий собой и своими ярко страшными глазами, соблазняющий, как самый настоящий демон-суккуб.       ведь она — это рай на земле, место упокоения моей потрепанной души. и разве нужны были светлому созданию такие неприятные вещи?       джимин пахла сладко. у нее всегда были дорогие духи, но она никогда этим не хвасталась. я видела несколько раз флаконы, из-за которых мое сердце вздрагивало: к сожалению, подобного я не могла себе позволить, потому что финансово не была предрасположена к дорогим покупкам.       и все же: весь мой гардероб мог стоить ровно столько же, сколько стоили духи джимин. это была забавная мысль, разве нет? я потому и вдыхала жадно ее запах, пытаясь им насытиться. но больше всего мне нравился запах ее бледной кожи, когда касаешься носом выпирающей ключицы и чуть ли не слизываешь эту бархатную сладость, остающуюся на корне языка кокосовым привкусом.       мои губы коснулись ее шеи, а язык слизал горечь ее сладкого запаха. я поморщилась, но продолжила: поднялась к линии челюсти, прикусила кожу на щеке под тихие вздохи джимин, чьи руки аккуратно обвили мою шею.       нам обеим не хотелось заниматься сексом, потому что хотелось чувствовать друг друга настолько близко, насколько это было возможно и без наготы, без касаний в интимных местах. и я чувствовала это отсутствующее желание, замененное переживаниями за меня. отчасти это льстило, а отчасти заставляло чувствовать себя виноватой.       губы поднялись выше, и джимин притянула меня к себе еще ближе, клюнула мой уголок губ и томно выдохнула, сдерживаясь, чтобы промолчать и не сказать лишнего.       — тебе разве не больно? — спросила джимин, когда я нависла над ней, рукой надавила на ее грудь, заставляя улечься на подушку.       я помотала головой.       — даже если и больно... поцелуи все равно заглушают эту боль, — моя ладонь обхватила руку джимин и уложила ее к себе на щеку.       ее ласковые пальцы погладили пластыри, наклеенные ею самой, и взгляд тут же сменился на печальный.       — мне жаль, — ю выдохнула прямо мне в подбородок и поцеловала больные места.       я промолчала, прикрывая свои уставшие глаза и подставляя лицо ласкам джимин. я снова почувствовала себя счастливой. как и чувствовала себя всегда, будучи рядом с ней.

issues

      в какой-то момент мы отдалились, и я чувствовала вину за это, хотя понимала, что дело было не во мне.       понимать причину холода было тяжело, как и осознавать, что она исходила со стороны джимин. я правда пыталась исправить это: разломить айсберг, резко повисший между нами, но джимин выстраивала вслед за ним кирпичную стену, которая широтой и длиной, так еще и объемом в десятки раз превосходила ту глыбу льда.       и я попыталась отпустить это. жить так, как жила до этого.       но мне было плохо без джимин.       мы переписывались раз в несколько дней, и она пропадала на сутки, на неопределенное время, никак не пытаясь оправдаться передо мной. это было больно.       единственное, что я понимала: джимин было тяжело жить под одной крышей со строгим отцом, который то появлялся, то исчезал, а его холод так сильно бил по ее бедному еле теплому сердцу, что она закрывала его ото всех. даже от меня.       от самого близкого человека джимин закрывалась так, что я правда не знала, как мне быть.       несколько дней подряд я приходила к ней, к ее подъезду, звонила и писала с просьбами выйти, но все они настойчиво игнорировались. затем я решила с помощью общих знакомых узнать номер ее квартиры, чтобы лично прийти к ней, но меня бы точно не впустили. так что я откинула эту идею подальше.       так и жила я где-то неделю с мыслями о том, что я надоела джимин.       просто взяла и надоела. надоела общением, надоела своей навязчивостью, холодной натурой. и решила испариться в ответ: перестала писать и спрашивать какие-то важные вещи, больше не звонила, не приходила к подъезду, а уж тем более не появлялась в общей компании, где мы нередко гуляли вместе.       это было тяжело. очень. ведь приходилось себя контролировать, чтобы не скучать. но мое сердце с каждым днем все больше и больше желало оказаться рядом с ней, обнять ее и молча сидеть, глядя куда-то в пол, всматриваясь в его узор.       с моей стороны начались опасения, что произошло что-то максимально глобальное, чем джимин не могла со мной поделиться в силу своего замкнутого характера. я изредка получала от нее сообщения, в которых она спрашивала, почему я с ней не общаюсь, но я их тщательно игнорировала. да, это плохо — наказывать человека игнорированием, хотя это была лучшая идея, пришедшая мне в голову в ответ на подобное холодное отношение.       изредка я вспоминала ее, лежа на кровати. смотрела в потолок и выдыхала пар, представляла, как джимин сидит у меня на коленях, в одной лишь черной рубашке (моей, между прочим), и пальцами давит на мои напряженные плечи. я вспоминала ее мягкие волосы, пахнущие цитрусами; вспоминала ее ласковые пальцы, которые трепетно сжимали мои плечи; вспоминала ее горячее дыхание у своего уха и мольбы, которые я попыталась пропустить мимо, но невольно прикусила губу, затягиваясь; я думала лишь об ее сердце, горячо бьющемся в таком хрупком женском теле, и я винила себя за то, каким холодом я ее опалила.       вскоре за окном я услышала свое имя.       резко вскочила, осмотрелась и даже задержала дыхание, боясь, что это всего лишь слуховые галлюцинации, от которых я изредка страдала от недосыпов. но мои уши не подвели: меня действительно кто-то звал с улицы.       я раскрыла окно и выглянула наружу. внизу было темно, лишь один уличный фонарь освещал ближайшую местность, и я всмотрелась в скамью, одиноко стоящую рядом с железным мусорным ведром, заполненным наполовину. меня снова кто-то отозвал, и я прищурилась.       снизу, прямо у дуба, стояла джимин, переминающаяся с ноги на ногу из-за осенней прохлады. на ней была лишь моя однотонная черная кофта и широкие джинсы, под которыми я еле-еле рассмотрела вансы. ее любимые.       она смотрела на меня через очки и взглядом двух маленьких бусинок умоляла спуститься. я, взяв всю свою тупейшую гордость в кулак, кинулась прямиком к двери, забывая накинуть любимую ветровку. но мне было плевать. главное, что я в футболке и брюках, верно?       в пятиэтажках нашего района не было предусмотрено наличие лифта, так что спускаться мне пришлось на своих двоих. изредка ноги пропускали по две-три ступени, и я железную дверь толкнула, раскрывая ее с неприятным писком.       джимин уже стояла у двери и поджидала меня. я встала напротив нее и сдержанно прикусила губу, моментально набрасываясь на ю с объятиями.       тяжело было признаться, что я безумно скучала по ней.       она мгновенно обняла меня в ответ за шею, прижалась всем своим телом, и мы вдвоем чуть не упали в клумбу с тюльпанами, из-за чего обе и тихо засмеялись, чтобы не разбудить соседей. ее губы ласково целовали мой висок, а руки ласково поглаживали затылок и макушку, теребя на них блондинистые волосы.       — я так скучала... — произнесла шепотом джимин, на что я ласково улыбнулась в ответ, целуя ее в линию челюсти.       — и я скучала, джимин.       — прости меня, минджон. прости меня, прошу... но так было нужно.       я промолчала, вдыхая наши смешавшиеся запахи. я бы хотела спросить, почему все так получилось, но решила оставить это на потом, наслаждаясь присутствием ю.       возможно, дело было действительно в ее отце. возможно, даже в матери. ведь она была зависима от собственных родителей. а я лишь завидовала ей белой завистью, поскольку я не была наделена уже сколько лет здоровой привязанностью к собственной матери. отца-то у меня сроду не было.       больше всего проблем у джимин было как раз с ним. и я это чувствовала. даже тогда, когда мы были наедине, без родителей, друзей и общих знакомых.       через какое-то время, я первая оторвалась от джимин и взглянула в ее обеспокоенные стеклянные глаза.       — что-то произошло?       — отец... попал в аварию, — ответила мне джимин, и мое сердце как будто бы разбили на мелкие осколки, бросив его прямо в бетонную стену.       — как в аварию? — мое лицо не могло нормально передать истинное беспокойство, поэтому я схватила джимин за руки и крепко их сжала.       — вот так.       этого ответа мне хватило, чтобы снова обнять джимин и прижать ее к себе. я винила себя и ее за то, как мы друг к другу отнеслись в такой момент. холод с ее стороны оказался куда более обоснованным, чем мой эгоизм, перешедший прямо сейчас в сострадание.       мои руки коснулись ее головы и нежно погладили волосы, переходя к спине и талии. пальцы задержались именно на ней, и джимин заметно вздрогнула, вжимаясь грудью в мою футболку. мурашки пробежались по телу. мне стало холоднее.       я поняла, насколько сильно мое присутствие было для нее важным конкретно сейчас. джимин вжималась в меня и горячо дышала прямо в плечо, явно сдерживаясь, чтобы не заплакать. мне было ее жаль.       переживания скопились в моей грудной клетке, и я решила выпустить их наружу: обхватила пальцами подбородок джимин и сладко поцеловала ее в губы.       она понимала, она знала, что могла на меня положиться.       а я никогда не смела ее подводить.       никогда.