В этом сезоне в моде море

Выходя в город, Корво приносит назад красивые ракушки, резные фигурки китов из мачтового дерева, нитки жемчуга — Эмили заполняет ими каминную полку в своих покоях. Джессамина и Калисто сошлись бы во мнении, что принцессе дурно быть увешанной жемчугом, как дочка нувориша, но мягкий блеск радует её, а радость Эмили радует Корво. В конце концов, бусы и браслеты она носит в основном в своих покоях — для всего остального существует регламентные гарнитуры. Корво пропускает тот момент, когда начинает покупать жемчуг парами — белый блеск напоминает ему что-то, поэтому он берёт нежно-розовый браслет в три ряда для Эмили, а нитку холодного жемчуга с синеватым отливом стыдливо опускает в карман сразу после оплаты. Эта нитка кажется ледяной, когда ночью он выкладывает её на алтарь. Изначально он приносил только фрукты каждое воскресенье и иногда менял ворвань в вечной лампе — не то чтобы божеству нужны были его подношения. Теперь он добавляет жемчуг. Толстые восковые свечи, пахнущие каллами. Букетик сирени, распустившейся в оранжереях и монархически-пурпурной. Резные фигурки из китовой кости, которые он нашёл у полуслепого торговца и купил скорее из жалости, чем из веры, что те могут быть полезны. Чужой не появляется — не появлялся с их последнего свида… встречи в Бездне, но дары исправно исчезают. Бездна по ночам плещется под спиной, как будто он в лодке посреди моря, но от этого нет зудящего в костях штормового предупреждения. В какой-то момент Корво заменяет синюю хлопковую ткань, которая могла бы стать скатертью, но служит алтарным покрывалом. Он не ставит такой цели, но всё происходит по воле случая — Эмили нужны новые платья для парадных выходов, она вытянулась за последние полгода, как они вернулись во дворец. Девочку с тонкими, как спички, ногами и птичьими костями заменил худой нескладный подросток. Корво ностальгически узнаёт в ней молодую Джессамину — высокую и стройную, но с удивлением видит свою «капризную» форму губ и форму челюсти. Никто при дворе не посмеет назвать его отцом императрицы в лицо, но все знают этот секрет. Калисто настаивает, что парадных туалетов должно быть хотя бы пять. Корво старается не дремать стоя — он встал в четыре ради смотра стражи, и в девичьих примерках не разбирается. Эмили хмурится, топает ногой и настаивает, что туалетов будет два — сделайте отстёгивающиеся юбки и сменные воротники, и она наденет наряд неоднократно. «У Империи есть более важные нужды, чем мои платья!» — у Корво это вызывает сложную смесь гордости за юную правительницу и стыда. Он хотел бы, чтобы у неё была та же роскошь, что у её матери в сытые золотые годы юности. Швея — сама из аристократок — поджимает губы и опускает глаза, но соглашается на два парадных платья. Её помощницы собирают отрезы ткани и кружев, рассыпанные по комнате и разложенные по столам и диванам — перед глазами плывут оттенки жемчужного, синего, зелёного — в этом сезоне всё ещё в моде море. Корво встряхивается ото сна, когда мимо него проносят тонкий рулон фиолетовой ткани — дорогой, редкий цвет, королевский. Фиолетовый производят всего на одной фабрике на всю Империю. Фиолетовый — один из цветов его покровителя. Рулон ткани Корво выкупает за свои деньги, подловив швею на выходе из дворца. Та моргает светлыми ресницами и низким, глубоким, почти интимным голосом говорит, что это «хороший дар на ухаживание, Лорд-Защитник». Корво едва не задействует перемещение. Перемещение он применяет, чтобы не нести через весь дворец рулон ткани — стража, которую он подверг моральной порке только утром, не уймётся в сплетнях ещё неделю. Ему не нужно, чтобы кто-то выискивал на придворных дамах и городских аристократках мерцающий шёлк, который идёт на алтарь Чужого. Сложенной в два и подстеленной под лампы с ворванью, ткань всё ещё сияет. Корво всё ещё получает приглашения разделить вечер, а может быть и утро, но игнорирует их все. Лорд Картрайт приветливо улыбается ему на следующем приёме — видимо, его гордость поддаётся смирению, и он готов простить лорду-защитнику грубый отказ. Лорд-защитник даёт ему ещё один, и на этой раз замечает тонкий уксусный запах, которым, кажется, пропитана кожа Питера Картрайта. Тому, кто видел истинное совершенство, не найти успокоения в подделке. Неделя тянется за неделей. Несколько раз Корво замирает у алтаря, но слова ворочаются на языке, тяжёлые и громоздкие, и не складываются в гладкую, стройную, «ничего не произошло» фразу. Это отчуждение не похоже на первое, но он малодушно хочет, чтобы на этот раз Чужой пришёл к нему сам. В осеннее воскресенье должен состояться визит императрицы на окраины — в знак доброй воли и монаршьей поддержки. Корво встаёт так рано, что на улицах ещё даже не стелется туман. Эмили спит едва ли дольше — ей нужно облачиться в подобающие одежды, выслушать доклад командира стражи Карноу, ещё раз прорепетировать порядок движения и речей. Корво любит ожидаемость и предсказуемость — он хороший военный, лучше, чем регент. Во дворец они возвращаются спустя долгих пятнадцать часов, он едва не засыпает в ванне — в простыни падает голым и мокрым. Ночью на понедельник Корво просыпается не от тянущего из Бездны сквозняка, но от присутствия. В комнате кто-то есть — так что он контролирует своё дыхание и движение своей руки, у него есть кинжал под подушкой… — Мой дорогой Корво, кинжал не сможет навредить мне. Мне не хотелось бы думать, что ты всерьёз желаешь меня убить. Лезвие остаётся под подушкой, а не-регент садится на кровати, чтобы взглянуть на нежданного гостя. Под луной лицо и руки Чужого светятся собственным светом, а провалы глаз и сюртук кажутся бездонно-чёрными. Корво стоило бы возмутиться или выдернуть из-под чужих ног одеяло и прикрыть голые плечи, но для смущения уже как-то поздновато, а его возмущение едва ли проймёт божество. Дверь в часовню приоткрыта — изнутри бьёт мягкий синеватый свет. Это первый раз, когда Чужой воплощает себя в реальный мир — даже если тени по углам слишком густые, а узоры на обоях неуловимо меняются и плывут, за окном Дануолл. И простыни не отдают промозглым холодом, которым напитана Бездна. — Что ты вообще здесь… Чем обязан визиту? — Чужой не озарял его своим присутствием долгих два месяца — не имело значения, клал ли Корво дары на свой алтарь или навещал чужие в городе, лавировал в подводных течениях местной аристократии или выслеживал по крышам ещё одних заговорщиков, спускался в глубины аббатства на встречу с Настоятелем или пугал меткой гадалок и самоназванных колдунов на городском дне. — Ты нарушил распорядок, ваши маленькие человеческие традиции — метки времени, которые заменяют мне часы. Я обеспокоился. Корво долго и мучительно соображает, какую традицию в отношению Чужого он нарушил — лампы всё ещё светятся, все части алтаря на месте, метка — короткий взгляд на руку — на месте, вслух и мысленно он от своего божества не отрекался. Чужой терпеливо ждёт. Возможно, он забыл какое-то поручение?.. — Что я не сделал? — Корво не просит прощения за чужое беспокойство. — Виноград, последние недели ты приносил мне виноград, и я не слышал, чтобы на этой неделе императорские виноградники горели или были поедены жучком. Но я мог бы согласиться на иной дар. …возможно, главарь Китобоев был прав, характеризуя Чужого «черноглазым ублюдком». Корво даёт себе секунду обдумать эту мысль — божество явило себя в третьем часу ночи, спустя несколько месяцев молчания, чтобы потребовать подношение. Его жизнь похожа на дурную оперетку с подмостков Затопленного квартала со слишком большим количеством неожиданных сюжетных поворотов, а его покровитель драматичен до неприличия. — Сейчас принесу, — в гостиной была чаша со свежими фруктами, которую ежедневно наполняют слуги — вероятно, там есть виноград, а если нет, он надеется, божество удовлетворится яблоками. Корво тянет на себя одеяло — он всё ещё не одет, но на этой раз Чужой сохраняет себя материальным и довольно весомым, так что ткань только натягивается, а Корво не настолько любит риск, чтобы дёргать сильнее, будто он пытается согнать с кровати любимую собаку или что-то такое. С другой стороны, вряд ли что-то в его обнажённом теле удивит Чужого, тем более после… их последней встречи, так что он отбрасывает попытки прикрыться. Он не стесняется наготы — ни раньше, ни сейчас, даже со всеми следами шести месяцев Корлдриджа. Божество не смотрит на шрамы с жалостью или жадным любопытством. Тяжёлая виноградная ветвь, чёрная в сумраке, венчает чашу — Корво приносит её в двух ладонях, мимолётно мешкая — сложить на алтарь или отдать непосредственно Чужому. Выбирает второе — вероятно, к утру его простыни будут заляпаны виноградным соком. Чужой принимает дар с непроницаемым лицом — Корво мимолётно чувствует прохладные пальцы под своими. Даже поздним летом башня Дануолла холодна и сыра — именно за этим нужны тяжёлые балдахины и пасти каминов, и даже если сейчас он не спит под тремя пуховыми одеялами, на кровати всё равно беспорядок простыней и покрывал, в который он осторожно возвращается. Неверный лунный свет смывает цвета, превращая мир вокруг в синеватый дагеротип — сквозь сумрак видно, как божество снимает с грозди первую ягоду — это первый раз на памяти Корво, когда он видит настолько человеческое поведение. Через несколько секунд впечатление размывается — Чужому не нужно жевать или глотать, виноград пропадает, будто проваливается в Бездну между губами и горлом. Корво кажется, что он смотрит на какой-то странный ритуал. — Не знал, что тебе нужно есть, — он говорит это только затем, чтобы разбить тишину и интимность момента. — Могу следующий раз положить запечённую индейку, или что тебе надо. — Мне нужно это не более, чем я хочу. Так же, как и дышать, или спать, или возбуждаться, — Корво подавляет короткий смешок, в список стоит добавить «или испытывать смущение». Когда Чужой запрокидывает голову, чтобы погрузить туда остаток ветви, на его горле виден слабый перламутровый блеск, уходящий под линию воротника. Лорд-Защитник чувствует себя так, будто упал в воду — лёгкие сжимаются, и воздуха не хватает. Он знает этот синеватый отсвет жемчуга, не пролежавшего на алтаре и ночи, и он помнит, как коротка была нитка — чтобы выглядывать над вырезами платьев у нежных благородных дам. У Чужого она должна обхватывать основание шеи. Жемчуг долговечен — цветы увянут, ткани расползутся, но бусины останутся. — Тебя долго не было. Я решил, что всё-таки наскучил тебе, — что-то в поздней ночи, или лунном свете, или тяжёлых складках балдахина, укрывающих кровать, выводит его на болезненную откровенность. Корво больше нечего дать — Чужому принадлежит его разум, его тело и даже его сердце, и не было бы ничего удивительного, если бы божество насытилось этим и заскучало. — Мне показалось, что тебе хотелось бы получить немного времени и пространства, — Чужой звучит почти растерянно — неверной ноткой на краю слуха, и в его голосе успокаивающе плещут волны. Губы темны от виноградного сока, а жемчуг, кажется, сияет — однажды заметив, нельзя отвести глаза. Корво молчит. Да, он хотел немного времени, чтобы осмыслить произошедшее — не каждый день он делит импровизированную постель с божеством, но он ни разу не пожалел об этом решении, скорее, его сны стали полны тьмы, и белой кожи, и чёрных глаз, и вздохов, напоминающих горный обвал и шторм среди океана. — Два месяца? — Ты не уточнял, сколько тебе нужно, — Корво подавляет вздох. Вероятно, когда мыслишь империями и династиями, два месяца — капля в море. Чужой не нуждается в его благословениях и подтверждениях — сгусток теней, и плотный, как тяжесть воды, вес ложится на грудь и бёдра — простыни и покрывало ощущаются более тонкими, чем чувствовались рубашка и куртка, потому что теперь Корво точно знает, что происходит. Божество смотрит сверху вниз, и жемчуг светится собственным сиянием, бросая на лицо слабую перламутровую тень, которая не доходит до глаз. В ночном сумраке он выглядит грозно и величественно, как на своих портретах — он врал, говоря, что никогда не являлся Соколову. Корво поднимает руку и зарывается пальцами в чёрные пряди — на ощупь, как вороньи перья, и жёсткая морская вода на коже, и скользящий шёлк. В какой момент сюртук расходится клочками теней, он не скажет — слишком увлечён отблесками эмоций на чужом лице. Это похоже на попытку ловить рыбу в мутной воде на ощупь — не более, чем блестящие силуэты в глубине. Поцелуй на вкус, как соль и виноград, и чужие губы прохладные и практически неподвижные — как и в прошлый раз, божество вспоминает в процессе, Корво даёт ему время. Но на этот раз чуть теплее, чуть человечнее, как будто если Корво поцелует достаточно глубоко, прижмёт ладони с достаточной силой, то почувствует под кожей Чужого пульсацию живой крови. Когда он ведёт ладонями по бледным плечам и вниз, следуя по рукам, под пальцами чувствуются холодные бусины — он отрывается, чтобы взглянуть. Жемчуга унизывают руки Чужого, как наручи: браслеты, просто намотанные длинные нити — каждый дар, который он клал на алтарь, остаётся на теле божества, и Корво прослеживает эти низки с почти священным благоговением. Всё это время под узкими чёрными рукавами и жёстким воротом был жемчуг, и это осознание ощущается острее даже поцелуя. Корво тянется выше, секундно прихватывая зубами ожерелье и кожу, и бормочет в высокий белый свод шеи: — Ты… Всегда носишь дары? — Только те, которые мне нравятся. Нечасто моей милости просят с помощью драгоценностей и цветов, — вибрация голоса проходит по горлу и уходит в губы Корво, как мелкие волны на воде. Он коротко целует сталкивающийся с кожей жемчуг, чувствуя прохладные пальцы на затылке, прижимающие его ближе. В какой-то момент ткань покрывал ползёт ниже — или растворяется, Корво посмотрит утром, остался ли ровным край ткани. На этот раз он не спорит — тьма милосердна, и его шрамов не видно хотя бы ему самому — не стоит обманываться, что Чужой будет ослеплён. Но он молчит — ни жалости, ни любопытства. Во второй раз всё проще и нежнее — ночь ложится покрывалом и замыкает их в границах балдахина. Корво подтягивается на подушках — он может сделать это даже с весом на бёдрах — и пытается быть ласковым, будто трогает крыло южной бабочки — не имеют значения ни огрубевшие ни от меча и соли пальцы, ни неловко вывернутое запястье. На этот раз божество лучше помнит о человеческих реакциях — пальцы смыкаются на отчётливом возбуждении — но всё ещё ни на секунду не прикрывает глаза. Темнота не даёт заметить отсутствие румянца, а грудная клетка не движется в дыхании, но он тихо, словно на пробу стонет. Башня Дануолла холодна и сыра, её сложно протопить даже летом — в ней чертовски толстые каменные стены. Благословенно глухие. Корво оставляет ещё один поцелуй над жемчужным ожерельем. Где-то здесь была белая черта шрама. К утру он будет выглядеть, будто у него в волосах свили гнездо вороны — божество бездумно путается пальцами, скользит под челюсть и по шее, повторяя его собственные прикосновения. Корво растворяет собственное удовольствие в Чужом, позволяя себе только коротко двигать бёдрами, притираясь. Его выдержка вся осталась в долгих засадах. Чужой не стонет — это смесь гула валторны, далёкого корабельного гудка в тумане, свиста ветра между скал. Это должно пугать, но Корво крепче сжимает руки вокруг своего божества. Его острое удовольствие — вспышка белого в глазах, на этот раз Корво видит, и белёсые перламутровые следы, остающиеся под сводом рёбер и на ладони Корво. На одну проклятую секунду он думает, что это похоже на жемчуг, и привычно прячет лицо в стыке чужого плеча и шеи. — Мне не хотелось бы считать, что я не благодарен и не внимателен, — Чужой не задыхается, просто в его голосе слышен далёкий гул. Задыхается Корво, когда прохладная ладонь проходит сквозь сбившиеся простыни и находит его — слишком возбуждённый, слишком жаждущий внимания — член. За край его толкает даже не мерное, как приливные волны, движение, а сползшие по запястью нитки жемчуга в своём гладком холодном прикосновении. На долгие бесчётные секунды он замирает, прижимая к себе божество — в голове блаженная темнота и пустота, в которую медленно возвращаются мысли. Чужой позволяет ему опуститься обратно на подушки и опускается следом, вытянувшись вдоль бока. Корво рассеянно накидывает сверху ткань покрывала — не то чтобы божество нуждалось в тепле или испытывало смущение, считайте, что он пытается сам себя отвлечь от просторов белой мраморной кожи. И он благодарен за минуты тишины, до тех пор, как они не превращаются в долгие два месяца. — Если что, мне не нужно время на осмысление. — Хорошо, Корво. Если ты так хотел меня видеть, мог бы просто позвать, я всегда слышу, когда когда ко мне обращаются напрямую. Я не учёл… Времени человеческих реакций, — в устах божества это звучит практически извинением. — Спи, следующая неделя будет тяжёлой. От бессмертного наблюдателя, видящего нити человеческих судеб, как хороший лоцман — карту течений, это должно звучать угрожающе, но Корво расслабляется под прохладной ладонью, проводящей по его лицу. Он умеет справляться с трудностями, особенно если те привлекут к нему внимание его божества. Утром ему придётся лично заменить постельное бельё — горничные не пропустят испорченную ткань, а сплетен о том, с кем лорд-защитник-не-регент проводит ночи, он не потерпит. — Ты растворил моё покрывало, придётся его сжечь, или я не отмоюсь от слухов, — он бездумно бормочет. — Тот шёлк, что ты положил на алтарь, прикажи пошить покрывала из него, — в голосе божества есть какая-то острая, как серконосский перец, нотка. Корво мог бы принять её за раздражение. Он мягко, согласно, сонно стонет, утыкаясь лицом в чужую шею и чувствуя на плече скользящие жемчужные браслеты. Следующий комплект постельного белья будет фиолетовым. Обновлённый балдахин будет синим. В этом сезоне в моде море.