В этом сезоне в моде море

В Дануолле три бедствия — крысы, сырость и газетчики. Лорд-защитник смиренно терпит крыс и сырость, презирает газетчиков — и тоже терпит, сжав зубы и нацепив на лицо лучшее непроницаемое выражение. Свободная — недодавленная двумя переворотами — пресса желает освещать каждый шаг императрицы и её приближённых, особенно теперь, когда чума окончательно побеждена, а благодарная и читающая колонку светских новостей публика вернулась из изолированных загородных поместий. Корво обнаруживает, что ему достаточно задержаться рядом с одинокой дамой на пять минут, чтобы увидеть себя на первой полосе хотя бы одного из семнадцати городских изданий с заголовком «новая фаворитка лорда-защитника», «будущая вторая леди империи», «горячие страсти в стылой башне». Во избежание, Корво перестаёт даже из вежливости поднимать падающие рядом с ним предметы: перчатки, веера, молодые и красивые дочери желающих укрепить своё положение лордов. Чем больше времени проходит с восхождения юной императрицы на престол, тем сильнее всех начинает волновать вопрос категорического и подчёркнутого одиночества лорда-защитника. Тем более, что даже срок траура по императрице Джессамине успел пройти. До тех пор, пока императрица Эмили не достигнет брачного возраста (Корво мучительно хочет замедлить время или продвинуть закон о повышении брачного возраста лет так на десять), единственный способ влезть в вершины власти — через постель лорда-защитника. Который, вот незадача, не женат, относительно молод, относительно красив и лишь немного подозревается в массовых убийствах, исчезновениях и ереси (Убийца в маске больше не упоминается вслух, но Корво всё ещё слышит шёпотки по углам). Ему хватает наивности полагать, что Чужого — единственного истинного любовника лорда-защитника — не волнуют ложные слухи, пока в одну из ночей в Бездне мимо не проплывает, похлопывая страницами, как парусами на ветру, Вестник Дануолла. На передовице — юное и прекрасное лицо старшей дочери Липсвиков, которую чуть было не застали с Корво в оранжерее, ночью, со спущенным корсажем (на самом деле Корво пришлось использовать излом времени и перемещение, чтобы не вляпаться в приветливо распахнутое декольте Эммы Липсвик и брачные планы её папаши, министра финансов. — Она не так уж плоха, — рассеянно замечает Чужой — между его пальцами свиваются растрёпанные струны разбитой гитары, которую он подобрал где-то в нигде и теперь пытается заставить петь. В его руках даже не натянутые струны издают звуки — те жадно проглатывает Бездна. — Молода, красива, глуповата, но любит детей — даже приказала семейному повару всегда выносить объедки маленьким бродяжкам, которые собираются у заднего крыльца. У неё на правом бедре большой шрам, она очень его стесняется и всегда просит в спальне выключать свет или укладывать её на живот, но других изъянов нет. Корво морщится — ему не нравится ни этот разговор, ни новообретённое знание о бёдрах Эммы Липсвик. Он не хочет об этом — и Чужой не настаивает. Через неделю мисс Липсвик спешно отбывает на целебные воды — говорят, ей стали постоянно сниться кошмары, сырой дануольский воздух дурно влияет на хрупкую аристократическую психику. Министр Липсвик начинает припудривать лицо, скрывая бессонную бледность, и чаще вытирать лоб платком, но упрямо ходит на собрания. А потом ко двору представляют Джейн Гринвич. Джейн Гринвич является дальней родственницей лорда Пратчетта, страстного монархиста и фабриканта, и спешно прибыла из Редмура. Мисс Гринвич укладывает волосы, как молодая Джессамина, носит те же фасоны и те же полуулыбки. Когда её выставляют перед лордом-защитником, тому приходится сморгнуть, чтобы убедиться что перед ним не призрак. Мисс Гринвич принимает его растерянность за очарованность и начинает наступление. Корво спасается бегством. Чужой не приходит. Нельзя обвинять кого-то в схожести с покойной императрицей, но мисс Гринвич цепко висит на локте лорда Пратчетта, как очень дорогое украшение, а лорд Пратчетт бывает в Башне едва ли не чаще, чем в своём городском доме. Мисс Гринвич умна, остроумна, любезна и пугающе похожа на Джессамину — то, что вызывает у Корво горестное оцепенение, становится для Эмили источником странного утешения. Она приглашает мисс Гринвич на чаепития и прогулки по саду, просит читать вслух и даже рисует ту на своих эскизах к уроку живописи. Чужой не приходит. Лорд-защитник не знает, как сказать тоскующей одиннадцатилетней девочке, на которую свалилось слишком много ответственности и власти, что Джейн Гринвич не сможет заменить ей мать и только сильнее растравливает душевные раны. А потом Эмили смеётся в ответ на его неловкую обеспокоенную речь и говорит, что её забавляет смотреть, как мисс Гринвич пытается притворяться. И что та совсем не похожа на Джессамину, если посмотреть подольше. Однажды она забыла приклеить родинку над губой, и Эмили сказала ей об этом прямо во время чаепития — бедняжка едва не опрокинула на себя чашку. И чай она предпочитает без сахара, но Эмили соврала ей, что Джессамина всегда пила с пятью ложками, и теперь та глотает сиропы, изображая удовольствие. Корво чувствует себя старым дураком и отступает в тень, разрешая юной императрице забавляться с той, кто опрометчиво решила поиздеваться над памятью матери. Мисс Гринвич мечется, как зажатый между стёклами лампы мотылёк. Чужой не приходит. Поэтому Корво приходит к нему — смотрит в глубины врат на алтаре и настойчиво просит о встрече. В некоторые ночи, когда океан беспокоен, а луна зыбка, Бездна приливной волной подступает к реальному миру. В такие ночи Чужой ходит по его комнатам, трогает корешки книг, перебирает секретные донесения на столе, сидит на спинке витого диванчика, который Корво использует как запасную вешалку, и заставляет картины вместо нейтральных морских пейзажей показывать Бездну. С некоторых пор, в покоях всегда есть хорошее вино. Маленькие модные пирожные, которые за ужином так очаровали Эмили. Свежие фрукты. С кухни доставят поздний ужин, если того пожелает лорд-защитник — если Чужому будет интересно попробовать человеческую еду. Сегодня такая ночь — и алтарь светится с яркостью электрической стены, а потом с него соступает божество. — Здравствуй, дорогой Корво, — Чужой никогда не был ярок в эмоциях, но сейчас — Корво сам себе не верит — выглядит почти тоскующим. Меланхоличным, как один из тех лирических трагических героев, до которых Эмили добралась на уроках литературы и словесности — в наличии гордый резко очерченный профиль, тёмные одежды и бушующая стихия на фоне. И он застёгнут на все пуговицы — Корво даже кажется, что их стало больше. В последние встречи ему стало привычнее видеть Чужого в распахнутой куртке или даже в одной рубашке — или вовсе без рубашки, поэтому нынешнее изменение ощущается горьким. К несчастью — или к счастью — Корво уже привык к драматизму своего божества, поэтому молча приносит два бокала вина, садится в самое удобное из кресел и готовится слушать. Если подождать достаточно долго, Чужой сам начнёт говорить — он в целом склонен к монологам. А Корво умеет терпеливо ждать и слушать. Они прекрасная пара. — Я предположил, что Джейн Гринвич достаточно удовлетворит твоим вкусам, и ты перестанешь нуждаться в моей компании, — Корво молчит, ожидая очередной порции грязных разоблачений. Что не так с мисс Гринвич? Она увлекается лаунданумом? У неё четыре любовника и три любовницы одновременно? Она предпочитает перед сном читать наставления Аббатства? Но божество не продолжает и только рассеянно водит пальцами по краю бокала. Длинными, белыми пальцами с аккуратными ногтями, с прохладной гладкой кожей и такой крепкой хваткой, когда он держит… Корво встряхивает головой, как выбравшаяся из воды собака. Да, у него не было секса уже несколько недель, но сейчас неподходящий момент. — Нет. Она смешна. И я уже говорил, я хочу только тебя. — Как долго ты сможешь отказывать себе в маленьких человеческих радостях? Со мной, Корво, ты никогда не испробуешь молодого вина на фестивале, не разделишь радость танца или поединка, не представишь меня друзьям. Корво криво усмехается. Его единственные долгие отношения были с Джессаминой — украденные мгновения, тесные объятия в нишах за портьерами и поцелуи только в запястье — принцесса не может позволить себе выйти к людям с небрежным макияжем, растрёпанной одеждой или краснеющими следами на шее. Императрица тем более. Ласка и откровенность только за дверями спальни, почтительное расстояние в шаг на публике, разговоры о торговых пошлинах и протестах на севере, дитя, за которое лорд-защитник готов убить и умереть, но которое не может открыто и громко назвать своим. И Корво не знает, как иначе. Ему никогда не придётся после рабочего дня возвращаться домой, в любящие объятия и к приготовленному простому ужину, его дни повенчаны с Башней и императрицей — прежней, нынешней, будущей, если он доживёт. Его ночи — с божеством, которому он поклоняется и чей знак носит. — Что изменилось? — Чужой в ответ смотрит с почти человеческой растерянностью. Корво чувствует себя бесконечно древним и усталым. — Джессамина никогда не могла быть моей. Ты никогда не сможешь быть моим. Что изменилось? Я не откажусь от тебя и я знаю, на что иду. Если Аббатство доберётся до моей метки, меня вздёрнут вне зависимости от того, трахаюсь ли я с тобой на самом деле. Сквозь дымку усталости Корво вспоминает первые месяцы горького страха, что он надоел могущественному древнему существу, которое видит бесконечное кружево человеческих судеб и способно наблюдать за любой из нитей, и нет ни единой причины, почему это должна быть нить полуудачливого лорда-защитника. Теперь Чужой выглядит так, будто переживает, что Корво может променять его на какую-то короткую и лживую связь — потому что иных в Башне для него не найти. — Хорошо, Корво, — божество соскальзывает в его объятия и соглашается забыться на остаток ночи. Если бы события пошли иначе, если бы Корво не был так настойчив в своих дарах или чуть более уважителен в обращении, через несколько месяцев Джейн Гринвич стала бы Джейн Аттано, карнакская фамилия звучала бы на ней дурно и грубо, куда хуже титула второй леди. Если бы события пошли иначе… Возможности раскрываются, как карточная колода в руках опытного шулера, и мелькают так же. …первый костяной амулет он вырезает, чтобы облегчить дыхание матери, чьи лёгкие забиты серебряной пылью. Это даёт ей ещё несколько месяцев. Корво, обезумевший еретик, продолжает вырезать амулеты, пока не умирает — полуслепой, одинокий и пугающий старик, которому нет и пятидесяти, — в год ведьминского переворота… …на празднике Фуги он встречает темноглазого юношу, из тех, что удерживают взгляды, гадают на картах, костях, кофе и говорят голосами слаще пения мандолины. Корво, герцогский гвардеец, оставляет ему месячное жалование и сердце. И возвращается через неделю. И продолжает возвращаться ещё много лет… …Корво, удачливый рыбак, возвращается в дом, стоящий среди зарослей олеандра, с остатками рыбы в корзине и монетами в карманах. Его встречает жена — мягкая и душой, и телом женщина — и трое сыновей, у них нет и никогда не было дочери… Но нет мира, кроме нынешнего, когда Корво обхватывает ладонями стройную талию — с трепетом, который не могут вытравить из него ни нечеловеческие глаза, ни плящущие по углам тени Бездны, — и целует своего любовника. Аббатство утверждает, что Чужой всемогущ и вездесущ, всегда в расстоянии шага, всегда покровительствуя порокам и соблазнам. Корво спрашивает у него — белое тело среди синих простыней, чёрные тени ресниц на впалых щеках, блеклая полоса шрама на выставленном горле, — чему тот на самом деле покровительствует. Чужой смеётся — в этом отзвук гула труб под напором воды — и отвечает, что в разные века его молили о разном. Были эпохи, когда в его честь возводили белокаменные храмы, усыпали алтари цветами и каждый год приносили в жертву белого быка. Были эпохи, когда его храмы рассыпались, камень возвращался к камню, и само его имя бывало забыто. Но позже кто-то выкапывал из песка на линии прибоя костяной амулет, видел во сне Бездну и оказывался достаточно безумен — достаточно громок и смел, — чтобы возродить веру. — В борделях верят в моё покровительство, потому что некого больше просить о милости, — голос Чужого ровен и гладок, будто тот говорит о погоде. Корво под ним задыхается и сильнее впивается пальцами в простыни. — Смотрители очень любят повторять, что одна из моих личин — шлюха с соблазнительными речами. Скажи мне, Корво, что ты об этом думаешь? Стоит ли мне пару раз навестить Верховного Смотрителя, чтобы у него на самом деле появилось основание меня бояться? В стоне нельзя различить слов, только несогласие. Чужой уходит, когда Корво засыпает в сладком изнеможении. Вопреки тому, во что верит и чего боится Аббатство, влияние Чужого на мир весьма ограничено — он наблюдатель. Тень на краю зрения. Единственный зритель в театре. Порождение первозданного хаоса — и Корво не хочет задумывать о том, что, вероятно, периодически засовывает свой член в какую-то неизвестную материю, созданную Бездной и ведомую сознанием древнего непостижимого божества (которое, возможно, когда-то было человеком. Об этом тоже Корво не хочет думать об этом слишком долго, но иногда Чужой проговаривается о холоде сна под открытым небом, швах для штопки рубашек и детских шрамах). Так или иначе, Чужой не может на самом деле ходить среди людей, как утверждает Аббатство. Он существует в Бездне. И единственный способ для него выйти — воспользоваться разломами, алтарями, точками значительных смертей и бедствий — лорд-защитник уверен, что видел черноглазую тень в прошлом месяце, когда посещал фабричный цех, где вышедший из строя паровой котёл убил пятерых рабочих и ранил ещё семерых. Из Бездны, должно быть, домашняя часовня Корво выглядит, как маяк в полном свету, поэтому иногда Чужой может проходить через неё, а не затягивать Корво в Бездну. Тот на самом деле ценит под спиной не отсыревшие, не расползающиеся клочками теней, не пахнущие амброй простыни. Но кроме широко открытых дверей, есть ещё крошечные форточки, из которых шепчет и просачивается Бездна. Костяные амулеты Корво носит вшитыми в подкладку форменного сюртука, бережно выпарывая перед каждой стиркой. Сквозь ткань они почти не чувствуются, но в пальцах — прохладные и немного склизкие, как будто долго пролежали на дне. И излучающие силу Бездны — в какой-то момент Корво понимает, что чувствует её, как сквозняк, неверную ноту, чужой взгляд. Взгляд Чужого. В молодости он носил серьгу, как и многие парни в Карнаке, — бронзовое полое кольцо. При императорском дворе так было не принято, так что ему вынули серьгу, подрезали волосы, свели с кожи неровный южный загар. Джессамина смеялась и иногда просила его примерить свои украшения — изящные золотые и серебряные вещицы смотрелись на нём чуждо, но ей нравилось. Потом прокол окончательно зарос, а Джессамина после коронации потеряла большую часть легкомысленности, и с тех пор Корво не носил украшений, кроме колец. Но теперь он заказывает у императорского ювелира серьгу с полой сферой — во время чумы многие аристократы носили такие сферы в качестве подвесок, вкладывая туда ароматные травы или соли, надеясь, что приятный запах отпугнёт болезнь или хотя бы заглушит трупное зловоние. Корво не нужны ароматические подвески, внутрь он вкладывает китовый амулет, о котором попросил своё божество. Он не знает, откуда Чужой достал этот небольшой, с крупную жемчужину, шар, и кто и зачем его создал, но он расписан тончайшими рунами — часть стёрлась от времени. Невыносимо тщательная работа, Корво не хочет спрашивать, кто поплатился рассудком ради вырезания знаков мёртвого языка, но в пальцах шарик кажется холодным и очень тяжёлым, как будто сделан из свинца. И Корво не знает, с какой целью был создан амулет, но доверяется. Ювелир делает серьги с хорошими, тонкими швензами, так что он наклоняется к зеркальцу для бритья и пробивает ухо — капли крови ползут по коже, капают на амулет и впитываются без следа. Всё правильно, амулет стоит напитать, иначе тот возьмёт сам, и Корво уже слышит в ухе мягкий, накатывающий гул, как будто поднёс огромную ракушку. Так поёт Бездна. Впервые с украшением он появляется как раз на званом ужине, устроенном в честь торговой делегации из Карнаки — по дворцу немедленно ползут и выплёскиваются в город слухи, что лорд-защитник затосковал по родине, торговцы призывно улыбаются ему с надеждой на благосклонность, а дануоллская аристократия вводит новую моду на «южные» серьги у мужчин. Бездна удовлетворённо и низко поёт, когда он сопровождает императрицу в поездке по каналу, звучит отдалённой грозой, когда приветствует новых придворных дам, и рассыпается насмешливым треском, когда выслушивает соображения министров о бюджете на восстановление опустошённых чумой кварталов. Впервые за долгое время, сам того не осознавая, лорд-защитник не одинок. Эмили спрашивает, чему тот улыбается. Корво в изумлении оборачивается на ближайшее отражение — в огромном серебряном блюде — чтобы обнаружить, что его губы на самом деле изогнуты в мягком выражении. Корво отказывается от амулета только для визитов в Аббатство — даже без колдовской силы, Смотрители вымуштрованы, как охотничьи псы, и чуют отголоски Бездны едва ли не нутром. Не имеют возможности объяснить, но провожают лорда-защитника пристальными взглядами. А он и без того пропитан Бездной, так что не стоит лишний раз привлекать внимание — под звуком их шарманок мягкий гул амулета всё равно превращается в перетянутую струну, скрежет по металлу, трение корабельного днища о берег. — Во многих культурах в знак обещания дарят украшения. Практичная традиция, даже если ей придают сентиментальные смыслы, — Чужой толкает пальцем шарик-подвеску, чтобы тот качался. Жемчужные низки, обмотанные по запястьям, в синеватом свете Бездны выглядят тусклыми. — Мне нравится, когда ты носишь мои знаки, мой дорогой Корво. Корво только хмыкает — кроме знака на руке, у него есть вшитые амулеты, амулет в подвеске и несколько сходящих любовных меток на груди и шее. Принятие амулета что-то успокаивает в Чужом. Тот никогда не был особенно уважителен к личному пространству, но теперь это мягко перевоплощается в ласковость. Чужой — единственное существо, на чьи колени преклоняет голову лорд-защитник Островной империи, и единственное существо, которое может появиться среди клубов пара в ванной комнате Корво и не получить в глаз кинжал. Следующая их временная разлука не является влиянием очередной неудавшейся фаворитки или иного недопонимания. Императрица должна нанести свой первый официальный визит — всего лишь в Бастиллиан, самый северный из городов Серконоса и ближайший к Дануоллу. Всего пара дней пути на корабле, самом крупном и хорошо оборудованном из императорского флота, в окружении стражи, прислуги, тщательно выбранного экипажа. Для Эмили это развлекательная поездка, когда она гуляет по палубе под кружевным зонтиком и просит робеющих от такой чести морских офицеров показать ей, как завязывать «настоящие моряцкие узлы». Для Корво — короткие часы сна на качающейся узкой койке, поскольку он отказался от отдельного сьюта и приказал подготовить себе место под дверью спальной каюты императрицы, и палубные прогулки под солнцем в тёмной полушерстяной форме. Каждый человек на корабле проверен на три поколения назад, и лорд-защитник на короткие мгновения даже позволяет себе замечтаться о том, чтобы остаться подвешенными между небом и морем, на судне, где нет ни одного чужака и куда не дотянется ничья воля, кроме воли Бездны, а та милостива к Корво. Амулет все эти дни повторяет плеск волн и отдалённое, успокаивающее пение китов. Лорд-Защитник не раз сопровождал в визитах Джессамину, но для Эмили это впервые — поэтому она с живым любопытством смотрит на незнакомые контуры зданий и яркие одежды, едва не обгорает под южным солнцем — спасает неустанный присмотр Каллисты — и объедается персиками настолько, что приходится срочно превратить официальный ужин в фуршет. Корво же приветствует завершение официальной части и возвращение в сырой и туманный Дануолл. В Бастиллиане они провели три недели, из которых пару дней он выделил на то, чтобы позволить Эмили — инкогнито, под надёжной охраной и с привешенными к одежде охранными амулетами — выходить в город. Он слаб перед её капризами и её любопытством. С корабля они сходят утром, но в свои покои в Башне Корво попадает только к вечеру. Он держит себя в ванне до тех пор, пока кожа не становится мягкой и красной от жара, даже пользуется одним из масел, которые так популярны среди аристократии — что-то цветочное и на персиковых косточках, как будто Серконос так и не смылся с его кожи. Тщательно сбривает дневную щетину и приводит в порядок ногти, смазывает смягчающими кремами руки, огрубевшие от солёной воды и ветров. Простыни на кровати свежие — и синие, Корво не знает, что прислуга думает о его пожелании, чтобы кровать всегда была покрыта синим, но ему безразлично. В этом сезоне в моде море — во всех сезонах, потому что море вечно. Он оставляет только прикроватную лампу и садится на постель — сквозняки неприятно холодят голую кожу, если в Бастиллиане было что-то хорошее, так это постоянное тепло. — Приходи, — между меткой и амулетом — единственным, что осталось на Корво, — Чужой не может не услышать. Из часовни раздаётся шум, будто морская волна ударилась в доски двери, а потом слышатся шаги. Всё ещё кажется неправильным наблюдать, как древний левиафан человеческим жестом открывает дверь и делает несколько шагов к постели. Корво смотрит снизу вверх — прохладная ладонь подхватывает его под скулу, и пальцы путаются в отросших прядях на виске. Пуговицы на сюртуке Чужого сегодня мягко сияют перламутром — похожий был сложен на алтарь перед отъездом. Божество разглядывает Корво, подобно зрителю перед картиной в галерее, наверняка отмечая и неровно лёгший загар, и царапину от соскользнувшей бритвы на подбородке, и выгоревшие ресницы. Сотню человеческих несовершенств. Корво мягко выдыхает, прикасаясь губами к руке с прохладной, бледной, совершенной кожей, и чувствует, как смывается с плеч усталость и напряжение. — Я ценю, что стал твоим первым делом по возвращении, мой дорогой Корво. — Я скучал, — он слепо тянется за поцелуем — и получает его, солоноватый и выбивающий дыхание, как нырок с высоты. Чужой нависает над ним — тёмные открытые глаза, тёмная одежда, тёмные тени, пляшущие по стене и подавляющие слабый свет лампы. Корво клонится назад. Первый порыв — напрячься, сопротивляться, вывернуться, но он останавливает его короткой вспышкой напряжения в мышцах и позволяет уложить себя на спину. С каждый разом получается всё быстрее. — Перевернись, будь любезен, — проще подчиниться приказу, чем набраться смелости попросить самому. Кожа холодеет и немеет, как от водяной мяты, где проходятся пальцы божества. В особо долгие и утомительные дни Корво сам берёт эти ладони и прижимает к вискам, чтобы унять головную боль. Сейчас же послушно переворачивается, подтягивая под голову подушку, горбя плечи и утыкаясь в ней лицом. В Башне принято держать в постели множество любовников, одеял и подушек — ещё одна оказывается у него под бёдрами. Однажды Корво не будет нуждаться в том, чтобы спрятать лицо и приглушить свет ради притворства, что он не получает удовольствия, отдавая себя в чужую власть — и божество достаточно терпеливо, чтобы дождаться этого. Ему всё ещё неловко быть с мужчиной так. Он пробовал по молодости — всегда в спешке, никогда не раздеваясь до конца, оставляя после себя саднящую боль и ощущение не удовлетворения, а опустошения. Никогда не доверяясь целиком, не в собственной постели, не со знанием, что до утра далеко — настолько далеко, насколько пожелает божество. Едва разгоняемый мрак замывает шрамы, делая их нечёткими тенями, и Чужой едва ли будет насмешничать или лезть с ненужной жалостью. При династии Моргенгаардов прославлялась красота человеческого тела — оргиями, полупрозрачными тканями и созданием скульптур, с анатомической точностью воспроизводивших «совершенную грацию». Тонко выточенные мышцы и сухожилия, одухотворённые лица и тонны мрамора занимали один из нижних залов Башни — Корво бывал там всего трижды за всю жизнь, и один из них случайно, но знал, что в приличном обществе статуями принято восхищаться. Иногда казалось, что Чужой смотрит на него, как на одну из этих статуй — отстранённое созерцание. Корво досчитывает до семнадцати прежде, чем чувствует на бедре руку — как движется божество, он никогда не надеялся услышать. — Ты отмечен солнцем, вот здесь, — вторая рука лаской проходится по шее, там, где сползал ворот рубашки и осталась полоса загара. Это простое движение помогает расслабить плечи. Чужой властен — это не та ярость, громкость и вседозволенность, к которой Корво привык среди аристократии, но спокойная уверенность, что каждое слово божества будет услышано и воспринято. Что никто не остановит его. Что он может держать лорда-защитника Островной империи в своих руках в самом открытом, уязвимом положении, и тот подчинится. Сегодня Чужой в настроении настраивать своего любовника, как рассохшийся и капризный музыкальный инструмент — ласкать, растягивать, подготавливать под себя. Корво чувствует, как по бёдрам течёт масло. Он всё ещё полностью одет — Корво неловко выворачивает шею, чтобы увидеть это. К третьему пальцу он зарывается лицом в подушку и заглушает ею рождающиеся в глубине горла стоны. Отсутствие зрения обостряет остальные чувства — запах лаванды от балдахина и едва уловимая нота соли, скользящий по коже край рукава и чужая кожа, которая чуть теплее прохлады башни, следы небрежных поцелуев у позвоночника и жёсткая от свежести ткань постельного белья, о которую он бессознательно притирается бёдрами, ища удовольствия. Чужой не ходит по земле и выглядит на фоне подавляющих пейзажей бездны тонким и хрупким, как костяная фигурка, но он не слаб — он легко подтягивает Корво выше, к собственному удобству, и ощущение ткани его одежды сменяется всё ещё ошеломляющим ощущением голой кожи. В ритме толчков Корво растворяется, быстро начиная подаваться навстречу и забывая проглатывать стоны. Это мерный ход маятника, движение приливных волн, терпение, на которое не способен человеческий мужчина — поэтому ничего удивительного, что вершины удовольствия Корво достигает первым. Ему нужно мгновение или пять, чтобы снова осознать пределы собственного тела. — Я могу… — он пытается собрать слова обратно в предложении помочь с чужим удовлетворением. — Уже не нужно, но я ценю твою мысль, мой дорогой, — видимо, не вся влага, которую он чувствует на бёдрах, является остатками масла. Голос Чужого почти невозмутим, но где-то под поверхностью есть лёгкая задыхающаяся нотка, в которую невозможно было бы поверить полгода назад. Он не человек — и не способен полностью потерять себя в эмоциях и ощущениях, а его тело подвластно ему в таких пределах, которые не достигнет даже самый тренированный и отрешённый от мирского ученик Аббатства. Иногда Корво сожалеет об этом — ему никогда не удастся увидеть божество бездумным и полностью доверившимся. Прерывая размышления, Чужой мягко и бескостно ложится сверху, накрывая собой — Корво чувствует, как он прижимается щекой к плечу, и краем глаза видит небрежно лёгшую на простыни бледную ладонь. Это не тот вес, который мог бы причинить неудобства, и они оба знают это. Корво то погружается в зыбкую дремоту, то выныривает — вспышками чувствует, как мягко сдвигается Чужой, как проходится по бёдрам влажная ткань и как ложится сверху одеяло. — Останься, — невнятная, наполовину уходящая в подушку просьба. Они оба знают, что божеству не нужен сон, но тот опускается на кровать рядом, поверх одеяла, и сквозь полуопущенные веки и густые тени Корво видит бледный овал лица напротив. Это последнее, что он видит, засыпая. То, чего он не видит, то, что не видит никто, кроме божества — сотни вариантов будущего, акварельные размытые картинки, блики на поверхности воды, блеск затёртых карт в руках фокусника. И в одном из них лорд-защитник — первые нити седины, новый шрам на лице, неровный южный загар — сжимает в объятиях молодого мужчину и приводит в его в Башню в качестве своего первого фаворита. У его возлюбленного бледная, точно тот столетиями не видел солнца, кожа, неуверенные движения человека, который сошёл с качающегося корабля и не привык к твёрдой земле — он действительно прибыл из Карнаки, — и зелёные, светлые, прозрачные глаза.