В этом сезоне в моде море

Утром на алтаре не оказывается фруктов. Корво смотрит на это мутными, налитыми кровью глазами и вытаскивает себя из часовни — ему надо помыться, побриться, сменить облитую вином рубашку и идти выслушивать срочные доклады о последствиях праздника, а не гадать, что же пришло в голову загадочной сволочи. Но нет ничего удивительно в том, что в следующую ночь он просыпается, и узор паркета обрывается в камень в двух шагах от его кровати. Выглядит так, будто его кровать парит посреди Бездны — настольная лампа проплывает мимо, а череда каменных островков, как горная тропа, уходит вправо. Рассыпанные хлебные крошки из сказки, по которым нужно пройти. Корво не хочет идти — у него был тяжёлый день, у него был тяжёлый год, и он не знает, что сказать. Он хочет ударить — и не знает, за что, и это в принципе плохая затея — сражаться с древним бесчеловечным божеством. Нет ничего удивительного в том, что под одеялом вместо ночного белья на нём находится полувоенная форма лорда-защитника. По скальным обломкам приходится карабкаться, иногда используя метку — в обычном мире перемещение ощущается, как порыв ветра в лицо и свободное падение, в Бездне — как движение сквозь воду на глубине, в попытке сбежать от чего-то древнего, могущественного и всевидящего. Корво вырос в Карнаке и уверенно чувствует себя в воде, как любой мальчишка, неделями живший на собственноручно пойманной рыбе, но это похоже на попытку двигаться в баке с ворванью. Некоторые островки так малы, что он едва может стоять, некоторые кажутся обломками древних храмов — под ногами затёртые барельефы, куски колонн, но все их них тёмные и безжизненные. Корво продолжает подниматься по неровной, тянущейся над Бездной лестнице, и каждый опасный прыжок только подогревает его раздражение. Он не знает, что будет, если провалиться в Бездну в прямом смысле, и не хочет проверять. Чужой встречает его, стоя на верхней из нескольких широких каменных ступеней — чёрная фигура с заложенными за спину руками, расправленные плечи и непроницаемые глаза. Тени колеблются на его лице, как блики на поверхности воды. — Здравствуй, Корво, — приветливая безмятежность, как будто это ещё один разговор над алтарём в чумном городе, как будто не прошло месяцев — возможно, из них двоих течение времени действительно ощущает только Корво. Бог замолкает и смотрит — не изучающе, не пренебрежительно, не увлечённо. Устало — но Корво понимает это не сразу. — Зачем я тебе сейчас? — он отбрасывает приветствие и не может подавить недовольного рокота в голосе, Джессамина всегда говорила, что он плохо скрывает чувства — и что в нём вежливости меньше, чем в матросе на китобойном судне. Что случилось сейчас и чего он не сделал раньше, чтобы привлечь внимание? Возможно, он окончательно наскучил и утомил своими дарами, и настало время отдать метку? Корво неосознанно сжимает кулак, как будто может удержать магию в руке — хотя шансов не больше, чем удержать воду. Чужой склоняет голову, поднимает брови — каждое движение выглядит немного ненастоящим, как будто двигается дорогая механическая кукла или марионетка — и смотрит с недоумением. Тишина в Бездне похожа на тишину в каюте у днища огромного судна — такая глубокая и всеобъемлющая, что давит на уши. Корво успокаивается так резко, будто он сам — одно из электрических изобретений Соколова, и из него вырвали бак с ворванью. И смотрит на Чужого с тупым оцепенением, ожидая ответа. Божество медлит. Несуществующий ветер шевелит края жёсткого воротника — кто крахмалит ему рубашки? Кто вообще создал для него эту рубашку и вытертую на складках куртку, кто ковал серебряные кольца, и что они значат? Корво смотрит, потому что он здесь, он уже сказал, и у него впервые нет дел важнее. И если это последняя встреча — он запомнит. Все картины, изображающие Чужого, лгут. — Ты сам добивался встречи. О чём ты хочешь спросить меня? Власть? Может быть, чужие секреты? Или ты ищешь тайных знаний? — Я… Корво начинает и осекается. Что он скажет? Он так долго добивался этой встречи, но ни разу не дал себе задуматься, зачем — не успел или не захотел. И теперь он стоит среди Бездны, перед её хозяином и чувствует себя юнцом, впервые попавшим в герцогский особняк и не знающим даже, как правильно приветствовать своего покровителя. Я хотел попрощаться? Я хотел услышать твоё одобрение? Я слишком привык к кому, что ты высказываешься о каждом моём действии, и стал ждать этого? Что он может требовать от древнего божества, для которого Корво — не больше, чем мелкая рябь на воде океана, который сметает империи и эпохи? — Я хотел тебя увидеть ещё раз, — нет смысла лгать Чужому, и Корво сознаётся с усталым смирением — истощение поёт в костях и делает голову лёгкой. Наверное, падение в Бездну ощущается именно так — опора уходит из-под ног, и он тонет, тонет, тонет, чтобы сесть в своей постели, жадно хватая ртом воздух. Дверь часовни плотно закрыта, за окном огни Дануолла, а тени по углам прозрачные и неподвижные. На утро всё кажется дурным, запутанным сном — и как любой сон, Корво отметает его. Праздник Фуги традиционно открывает сезон приёмов, и императорскому дворцу придётся хотя бы изредка в нём участвовать, чтобы продемонстрировать стабильность и солидарность. Или какое-то ещё красивое объяснение, почему из бюджета уйдут деньги, а лорд-защитник будет спешно пытаться добрать личный состав императорской охраны, прореженный двумя переворотами, и пытаться не допускать чумы в Башне. Эликсир Соколова на данный момент пьётся чаще, чем столовое вино. Корво работает до изнеможения и благословенной звенящей пустоты в мыслях. Следующую ночь он мирно спит в своей постели. И следующую. И ночь с воскресенья на понедельник — после того, как принёс дары, этой традиции Корво не изменяет. Амулет для сна ему не пригождается. Проходит две или три недели — дворцовая суета, первый приём, посольство Гристоля, парадный выезд в честь начала больших скачек, — прежде, чем он просыпается ночью от неясного тревожного чувства. Будто в запертой комнате появляется сквозняк или посреди толпы ты чувствуешь направленный на тебя взгляд. Из-за двери часовни пробивается синий свет, пульсирующий, точно огромное сердце, а тьма за окном слишком непроглядна, хотя Корво знает, что туда должна заглядывать луна и он должен видеть хотя бы прожектор на вершине Часовой башни. Минуту или две он с тоской думает о том, чтобы просто остаться в кровати, отвернуться от двери и от окна, зарыться в простыни и заснуть — у него был тяжелый день, и следующий будет не легче… Но Корво Аттано никто и никогда не обвинял в трусости, поэтому он спускает ноги на пол и идёт к двери часовни. Он всё ещё чувствует незавершённость. За порогом, ожидаемо, оказывается Бездна. Если бы один из тех модных натурфилософов, которые многословно рассуждают о природе Бездны, спросил Корво о впечатлениях, тот бы не смог ответить. Корво пытался читать эти научные труды — ему никогда не доставляло удовольствия продираться сквозь заумные формулировки и гипотезы, но было любопытно увидеть какой-то взгляд, кроме взгляда Аббатства. По мнению философов, Бездна должна была быть воплощением человеческого бессознательного, хранилищем всех подавленных мыслей и желаний, непостижимым Оно, древним и тёмным, как первозданная ночь… По мнению Корво, Бездна была унылым и угнетающим нагромождением камней в бесконечном пространстве — он видел что-то похожее у северных берегов Гристоля, когда они проходили через мели в сезон туманов, и за бортами ненадолго показывались каменные, тянущиеся в небо островки, усыпанные обломками менее удачливых судов и выброшенными волнами предметами. Корво выходит за предел своей комнаты. Камни под ногами даже не ощущаются правильно — выглядят слишком древними и необработанными, чтобы ходить по ним босиком, но при этом чувствуются, как вытертый паркет в старом родительском доме, или холодные мраморные полы Башни, или мелкий мокрый песок побережья. Он предпочитает не задумываться и двигать ногами. На этот раз Бездна выстраивает ему пологую спиральную лестницу. Чужой сидит на одном из обломков боком к Корво — на фоне тёмно-синего пространства его кожа почти сияет, а профиль очерчен, как одна из нарисованных тушью гравюр в кабинете Джессамины. Корво не знает, что можно так глубокомысленно созерцать, но подходит ближе и останавливается шагах в пяти. Ему не привыкать ждать. — Сегодня ты мог бы умереть, Корво, — доверьтесь Чужому, чтобы одной фразой перебить драматизм всего оперного театра имени императора Эйхорна Колдуина. Как будто их разговор и не обрывался. Корво не знает, в какой момент у него исчез трепет перед божеством, но сейчас он чувствует только усталость и глубокую тусклую обиду. Если молчать достаточно долго, Чужой сам продолжит: — Люди делают выбор ежедневно, как в будничных мелочах, так и в судьбах империй. Я видел, как королевства рушились из-за того, что лошади были плохо подкованы, и королевский кортеж был вынужден изменить дорогу, сворачивая на путь своей гибели. Если бы лоялисты сделали другой выбор, сегодня Корво Аттано был бы казнён за предательство и убийство последней императрицы Джессамины Колдуин, — он поворачивает голову, как любопытная черноглазая птица, следя за реакцией Корво. На минуту тот послушно и всерьёз думает о мире, где он никогда не получал записки, где он снова увидит небо только в день своей казни, а Эмили навсегда останется бумажной куклой в руках лорда-регента. — И там ты не давал мне свою метку, — это не вопрос, и они оба знают это. — Я могу дать тебе ключи, Корво, но создать двери не в моих силах, — Чужой звучит почти с извинением. В том мире метка ничего бы не дала Корво Аттано — он не смог бы сбежать из Колдриджа, но привлёк бы внимание Аббатства и к обвинениями была бы добавлена ересь. Повешение заменено на сожжение. — Хорошо. Ты позвал меня, чтобы сказать, что я опять выжил? — Мне казалось, — Чужой звучит почти… нерешительно. Почти осторожно. Почти человечно, — что ты хотел снова меня увидеть. Годы при дворе научили Корво слушать не только то, что прозвучало, но и то, о чём промолчали. Были дни, где он мог бы умереть по нескольку раз, и если теория о бесконечности Бездны верна, каждая такая развилка порождает ещё один мир, где Корво Аттано, неудачливый лорд-защитник, зарезан наёмными убийцами, затоптан лошадьми понёсшего кортежа, убит током в собственной ванне, спьяну упал в канал, закрыл императрицу — любую — от взрыва своим телом, умер в постели от сердечного приступа. — Скучал по твоей вековой мудрости. И нравоучениям, — Корво сводит всё к грубоватой шутке, но не скрывает правды. Следующий промежуток времени — минуты или дни — они сидят рядом, перед ними скручивается водоворотами Бездна, а Чужой монотонным, текучим, как вода, голосом рассказывает про небольшое горное королевство, в котором возлюбленным дарили вырезанные из кости фигурки, и Корво уверен, что не найдёт этого ни в одном учебнике истории, даже если перевернёт всю библиотеку Академии. Он просыпается отдохнувшим и умиротворённым. С тех пор дары с алтаря пропадают, а Чужой иногда является ему во снах, рассказывая об опасностях, которые Корво избежал, и никогда не упоминая успехов, которые он пропустил. О рыбацких деревнях на крайних северных островах и дворцовых сплетнях вековой давности. О том, как в толще вод поют киты и как где-то в Редмуре рождается гениальный ребёнок, который будет восхищать и возмущать всю Академию — Чужой намеренно не упоминает ни пола, ни имени, ни таланта, а Корво не спрашивает. Он не рассчитывает извлечь выгоду из ночных бесед и знает, как знаешь о нависшей в воздухе грозе или приближающейся песчаной буре, что Чужой перестанет уделять ему внимание, если он решится спросить о том, что человеку знать не дозволено. Иногда Чужой не приходит, но Корво всё равно проваливается в Бездну — он покачивается на поверхности океана, убаюкиваемый волнами, а под ним тёмная и опасная толща вод, — но эти сны забываются в первые же минуты после пробуждения. Те из обителей Башни, которые рискуют смотреть ему в лицо и разговаривать без заикания, отмечают, что лорд-защитник стал выглядеть более отдохнувшим и спокойным, должно быть, ему идут на пользу сменившиеся западные ветра или лавандовая туалетная вода, которой по новой моде стали обрабатывать простыни. Корво даже ловит несколько намёков, что, должно быть, кто-то стал согревать его постель ночами. Для Эмили наконец находят — и проверяют через Тайную Канцелярию — надлежащих учителей, а государственные дела перестают занимать всё её время, так что она возвращается к обучению. Даже если она императрица, она всё ещё едва вступивший на грань девичества ребёнок, который вертится за резной золочёной партой, крутит бумажные шарики и рисует на полях рожицы. Корво нередко заходит в её учебный класс — и затем, чтобы должным образом проконтролировать учителя, и потому, что ему нравятся эти тихие, залитые солнечным светом часы, когда Эмили постигает географию, стихосложение или основы экономики, а он может дремать в кресле в углу класса, наслаждаясь покоем. Никто не решается его потревожить с вопросами, когда он сопровождает императрицу на занятиях. Из всех занятий, его внимание привлекает история — он никогда не увлекался копанием в минувших днях, предпочитая жить настоящим, но на губах Чужого имена и события оживают, и то, что рассказывает божество, слабо вяжется с выхолощенными, написанными под заказ победителя официальными версиями. Корво задумывается о том, что некоторые события хотел бы рассказать Эмили по-другому. На одном из занятий, потерявшись в мыслях, он поправляет учителя, что король Джелли Моргенгаард не был казнён, а бежал, и слухи о казни были распространены только для усмирения союзников прежней династии. Учитель замирает на полуслове, начиная сливаться тоном кожи с куском мела в пальцах, а Эмили разворачивается за партой и смотрит со смесью восторга и подозрения. Корво мысленно проклинает себя за то, что расслабился и не сдержался. Ему никогда не было свойственно попусту трепать языком, но юная императрица превращает его в болвана. — Откуда ты знаешь? — она звучит так недоверчиво, как будто он сказал, что намеревается отказаться от титула лорда-защитника и уйти поститься в Белый утёс. — Лёгкое чтение на ночь, — Корво отвечает недрогнувшим голосом и немедленно придумывает не терпящие отлагательства дела вне кабинета. (На ближайший праздник он получит полное собрание имперской истории за авторством Ирвина Шмидта и с его личной подписью. Корво будет использовать иллюстрированный трёхтомник в качестве дверного упора.) В жизни Эмили есть более важные и интересные вещи, чем случайная оговорка Корво, но на их вечернем чаепитии он всё равно предпочитает отмалчиваться. Лорд-защитник сопровождает свою императрицу, но бывают дни, когда вне личных комнат они не говорят друг другу и пяти слов — поэтому Эмили настояла, чтобы каждый вечер Корво находил время на чаепитие. Корво подчиняется с лёгкостью — как бы он ни был загружен бумагами, как бы сама юная правительница ни хотела спать, они садятся за маленький столик, который любила Джессамина, и берут фарфоровые чашечки. Иногда у Корво там кофе, иногда у Эмили там успокаивающий отвар, поскольку её тоже не обошли кошмары, но будет вечер, и они будут сидеть рядом. Императрица должна быть величественна и сдержанна, но Эмили может болтать ногами над полом, болтать языком и держать чашку двумя руками. — …и мне опять снился тёмный человек, я хотела спросить у Каллисты, к чему он снится, она говорила, её бабушка хорошо толковала сны, но забыла, спрошу завтра… Корво выныривает из расслабленного состояния, будто ему к шее приставили кончик клинка. — Тёмный человек? — Эмили смотрит на него настороженно, и Корво заставляет себя смягчить тон: — Милая, как он выглядит? — Он странный, весь в чёрном, и волосы, и даже глаза. Я испугалась, но он просто погладил меня по голове, и я проснулась. — Эмили, — Корво не знает, как Джессамине удавалось сделать это выражение лица — серьёзное и успокаивающее одновременно, но он пытается. — Никому не говори про эти сны. Даже Каллисте. К сожалению, Эмили уже переросла милую детскую стадию, когда можно было избежать объяснений запрета, и месяцы со смерти матери закалили и заточили её так, как Корво никогда ей не желал. — Ты знаешь про Бездну? — Эмили задумчиво кивает, она тоже слушала в детстве сказки, как чудовище или злая мачеха, пытающаяся отобрать у героя положение и наследие, «проваливались в Бездну» в счастливом финале, и больше их судьба не уточнялась. Корво пытается подобрать красивые, но обтекаемые слова. — Иногда Бездна может, эээм, просачиваться в наши сны. Когда мы глубоко спим. Но Аббатство не любит, когда мы говорим про это, потому что они боятся Бездны, и будут задавать тебе много неприятных вопросов. Эмили смотрит на него тёмными, как карнакские маслины, глазами, и соглашается. И возвращается к чашке чая и ореховому печенью. Ей не нужно объяснять ни про опасность Аббатства, ни про секреты, которые в Башне может знать только один, потому что двое — уже слишком много. Выходя из императорских покоев, Корво чувствует себя уставшим — и очень злым. Он перестал добиваться встреч с Чужим — достаточно было мирно лечь в постель и ожидать открыть глаза посреди нигде, но сейчас он проносится через свои покои, подобно урагану, и склоняется к алтарю. Ткань комкается под ладонями, сползая с подставки. — Поговори со мной, Чужой, — ещё ни разу он не требовал внимания так яростно и небрежно. Милость божества выражается в том, что пространство вокруг искажается, как скомканный лист бумаги, и алтарь гудит, низко и тревожно, как корабельный двигатель на высоких оборотах. Появляется Чужой над алтарём — вышагивает из пространства, и Корво приходится качнуться назад, чтобы не утыкаться лицом ему в колени. Тени по краям комнаты трепещут и взвиваются до потолка, а пол кренится, как палуба. — Здравствуй, Корво, — божество безмятежно и спокойно. — Ты… Зачем тебе Эмили? — Мне было любопытно взглянуть на неё ближе. Ты любишь её. Она очаровательное и умное дитя, — Чужой наклоняет голову, как птица, и одним движением соскальзывает, чтобы сесть на краю алтаря. Теперь они с Корво лицом к лицу, и божество вглядывается в него, похожее на одну из белых карнавальных масок в своей отрешённости. — Ты боишься, что я наврежу ей? — Нет, — энергия покидает его, как будто он один из тех наполненных горячим воздухом шаров, которые академия пытается приспособить для воздухоплавания. Корво совершенно не может спорить с Чужим — его ярость разбивается, как волна о прибрежные скалы. На короткую секунду ему хочется качнуться вперёд и упереться лбом в костистое, обтянутое тёмной курткой плечо. — Я боюсь, что она скажет о тебе кому-то. Она действительно ещё дитя. Аббатство придёт за нами обоими, а у меня метка на руке и алтарь в комнате. К чести Чужого, он не предлагает забрать метку. Только протягивает ладонь и обхватывает Корво под скулу — кожа божества гладкая и прохладная, напоминает о дельфинах и сглаженных волной камнях. Корво бессильно прижимается к ладони и закрывает глаза, позволяя поглаживать себя пальцами по виску и находя успокоение в этих ритмичных движениях. Это первый раз, когда он касается божества. В Аббатстве говорят, что Чужой — отражение всех тёмных желаний, тень, проникающая в мельчайшие трещины и живущая там, куда не проникает свет учения о Запретах. Староверцы говорят, что Чужой — древний левиафан, чьё величие человеческий разум не может осознать и чью истинную сущность человеческие глаза не могут увидеть. Корво не знает, кем и когда был создан Чужой, и создан ли вообще, но для него тот выглядит и ощущается почти как человеческий мужчина. — Хорошо, мой дорогой лорд-защитник. В следующий раз Эмили увидит меня, когда будет гораздо старше. Не открывая глаз, Корво перехватывает ладонь Чужого и кратко прижимается губами там, где ладонь переходит в запястье. Он не чувствует пульса.