В этом сезоне в моде море

Совместная работа Соколова и Пьеро — одна из тех вещей, которые благословлены судьбой, но Корво хотелось бы, чтобы это происходило вне его видимости и ответственности. Учёные тянут из него деньги, нервы и некоторые сомнительные разрешения. Если бы Академия узнала, чем занимаются под императорской протекцией, они бы превзошли собственный десятилетний бойкот, объявленный ещё императору Эйхорну, но чума их успешно отвлекает. Соколов презирает Академию, называя их проклятыми монополистами и закостенелыми в собственной глупости теоретиками, которые не узнают научное открытие, даже если оно ударит их по лицу. Корво мечтает о временах, когда гениальный и ужасающий тандем перестанет быть его заботой. А потом они изобретают лекарство от чумы, и весь предыдущий хаос начинает казаться Корво репетицией. Нужно наладить массовое производство, нужно выстроить каналы раздачи лекарства, нужно пересмотреть учёт больных и мёртвых, нужно не допустить распространения подделок… Корво спит по три часа в сутки и едва не вызывает на дуэль канцлера, когда тот требует срочной аудиенции у императрицы ещё до рассвета — Эмили должна спать хотя бы семь часов, и лорд-защитник будет отстраивать это любыми средствами. Чужой не приходит — в спутанных снах Корво чувствует дыхание Бездны и молчаливо благодарит за понимание. После официального объявления, что объёмы лекарства достаточны и распространение идёт успешно, город превращается в одно огромное празднество. Лорд-защитник хочет выкрасть императрицу и запереться в башне, но приходится организовывать триумфальное шествие, праздничный приём и принимать множество приглашений — Дануолл отыгрывается за месяцы страха и карантина, и у Корво больше нет изящной причины отказать. Императорские швеи сбиваются с ног и зарабатывают состояние. Лорд-защитник вынужден сменить полувоенную форму на расшитый золотом мундир — к его счастью, морская тематика всё ещё в моде, и он может ходить в тёмно-синем. Дамам везёт меньше — украшениями сезона считаются флаконы для эликсира, которые принято подвешивать к поясу, прикреплять на шляпу, использовать в качестве кулона. Императрица и её сопровождающий вынуждены выходить в свет почти каждый вечер. Корво Аттано носит больше титулов, чем когда-либо хотел: от полузабытых карнакских кличек до статуса единственного официального фаворита императрицы Джессамины, от звания лорда-защитника до неофициального регента, так что нет ничего удивительного, что находятся желающие занять место если не в его сердце, то хотя бы в постели. Он получает надушенные карточки и приглашения на частные вечера аристократии — из тех, где маски скрывают больше, чем одежды, — и некоторое количество приглашений разделить танец и ночь на официальных приёмах. В последние семь лет он мог бы принять любое из этих приглашений, не чувствуя вины — и даже Джесамина не осудила бы его. Ей пришлось выбирать, в чём она будет хороша — и она стала хорошей императрицей и прекрасной матерью, но в этом не осталось места на романтическую наивность. Корво не осудил её — он сам отступил в тень, не пытаясь соперничать со всей Империей и выбрав остаться лордом-защитником, в конце концов, его верность простиралась дальше привязанности сердца. На одном из приёмов он встречает Питера Картрайта. Лорд Картрайт — темноволосый, темноглазый, с белой кожей, какая бывает у людей, которые не встают раньше полудня и не утруждают себя работой или долгими прогулками под солнцем. Издалека он кажется юнцом в своих лёгких, текучих движениях хорошего дуэлянта и танцора, но вблизи становится видно, что ему не меньше тридцати. Корво уже знает, что последние семнадцать лет тот провёл в Тивии при посольстве, и вернулся в Дануолл вступать в наследство незадолго до переворота. Достаточно взрослый и определённо достаточно умный, чтобы Корво не чувствовал себя расхитителем колыбелей. С изящными, но не чрезмерными кольцами, и в модном тёмно-синем сюртуке, отдалённо напоминающем морскую форму — самый популярный крой сезона. Не игрок, не сплетник, не был замечен в слишком крупных светских скандалах, и лорд-защитник определённо в его вкусе — титул или внешность, Корво не знает. Но они сталкиваются достаточно часто, чтобы перестать считать это случайностью. После Колдриджа, первые месяцы он даже думать не мог о том, чтобы позволить кому-то к себе прикоснуться. Не было и желания. После, в Башне, постепенно он начал замечать чужую привлекательность — выбившийся из причёски и подчёркивающий тонкую шею локон у Каллисты, жилистые руки и ходящие под форменной курткой мышцы нового начальника Канцелярии. И лорд Картрайт красив. И знает это. Стоит чуть ближе, чем нужно, ласкает пальцами ножку бокала, смотрит чуть искоса — Корво прослеживает взглядом язык, собирающий с губ остатки вина. У него нет причины отказать, даже траура — в последние лет семь Джессамина не требовала от него верности иной, кроме верности друга и защитника. «Вы красивы, я красив, так в чём же дело…» — ещё одна вещь, привезённая Корво из Карнаки, а не подобранная в коридорах башни, где все тщательно следили за тем, чтобы их скандальные грешки оставались в тени. Но он прощается. И уходит в свои комнаты, поскольку императрица уже покинула приём, и ему нет больше необходимости задерживаться. Лорд Картрайт красив, достаточно умён и не стал бы надеяться на лишнее, и в любом случае никто бы не удивился наличию нового фаворита, но Корво не в настроении. Спать он ложится в настолько позднее время, что его вернее назвать ранним. Бездна раскрывается перед ним, приветливая, как пасть огромной рыбы — Корво рос на сказках о китах, настолько больших, что они проглатывали корабли и острова. Возможно, ему стоит спросить об этом Чужого. Сегодня божество появляется настолько близко, что Корво требуется вся выучка, чтобы не отшатнуться. У Чужого многого нет, в том числе понимания чужого личного пространства — с первой их встречи он подходит почти вплотную, появляется из вихря теней и осколков в считанных дюймах, шепчет на ухо десятком голосов, как будто пытается пролезть внутрь черепа. Как будто он ещё этого не сделал. С недавних пор он касается — рукава, щеки, волос. Небрежные жесты. Корво вырос не в дворцовых анфиладах, где этикет и регламент прикосновений, но даже ему поначалу такая близость казалось тревожащей. Позже он понял, что под тревогой скрывается не страх, а смущение. — Я рад видеть тебя здесь, Корво, — в словах есть какой-то подтекст, который он не может уловить. В Бездне нет ни боли, ни ран, но тело всё ещё помнит об усталости долгого дня, поэтому Корво опускается на скальный обломок. Сегодня он не ожидал, что проведёт ночь вне своей постели, но он не возражает. — Питер Картрайт каждую неделю подкрашивает волосы чёрным, чтобы походить на предыдущего лорда Картрайта, — Чужой ходит кругами, и его голос звучит то справа, то слева, то так близко сзади, будто он стоит за спиной. Акустика лучше, чем в императорской ложе главного оперного театра. — Он возит за собой личного парикмахера, и тот служит ему с самого рождения — по приказу его матери, леди Картрайт, которая изменила супругу со своим секретарём. На самом деле, у Питера Картрайта русые волосы, и он выбеливает кожу уксусными припарками, потому что больше всего боится выглядеть простолюдином. Если бы Чужой был кем угодно, кроме божества, Корво назвал бы его сплетником. Созданное им Сердце говорило голосом Джессамины и знало её тайны, но у неё никогда не было такого острого и злого, как бритва, языка. Но Чужой — непостижимая древняя сущность, поэтому он не может быть сплетником, только наблюдателем. (И он видел Корво во всех моментах, включая самые интимные.) Корво не знает, как на такое отвечать, поэтому просто кивает. А потом у него на коленях оказывается божество. Воплощает себя в очередной вспышке теней — бёдра стягивает чужими ногами и весом, и бледное, не знающее солнечного света лицо оказывается так близко, что углы жёсткого воротника куртки почти касаются его щёк. Чужой материален. Более материален, чем Корво было бы сейчас удобно. — Осторожней, Корво, — он останавливает рефлекторно вскинутые руки в дюйме от чужой талии. Вряд ли непостижимая сущность нуждается в помощи с равновесием, а сталкивать с себя бога, благоволящего тебе и почему-то недовольного тобой — он дурак во многом, но не настолько. Он не понимает, что происходит. — Ты можешь отказать, я не накладываю долгов и наказаний. — О чём ты… — Корво мог бы почувствовать жар чужого дыхания — если бы оно вырывалось. Пытаться всмотреться в провалы глаз он перестал встрече на третьей, к десятой пообещал себе больше никогда не задерживаться взглядом, голова начинает кружиться, а душу как будто высасывает из тела. — Также, я не задержу тебя, ты волен уйти в любой момент. И вернуться, конечно, — Чужой продолжает с отстранённой невозмутимостью, продолжая вычерчивать какие-то границы и игнорируя растерянность Корво. — Что ты предлагаешь мне сейчас? — лучшая тактика, известная в отношении божества — быть честным и прямым. Чужой смотрит сверху вниз и поднимает бровь — с чётко выверенным весельем, и Корво чувствует, что устал заранее. Просьб от божества он ни разу не получал, в лучшем случае — туманные пожелания. — Себя. Корво никогда не отличался скоростью мышления и умением выбрать лучшее подводное течение в гавани. Так что он берёт минуту на обдумывание ситуации — на фоне дрейфуют скалистые обломки, шелестит по каменной пыли ветер, давит на колени чужой вес — Чужой не шевелит ни единым мускулом, только веки иногда поднимаются и опускаются, скорее привычка, чем необходимость. Корво задумчиво смотрит на чёрные тени ресниц на бледной коже и натянутую струну сухожилия, уходящую в ворот. — Я предположил, что ты заинтересован во мне. Мне жаль, если я ошибался, — фигура божества начинает расплываться по краям, и за спиной исчезает опора, готовясь опрокинуть Корво в собственную кровать, когда он всё-таки сжимает руки на талии Чужого. Куртка оказывается настоящей, сделанной из кожи и смягчившийся от многих лет ношения. И под ней есть физическое тело. — Подожди. Пожалуйста, подожди. Он волен уйти, Чужой действительно не похож, на того, кто стал бы его мелочно преследовать и мстить за отказ, но также… Питер Картрайт был привлекателен тем, что выглядел, как бледная, искажённая, но доступная копия божества. Что-то меньшее, но достижимое, потому что переворот и Колдридж выбили из него все мечты и надежды. Но жизнь непредсказуема, и сейчас она — и божество — благоволят к Корво. И он не откажется от своего шанса. Корво делает свой шаг с карниза, с обрыва, с пирса — не зная, есть ли у него метка, чтобы поймать его в вихре перемещения. — Я хочу. Мне… — он замолкает на полуслове, когда чужая одежда под его ладонями осыпается клочками тени. В серо-синих пейзажах Бездны такое количество голой кожи кажется ошеломляющим и сияющим, как кристаллическая скульптура. Корво берёт ещё одну паузу на подумать — теперь у него на коленях на самом деле голый мужчина. Или обнажённое божество, если не допускать богохульство. С другой стороны, богохульство ему сейчас поощряют. В Чужом нет ни стыдливого стеснения, ни желания покрасоваться — холодная равнодушная красота древней статуи, и это мешает ситуации окончательно превратить в неловкую. — Что-то не так? — он немного наклоняет голову — снова натягиваются сухожилия на шее, но теперь нет галочки ворота и их можно проследить ниже. — Я наблюдал, что тебя могут привлекать мужчины, но если ты сейчас предпочитаешь… — в ещё одной вспышке перьев и теней облик меняется — челюсть становится чуть уже, скулы выше и острее, и волосы длиннее, и теперь Корво может почувствовать, что чужие бёдра стали мягче, а к его груди прижимается грудь, но это всё ещё бог — его сероватая кожа и провалы глаз, его резкий изгиб бровей. Он чувствует смущение и запоздалое острое облегчение, что Чужой не принял облик Джессамины или кого-то из его подростковых увлечений. — Нет. Нет, с мужчинами всё в порядке, — ещё одной движение ресниц, вспышка теней, и мужской облик возвращается, но на этот раз бог воплощает себя ещё ближе, практически прижимая Корво к обломку скалы собой. Он выглядит одновременно и на семнадцать, и на пятьдесят, и это единственная внешность, которая сейчас нужна Корво. Он не желает никого другого, и признать это — облегчение, на которое он не смел надеяться. Корво никогда не был хорош в постельных разговорах, так что утыкается — прячет лицо — в высокую шею и свод плеча, оставляя поцелуй. Целовать Чужого в губы — сейчас он не чувствует в себе смелости смотреть в лицо с провалами глаз, а на шее можно оставить удобное ожерелье поцелуев — кожа мягкая и гладкая, как серконосский шёлк, и такая же прохладная. Корво осторожно, как будто водит спичкой над порохом, кладёт ладони на бока и немного — на пробу — сжимает. По ощущениям, бог похож на человека. Он не сразу замечает, что от поцелуев Чужой не откидывает голову, давая больше пространства, не прогибается в спине, и на шее не расходится румянец — ни единого признака, что ему вообще нравится происходящее. — Мне не стоило, — Корво чувствует себя дураком, отстраняясь. — Людям обычно это нравится, — он смотрит на угол челюсти и бледные губы, не поднимая взгляд выше. Чужой всё ещё выглядит, как мраморная статуя, но Корво чувствует, как тяжелые крупные ладони ложатся ему на плечи, а пальцы поддевают свободный ворот рубашки и ведут по шее в ответной ласке — плотное, но неуверенное прикосновение, будто бог забыл, как это — трогать людей. Скольких он касался? Сколько меченных были на месте Корво? Он знает, что Старая Ветошь — Вера — желала, но никогда не получала такой близости. — Мне нравилось, продолжай, — второй раз к шее он приникает с большей уверенностью и жадностью, выкидывая из головы все мысли и ядовитые сомнения, и Чужой реагирует правильно — отводит голову, опускает плечо, приникает ближе — Корво на пробу обводит языком выступ кадыка и коротко сжимает губы. Чужой дышит только тогда, когда ему надо издать звук — что-то между гулом шестой гитарной струны, ветром в скалах и шелестом жёстких перьев. Это одобрение. Это другое одобрение, которого Корво ещё не получал от своего божества. Ему кажется, что Чужой учится — или, вернее, вспоминает, — что делать, прямо в процессе. Короткие прикосновения ладоней к шее становятся глубже и дольше, расстёгивая его куртку и рубашку — Корво непроизвольно замирает, когда чужие пальцы касаются шрамов от плетей на груди и плечах, и сдавленно тянет воздух сквозь зубы — дыхание возвращается, только когда Чужой понятливо сдвигает руки ниже, на чистую кожу живота. От прохлады рук мышцы поджимаются сами. Корво ни не секунду не забывает, что в его руках божество — это в прохладной коже и тонком белом шраме поперёк горла — он трепетно касается следа губами. Чужой коротко довольно смеётся его удивлению — его лицо смягчается, от мрамора до подтаявшего и обкатанного водой льда, даже если на щеках нет ни следа румянца, хотя Корво чувствует себя так, будто его медленно поджаривают, а даже расстёгнутая рубашка кажется тесной. О штанах он не думает — пока хватает давления чужого тела. (Но когда Чужой мягко и уверенно ведёт руками ему по плечам, стягивая ворот, он всё равно просит — «оставь». Рубашка остаётся.) Бог позволяет ему самому выбирать темп, принимая внимание и возвращая в той же равновесной мере. В какой-то момент Корво спускает руки ниже, проводя, как по направляющим рельсам, по выступам мышц вдоль позвоночника, и сжимает ладони на заднице — ещё один звук весёлого одобрения, похожий на отдалённый грохот обвала. Кожа там и на внутренней стороне бедра, в узком пространстве между своей ногой и чужим телом, такая же нежная, как и на шее — Корво не глядя проводит раз, другой, третий, жалея, что кончики пальцев так огрубели. Бог возвращает ему это, трогая по низу живота, там, где разошлась шнуровка брюк и тянется тёмная полоска волос. Давным-давно, в другой жизни, Корво должен был присутствовать на лекциях, которые читали будущей императрице — о многих науках, и один из профессоров, доктор биологии и член Географического общества академии, рассказывал о птичьи полых костях — что они делают тело достаточно лёгким, чтобы удерживаться в полёте. Он вспоминает эту лекцию, когда легко поднимает Чужого, чтобы перевернуть их — тот цепляется за шею, избегая плеч, и позволяет уложить себя на сброшенную куртку. Корво нависает над ним — они почти одного телосложения, одного роста, но белая мраморная кожа заставляет бога выглядеть тонким и более изящным, даже если сухие мышцы выдают его. На минуту Корво любопытно — откуда взялся этот облик, кто определил его именно так, но он отбрасывает мысли. Джессамина не раз дразнила его за задумчивость в самые неловкие моменты. — Масло, у меня нет масла, — ему хватит рук и рта, если подумать, и он тяжело опускается на колени — белая твёрдая рука тянет его обратно вверх. — Хватит слюны. Корво, здесь не найдётся ничего, что было бы способно мне навредить, — Чужой безмятежен в своей уверенности и выглядит настолько открытым и доступным, каким не выглядел никогда. Корво смотрит на него секунду — распростёртое по потрёпанной куртке белое тело, провалы глаз и лёгкая улыбка — и щедро облизывает собственные пальцы. Он может играть по чужим правилам — это то, для чего он предназначен. Только ведя рукой к чужому паху, он замечает, что бог совершенно не возбуждён — мягкий член лежит на бедре. Это действует, как порыв холодного ветра. — Прошу прощения, я иногда забываю об этом, — без смущения Чужой ласкает себя сам — под прикосновениями член наливается кровью, поднимается в движениях высокий свод ребёр, напрягаются мелкие мышцы на руке и кисти — Корво на секунду чувствует себя сбитым с толку и зачарованным. Это красота, но не та, что мог бы нарисовать Соколов. Он перехватывает чужие пальцы и переплетает со своими, продолжая движение — мерный ритм, который прерывается только напряжением в сгорбленной спине. — Полагаю, теперь я готов. Ступни у божества такие же, как ладони — длинные и узкие, Корво где-то слышал, что это признак аристократии, а не «лопаты», которыми дразнили его. Он отбрасывает любые мысли, когда эти ступни скрещиваются у него за поясницей. Слюны и смазки, выступившей на члене, действительно хватает, когда он толкается в первый раз — медленное, плавное движение, как будто он идёт по карнизу под ветром, как будто ставит последнюю деталь в конструкторе, как будто вскрывает сейф — Корво думает о чём угодно, но когда смотрит вниз, то видит только сияюще-белое тело и провалы глаз, которые внимательно наблюдают за ним. Чужой обхватывает его ладонью под челюсть и скулу в привычном жесте, и он благодарно прижимается к прохладной ладони. Он пытается быть медленным и осторожным, потому что помнит — с мужчинами это иначе, но с божествами — это иначе по-другому. — Я же говорил, ты не сможешь мне навредить, не здесь, — повелительное движение ног, мягкое давление в поясницу — Чужой побуждает его двигаться сильнее. Глубже. Корво упирается ладонями в камень, концентрируясь на мелких обломках, впивающихся в кожу, на прядях волос, неприятно щекочущих лицо, и берёт другой темп. Это как тренировка на выносливость — каждый короткий глубокий толчок немного двигает божество, куртка собирается складками, и Корво кажется, что чужой позвоночник будет отпечатан в камне последовательностью выступов. Впервые он видит на лице Чужого что-то кроме привычной дымки спокойствия — движения ресниц становятся чаще, как и шумные выдохи, мелкие выражения меняются, как будто тот теряет контроль над лицом — и над руками, снова поглаживая себя, и на это раз Корво не может присоединить свою ладонь. В какой-то момент Чужой подтягивается на локтях, притягивает Корво к себе второй рукой — неумолимая давящая сила, которой тот раньше не испытывал, но божество теряет контроль, и целует в стык шеи и плеча, больше мажет губами, чем задерживает прикосновение, но оно всё равно ощущается электричеством — потом его перестаёт хватать даже на это. Безумные бездонные глаза Чужой прикрывает только на пике удовольствия — короткая вспышка, во время которой его лицо выглядит молодым и человеческим. А потом он снова открывает глаза — с мелкими белыми искрами, далёкими, как звёзды в небе у северных берегов, и Корво теряет себя в удовольствии. В Бездне нет времени и пространства, и он не знает, через сколько секунд, минут, морских милей приходит в себя, лёжа головой на груди Чужого. В дымке забытья он трётся щекой о шёлковую кожу, под которой не бьётся сердце. Но ещё одна привычка, которой у него никогда не было — разлёживаться, так что Корво собирает себя назад — застёгивая одежду, поправляя ремни, собирая самообладание. Чужой в какой-то момент снова окутывается тенями, восстанавливая свой костюм в первозданном виде — ничего в нём не выдает произошедшего, тогда как Корво уверен, что у него волосы взъерошены, как будто по камню раскладывали его, на щеках и шее пятнами цветёт румянец, а в одежде что-то застёгнуто не на ту пуговицу. С камня бог соскакивает с небрежной лёгкостью, давая забрать куртку. — Мгм, я пойду? — постельный этикет — ещё одна вещь, в которой Корво ужасен, но сейчас он был хотел оказаться в своей постели, не затем, чтобы пожалеть — он не жалеет о принятых решениях, — а чтобы успокоиться. Он не способен так быстро вернуться к невозмутимости, если помнит, как ощущалось под губами и пальцами чужое тело — это не раз подводило его в молодости. Он бежит — затем, чтобы продлить этот момент, и не думать о том, что будет дальше. — Конечно, Корво. И ты всегда знаешь, как меня позвать, — лёгкое, как чиркнувшее по щеке крыло ворона, прикосновение чудится ему перед тем, как вокруг смыкается дымка Бездны. Когда он просыпается в своей дворцовой кровати, ничего в его облике не выдаёт случившегося.