Мистер Драма и Мистер Тишина

      Входящий звонок чудится Минхо спасением. Он, сохраняя деланное спокойствие, достаёт телефон из кармана спортивок и, прошептав оглянувшемуся на него Хёнджину: «Это мама», сбавляет шаг. Тот понятливо кивает, потом оборачивается и считает нужным пояснить, что уйдёт в комнату, потому что вода в ванной без присмотра и всё ещё набирается. Минхо тоже кивает, а ещё не удерживается и, закатывая глаза, одними губами произносит: «Дурак». Всё ещё не понимает, как можно так легкомысленно оставить кран включённым и уйти к Чанбину на эфир пощеголять на всю публику в ничего толком не прикрывающем халате. Хёнджин щурит взгляд, бурчит что-то себе под нос, но не мстит, а устремляется в сторону.       Минхо остаётся в коридоре один на один с мелодичным голосом мамы, которая расспрашивает, как он, и своими мыслями, которые далеки от дома. Он жалеет, что не ушёл раньше, когда ещё была возможность — сказал же, что пойдёт тренироваться, когда Чанбин и Хёнджин были всецело поглощены друг другом, флиртуя, кидая взгляды из-под ресниц и смеясь в перерывах между. Но стоило Хёнджину заговорить, снова вовлечь его в диалог, да ещё таким запрещённым приёмом, Минхо передумал уходить и снова перетянул одеяло внимания на себя.       Физические упражнения выбили бы из него дурь, вернули голову в нужную колею и развязали узлы в груди, которые сам Минхо не хочет как-либо классифицировать.       — Что-то случилось, дорогой? — сквозь скрежет шестерёнок в голове доносится взволнованный голос мамы, утихает шум кухонных приборов и даже звук телевизора — наверное, снова метнула что-то в отца, чтобы он сделал потише. Минхо усмехается, прислоняясь горячим лбом к холодному стеклу. Внизу неспешно проезжают машины, набегает сероватый сумеречный морок, люди прогуливаются вдоль зданий — дети умудряются играть в салки, пихая друг друга на бегу, пара молодых людей, держащихся за руки, раскачивает их вперёд-назад.       — Ничего, мам.       Она издаёт протестующий звук, он рассыпается хриплым смехом, пытаясь убедить её в обратном. Ничего действительно не случилось. То, что его штормит, бросает то в жар, то в холод, а мысли неизменно путаются, стоит вспомнить о том, что они вытворяли с Хёнджином ранее на людях и что могли бы без них, и зажигают его уши огнём. Он с раздражением трёт плечом левое.       — Правда ничего. Как там сорванцы?       — В отличие от некоторых, – расставленные акценты предельно ясны, Минхо бездумно поддевает мыском домашних тапочек отходящий в уголке плинтус, — не утаивают от бабушки своих чувств. Если голодны, ставят в известность сразу, без хождения вокруг да около. Ну, а если честно, то они в порядке, скучают, иногда из твоей комнаты выходят только поесть или поиграть. Дори разбил цветок в горшке вчера.       Минхо смеётся, откидывая голову назад. Глаза вовсе не печёт.       — Получил дисциплинарное взыскание, или ты обошлась предупреждением?       — Пока что предупреждением, — серьёзно поясняет она, — но он у меня на карандаше.       — Передай им, что я их люблю. И вас с отцом тоже.       — Передам. Минхо?       — М-м?       — О чём бы не думал, сделай.       — О чём это ты? —напрягается он, оглядываясь, будто все вокруг, даже если коридоры пусты, могут быть в курсе, что именно его гложет. Но это мама, она знает его как никто другой.       — Лучше сделай, а потом сожалей, чем не сделай вовсе.       — А как же подумать прежде чем сделать?       — Порой тебе противоказано думать, — смеётся добродушно, и он не может обидеться, потому что, наверное, так и есть, — ты склонен преувеличивать масштаб драмы. Не замечала раньше такого за тобой, но кто знает, с кем поведёшься... — следующие несколько секунд всё, что он слышит, это возню, далёкую перебранку родителей и нарочито громкий, отчивающий тон мамы, — нет, вы только посмотрите, стоит, греет уши, и как только не стыдно...       Речь об отце. Видимо, подкрался, пока мама была занята приготовлениями на кухне, и, старательно изображая предмет интерьера, вслушивался в разговор. Минхо становится и смешно, и смущающе.       — В своё оправдание скажу, что меня заставили уменьшить громкость. Мои уши привыкли что-то слушать. Я не виноват, что всем, что можно было, оказался этот диалог!       — Эй, господин Ли, тебе, что, жить надоело?       — Ладно, пока. Мам, пап, не скучайте.       Он сбрасывает звонок и ещё пару минут по-идиотски улыбается, отчего-то растроганный родительской безобидной склокой. Смотрит на время, подавляя зевок, справедливо решает, что Хёнджин уже нежится в горячей воде, и судорожно мотает головой, отбрасывая сомнительные мысли. И всё же, проходя мимо чужой комнаты, невольно вслушивается в звуки в её глубине. За дверью стоит отчётливая возня — страдальческие вздохи и хлёсткие проклятья. Нездоровым любопытством Минхо неизлечимо заражён от своих четырёхлапых детей. Он входит только в коридор, но уже видит расширяющиеся масштабы катастрофы. Из ванной комнаты по полу расползается зеркальная лужа воды. Он заглядывает внутрь, мысленно готовясь к худшему, и не прогадывает — через бортик ванны переваливается облако густой пены, изредка оттуда плещется вода, выходящая за пределы, а на полу обнаруживается причина, по-мученически заламывающая тёмные брови. Руки Хёнджина стискивают тряпку с такой силой, будто это она виновата в потопе, и тянет с бесконечным отчаянием:       — Минхо-о-о-я, ты пришёл!..       — Да, не по уведомлению, а по зову сердца, видимо, — он картонно вздыхает, но принимается за дело — находит таз, отбирает у Хёнджина тряпку и выжимает воду. Он подтягивается следом, тщательно пряча виноватый взгляд, работает усердно, едва не за троих, и, справивишись с проблемой за пару минут, они вдвоём довольствуются чистым до блеска кафельным полом.       Тяжёло дыша, Хёнджин соскальзывает спиной по стене и складывается пополам. Минхо находит себя всматривающимся в лопающуюся пену.       – Ты не слил воду, — напоминает он. — Всё ещё планируешь принять ванну?       — Да, особенно после этой незапланированной генеральной уборки.       — Вода остыла.       — Блин, — стонет с досадой и, помолчав, раздумав, туманно вопрошает, чем сбивает с толку. — Минхо... Почему ты не ушёл?       — Как раз собирался.       — Нет, — он хватает за руку, всё ещё сидящий, и смотрит открыто, до иголок под ногти, — тогда, с Чанбином.       — Ты сам предложил остаться.       — Хм, а почему вообще хотел уйти?       — Чтобы позаниматься, я же говорил.       — Это — единственная причина?       – Что за шарады, говори как есть.       — Просто... — неожиданно Хёнджин встаёт, напирает, теперь смотря только в глаза. Минхо на автомате отступает назад и точно так же, на автомате, мажет взглядом по линиям ключиц, выглядывающим из-за распахнутого халата, — ты выглядел недовольным. Не нравится, когда на тебя не обращают внимание?       Капли пота блестят на коже в соблазнительном разрезе. Взгляд Минхо тяжелеет, оторвать его непросто. И разница в росте играет на руку только Хёнджину, продолжающему зачем-то сокращать расстояние между ними, загонять его в угол — и в пространстве, и в голове.       — Не нравится, когда двое откровенно флиртуют, и один из них не я.       Хёнджин расплывается в улыбке, её хочется попробовать на вкус. Минхо голодно облизывает губы.       — Ещё не нафлиртовался? — дразнясь, уточняет он.       — Кто бы говорил, — роняет Минхо, усмехаясь, — «Хван Минхо», м-м?       — Пришлось поделиться фамилией, чтобы обратить твоё внимание на себя, — пожимает плечами с той снисходительной, с какой говорят с детьми, объясняя простые вещи. — И ведь сработало.       — Сработало.       — Тебя вывести на чистую воду просто невозможно! Всё приходится клещами вытягивать.       — Я слышал, что для Хван Хёнджина нет ничего не возможного. Попытаешься ещё раз? — Минхо отдаёт себе отчёт в том, что бросает вызов, что ведёт себя безрассудно, сам нарывается на что-то, что, возможно, ещё не готов осознать в полной мере. Но желание сделать хоть что-то — этот шаг в пропасть, например — невыносимо свербит под кожей.       Его взгляд на миг загорается чем-то непонятным, бесцветным и одновременно всеми цветами сразу, а потом Хёнджин делает то, что делает всегда, прежде чем подумать и взвесить все за и против, — он действует. Минхо как раз садится на мокрый бортик ванны, когда он кладёт свои прохладные длинные пальцы на его загорающиеся щёки, очерчивая скулы, и, сам сгорая от удушающего волнения, припадает к его приоткрывшимся губам. Был ли в этом, открытом рту Минхо, призыв или чистый шок, сам Минхо не понимает. Он замирает каменной статуей, отчаянно вцепляясь в край ванны побелевшими пальцами, заземляя их, старательно сохраняя равновесие, пока Хёнджин сводит с чёртовой оси всю планету. Это неминуемо приведёт к тому, что чему-то придётся накрениться – сознанию, миру вокруг или самому Минхо. Вот только вперёд или назад — неясно.       Хёнджин издаёт виноватый и извиняющийся звук прямо в его рот, когда его тело вытягивается напряжённой струной, а полувлажные глаза заполняются катастрофической степенью разочарованности. Пока Хёнджин не успел всё усугубить, ухудшив в своей голове до нереальных размеров, осоловелый, опьяненный и как будто одурманенный, Минхо, наконец, делает то, о чём мечтал, кажется, целый вечер — пробирается дрожащими пальцами под мягкую ткань халата, чудящегося ненужной тряпкой. Он лихорадочно возится с узлом, поднимаясь, впечатываясь губами в ответ. Минхо смелеет, когда встречается с чужим языком своим, когда несдержанно рычит, не справляясь с незначительной, но сейчас кажущейся непреодолимым, мучительным препятствием деталью — чёртовыми вязками, перепутывшимися и тугими. Он настойчиво и устрёмленно делает слепые шаги вперёд, не отрываясь, тянется на носочках, лишь бы они не переставали целоваться. Хёнджин смеётся ему в лицо, на миг отстраняясь, возвращая приток кислорода, которым Минхо хочет только дышать вместе, а не насыщаться один, и помогает ему развязать, шепча:       — Такой нетерпеливый... Такой теряющий контроль...       — Такой болтливый, такой невозможный, — передразнивает Минхо, не смея отвести глаз от светлой кожи и скользит ладонями по бокам, сжимая, оцарапывая короткими ногтями рёбра, спину и грудь. Тело Хёнджина подрагивает, он откидывает голову назад, смотря из-под трепещущих ресниц, и, облизывая пухлые губы, сводит его с ума. Теперь разница в росте играет на руку Минхо — сначала он касается губами ямки между ключицами, мягко и клятвенно, как верующие — алтаря, потом спускается ниже, притягивая его за поясницу к себе, чтобы они идеально сочетались, сплетаясь телами, как пазл, и чередует поцелуи и укусы. Хёнджин, вечно сверхчувствительный, поскуливает, призывая не останавливаться, сжимая его бедро своими, приподнимая колено и усиливая давление на пах. Минхо и не думает остановливаться. Он всегда считал себя послушным ребёнком. Если ему что-то говорила мама, он старался это выполнить. Сегодня она сказала, чтобы он делал, а не думал, вот Минхо и слушается.       Когда Минхо хватает Хёнджина за пояс брюк, тот крупно вздрагивает и идёт напролом, снова ввязывая его во влажный поцелуй. Теперь он кладёт ладони на его шею и теснит обратно к ванной. Штаны Минхо, соприкасающиеся с ней, впитывают капли и неприятно липнут к коже. Воздух застревает где-то в горле вместе с протестом. Хёнджин надавливает на его плечи, веля сесть, а затем аккуратно подталкивает лечь. Минхо вскидывает непонимающий взгляд, оттягивая хёнджиновы осветлённые волосы у корней, и шепчет задушенное, уязвлённое: «Ты чего?» — в этот самый миг он чувствует себя обнажённым, хотя всё ещё в одежде, потому что Хёнджин счастливо улыбается, сверкая глазами-полумесяцами, бережливо обхватывает его затылок рукой во избежании ударов и опускается в воду следом за ним. В ванной, принимающей их в спокойные воды и мягкое пузырящееся облако, тепло и немного тесно. В груди — точно так же. Намокшая одежда липнет, сковывая, но ему не позволяют на этом сфокусироваться. Хёнджин просто везде. Он заполняет собой всё пространство и сетчатку глаз. Он обнимается, льнёт, дышит им, аккуратно зачёсывает лезущую в глаза чёлку и не перестаёт его целовать. Минхо нетрудно представить, какой он сейчас — с припухшими покрасневшими губами, блестящим взглядом и полным беспорядком во всём остальном — хаотичных движениях, притягивающих Хёнджина за пояс брюк к себе, в реакциях, в которых рассыпается его собственное тело, и чувствах, разлетающихся в воздухе салютом искр. Громко, ослепительно и так хорошо.       — Хван Минхо, — бездумно шепчет ему Хёнджин в губы, потом отстраняется, довольствуется половинящим его замешательством и снова, как в бреду, повторяет, — ХванМинхо, ХванМинхо, ХванМинхо.       Говорят, если позвать кого-то три раза, что-то обязательно случится — возможно, на призыв ответят. И Минхо отвечает:       — После всего этого ты обязан на мне жениться.       Они оба рассыпаются на части — и внутренне, и внешне. Плещется вода, выходя за край, снова намокает пол, но они заняты друг другом. Смеются искренне, но полушёпотом, соприкасаясь лбами, находя покой и исцеление в разделяемой близости. На припухших не меньше губах Хёнджина блуждает глупая улыбка. Он ласково поглаживает его грудь в облепившей мокрой футболке, кладёт голову ему на плечо и смотрит-смотрит-смотрит снизу-вверх. Минхо, опустив взгляд, смотрит в ответ. И это впервые, когда никто из них не прерывает зрительный контакт, хотя горят уши и щёки, внутри всё дребезжит и трепещет, а неуёмная пена, отрывающая их от внешнего мира, норовит заползти в рот. Он как раз отфыркивается от потрескивающего мягкого и мыльного клочка, когда Хёнджин стирает её пальцами с его губ, оглаживая нижнюю, и говорит:       — Тебе чертовски идёт моя фамилия.       — Я думаю, что мне чертовски идёшь ты.