Мистер Драма и Мистер Тишина

      Он выплывает из сна нехотя, под нарастающий звук рингтона, который вжимается в барабанные перепонки. Тело ломит от той неудобной позы, в которой он заснул в кресле, подобрав под себя ноги. Хёнджин стягивает маску для сна, сонно щурится, не понимая, почему находится в салоне самолёта, и дезориентированно оглядывается в поисках телефона. Тот находится на откидном столике.       И Хёнджин рискует откинуться следом, когда видит, кто ему звонит. Всё ещё пребывая где-то между дрёмой и реальностью, он пару секунд тупо пялится, мозг отказывается соображать быстрее. Приходится приложить титаническое усилие прежде чем сдвинуться с места. Хёнджин снимает наушники и смахивает зелёный значок, опасаясь, что абонент либо скинет сам, устав ждать, либо звонок прервётся автоматически быстрее, чем он соскребёт со стенок черепной коробки дремлющую разумность.       — Д-да?.. — Хёнджин прочищает горло, но всё равно звучит удивлённо. Голос уставший, а он сам — выженный фотоссесиями, тусовками и показом в Париже.       — Ты приземлился? — без какой-либо преамбулы вопрошает Минхо. Он, не в пример ему, бодрый и громкий, вот только уловить эмоции Хёнджину не удаётся — они наглухо заперты за лёгкостью чужих слов, всё равно его согревающих.       Сердце совершает кульбит, и Хёнджин оказывается к нему не готов. Он косится на покрывающуюся мурашками левую руку и замирает, бездумно вслушиваясь в шум на фоне. Минхо то ли на съёмках, то ли на оживленной улице. Нестабильная связь фонит хрипами, нестабильный рассудок вопит истерично. Словно ему снова всего восемнадцать, а Минхо — талантливый, упрямый и восхитительный — спрашивает, как прошла тренировка, впервые демонстрируя что-то, похожее на заинтересованность.       — Да, только что. Как ты узнал?       — Почувствовал, — усмехается, исходя из тёплой интонации. Под веками воспроизводится фантомная проекция растягивающегося уголка губ — немного нахального, но бесконечно привлекательного. — Хорошо отдохни, Хёнджин-и. Увидимся.       — А что хотел спросить-то? — тараторит он, едва не стукаясь коленками об стол, потому что боится, что не успеет задать вопрос. Минхо тяжело уличить в чувствах, он проявляет их внезапно, а потом исчезает, забиваясь под диван, как домашний, но вредный кот. У Хёнджина длинные руки, но он всё равно не достаёт.       — Услышать тебя. Всё, отключаюсь, пока-а-а-а-а...       Хёнджин переводит беспомощный взгляд на стюардессу, неловко замершую в проходе, и умоляюще просит:       — Принесите стакан воды, пожалуйста.       Половина дня успешно выпадает из его жизни, когда он валится на кровать, не умывшись и не переодевшись — в худи и джинсах, без ног и запоздалых размышлений касаемо странного поведения Ли Минхо.       Строго говоря, Минхо часто о них заботится. О каждом из них. Это Минхо заранее кладёт подушку на диван в студии, зная, что Чан вероятно уснёт именно там. Это Минхо платит за них в кафе, когда они выбираются туда компанией. Это Минхо позволяет ему таскать свои вещи, когда холодно, нервно или грустно. Хёнджин может запросто умыкнуть у него кепку, свитер или рубашку, чтобы спрятаться от мира, согреть руки или просто подержать их рядом. Глупо, но это успокаивает, как будто даже номинальное присутствие Ли Минхо в его жизни способно Хёнджина заземлить.       К вечеру он приходит в относительную норму. Проспав полдня, Хёнджин ленно выбирается из постели и садится есть, стремясь отделаться от ощущения упущенных из-за сна возможностей и наполнить урчащий желудок пищей. Он, обложившись контейнерами с заботливо сохраненной для него едой с надписью: «Не трогать! Это собственность Хван Хёнджин-и», подозрительно напоминающей по почерку их единственного амбидекстера, как раз садится за стол, когда застаёт Минхо. Тот замирает в проходе с полотенцем, закинутым на шею, и улыбается ему вскольз, едва ли не украдкой. Хёнджин знает, что он видит: заспанное лицо опухшего пельменя, с хаотично разметавшимися волосами и невозможностью осознавать происходящее, выгравированной в еле открытых глазах.       Но мысли, вязкие и медленные, всё же возвращаются. За это время Минхо успевает заварить себе чай и сесть напротив. И хотя Хёнджин, за обе щеки уплетающий горячий рамен, страдальчески заламывает брови, испытывая невероятное наслаждение, прижучить Минхо не выходит, но он уже настраивается на это.       — Тебя там совсем не кормили, что ли? — усмехается Минхо бесшумно, изредка касаясь губ пальцами, согнутыми в суставе. Пар от чая оседает на его лице, опаляя рот и нос.       — Дома вкуснее, — и хотя в Париже тоже недурно, Хёнджин не променял бы этот согревающий желудок острый рамён ни на одно изысканное европейское блюдо. У них до ужаса крошечные порции, а ещё они то чересчур сладкие, то вообще никакие, сколько специй не добавляй. В Корее еда ему кажется куда более сбалансированной, даже если в нём об этом ворчит коренной кореец.       С расстрёпанных волос Минхо вода капает на серую футболку. Он только недавно вышел из ванной и пришлёпал сюда, по-хозяйски развалившись на стуле по ту сторону небольшого круглого стола, и от него ещё исходит этот освежающий аромат геля для душа. Ничего конкретного: ни ментола, ни мяты, ни цитруса. Хёнджин бы описал этот запах, как если бы у чистоты он был. Мыльный, лёгкий, идеальный.       Таким не надышаться, сколько не напрягай лёгкие.       Он ведь всё ещё о запахе?..       — Расскажешь что-нибудь?       Минхо отвечает как ни в чём не бывало — односложно, уплетая листья салата вместе с жареным рисом и кимчи, и отбивает все его бессмысленные крючки, закидываемые с целью вывести его на чистую воду. Хёнджина жалит любопытство, но задать вопрос в лоб — слишком просто и глупо одновременно. Минхо сбежит, причём придумав разумную отмазку, с которой не удастся поспорить.       — Тогда как прошёл твой день? – ковыряя ложечкой шоколадный пудинг, с которым им тоже делится Минхо, незаметно пододвигая в процессе неклеющегося диалога, Хёнджин аккуратно закладывает фундамент. И тонет-тонет-тонет, кутающийся в чужое внимание, как в любимый плед. Нужно действовать наверняка, но без давления. Одно лишнее движение, и Минхо раскусит его, замерев оленем в свете фар, а потом кинется наутёк. И хотя Хёнджин прекрасен в беге на длинные дистанции, ему не угнаться.       Только не за Ли Минхо.       — Как обычно, — без энтузиазма поясняет Минхо, расправляясь с остатками ужина. — Студия, общага… ты вот.       Хёнджин в секунде от того, чтобы драматично забиться головой об стол, но его замыслы рушатся с приходом Чонина.       — О, хён, ты уже здесь! — садится рядом, нарочито брезгливо морщась, когда Хёнджин, разомлевший и позабывший все свои стратегические промахи в отношении Минхо, изредка улыбающегося из-за них, лезет обниматься. — Ну, эй! Задавишь же! Как вообще прошла посадка, без проблем?       Отпрянувший, Хёнджин недоуменно выгибает бровь.       — Да, а что?       — По телеку крутили, что погода нелетная, что некоторые рейсы были задержаны, поэтому мы, — он прячет улыбку за глотком энергетика, но искрящимися глазами подозрительно мажет в сторону сливающегося с интерьером Минхо, — переживали за тебя, Хёнджин.       Понимание расцветает в груди вместе с нежностью. Минхо отводит смущенный взгляд, а потом встаёт из-за стола и собирает грязную посуду. Невозмутимый, закрывшийся, на него не смотрящий. Хёнджин ложкой поддевает ещё немного пудинга, раскатывая шоколад на языке, и блаженно мычит, сытый и довольный, глубже заталкивающий желание позорно заорать во весь голос из-за Минхо.       Он всегда держит его в поле зрения, и это окутывает убыстрившееся сердце тёплой вуалью. У Минхо, открывшего кран и складывающего посуду в раковину, горят уши. Нет, о таком непозволительно умолчать! Хёнджин обязан сообщить об этом и ему, вызвав искру в сузившихся глазах.       В Париже ему этого не хватало.       — Хён, подожди! Я помогу, — и подрывается с места, оставив недоеденный пудинг и бросив ложку с тонким звяканьем на стол, а Чонина, тихо посмеивающегося, — в гордом одиночестве.       На лице оглянувшегося через плечо Минхо мелькает заученное: «Не надо, я сам», а потом резко гаснет свет, погружая всё во тьму. Хёнджин испуганно пискает, по инерции схватившись за последнее, что видел перед собой, — за Минхо. За его запястье, если быть точнее.       — Что за?.. — удивлённо выдыхает тот.       — Опять выбило пробки?! — возмущается Чонин, судя по звукам, выбираясь из-за стола. — Да что за приколы? Я проверю щиток! Будьте здесь!       — Не лезь, Йена, — говорит Минхо, мягко перехватывающий Хёнджина за запястье, чтобы освободить собственное. Хёнджина, все чувства которого обострились из-за потерянной возможности видеть, прошивает током. И бьёт в мозг. Иначе, почему кажется, что прежде, чем разорвать контакт, Минхо извиняюще обводит большим пальцем выступающую косточку. — Я сам посмотрю.       И исчезает из пространства, в котором Хёнджину до него рукой подать. Этот шанс никак нельзя упустить, сама вселенная даёт ему сигналы, призывая к действиям!       Сегодня Хван Хёнджин доберётся до правды, но сначала он добирается до Минхо, успевая перехватить его едва ли не у выхода из кухни. Рука ложится на предплечье, — там, где рукав футболки соприкасается с участком гладкой кожи — и тянет на себя, сбивая с уверенного шага. Из света здесь только лунный, разбавляющий чёрноту до светло-синего, из небывалой удачи — впервые сам Хёнджин, который прижимает недоумевающего Минхо к стене.       Во всех смыслах. И словесно, и физически.       — Так ты волновался за меня? — теперь без предисловий вопрошает Хёнджин. — Из-за плохой погоды?       Минхо выдыхает тяжёло, понимая, что это очная ставка. Деваться некуда.       — Авиакатастрофы это… — начинает он неуверенно, но очень тревожно. Хёнджин кожей чувствует, сколько в нём, рациональном Ли Минхо, безотчётной паники. Высота разбивает в щепки всю его смелость, и это отчего-то сжимает сердце.       — Вау, — глубоко поражённый, шепчет Хёнджин и расслабляет локоть, которым упирается в грудь Минхо, чтобы обездвижить и лишить путей к отступлению, — Ли Минхо…       И решает снизить градус напряжения, создав новое, но иное по структуре и заложенным в него деталям.       — А про «Хёнджин — мой» не расскажешь?       Что ж, он потерял не весь день, успел устроить прямой эфир, пообщаться с фанатами и обзавестись информацией, которая щекочет его рёбра с внутренней стороны. Такие заявления — не новы, но в свете звонка в самолёте что-то, что нельзя упустить из виду.       — Кто донёс? — угрожающе шипит Минхо, мысленно планируя грядущую расправу. Это отражается в мелькнувшей складке на его лбу и раздувающихся крыльях носа. Хёнджин рассыпается бряцающим смехом.       — Конечно, Стэй. Мои главные информаторы, если дело касается тебя.       — Они такие болтуны, — цокает Минхо, старательно уводя его внимание. Хёнджин ведётся, потому что выпадает из фокуса, засмотревшись. Быть таким красивым преступление, а Минхо настоящий рецидивист. — Думаешь, мне стоит заняться их воспитанием?       — Каким же образом?       Как только Минхо приоткрывает рот, чтобы объясниться, Хёнджин снова сдавливает локтем его грудь. Дыхание спирает — у них обоих.       — Не юли! Я едва не повёлся! Ты пытаешься заговорить мне зубы. В чём причина тех слов?       — Хёнджин-а, — нараспев тянет Минхо, сверкая глазами в темноте, как затаившийся хищник. Хёнджин смотрит ему прямо в глаза, возвышаясь монолитной стеной. Ему не по чём потенциальные шрамы от когтей, потому что у такого Минхо они скорее коготочки. Он ими размахивает в опасной близости от лица, но не с намерением вскрыть скальп, а так, по привычке прибить лапой. Колеблется недолго, сам уставший от бессмысленного молчания, и выпаливает: — Париж.       — Париж? — переспрашивает, подумав, что ослышался.       — Ты правильно услышал.       — О чём ты?.. Я не понимаю. Из-за Троя? — это первое, что приходит на ум, но Хёнджин отказывается верить, это же абсурд!       Но Минхо угрюмо молчит, дёрнув губами, и это оседает осуждением где-то на дне желудка.       — Боже, Минхо… Это же просто… Трой. Ты же знаешь, как я…       — Вот именно, Хёнджин, — Минхо пылает — и раздражением, и злостью, но они все направлены не прямо, а вовнутрь. Он стыдливо потирает плечом ухо. — Я знаю. Я знаю, как ты восхищаешься его творчеством. Я только рад за тебя, понимаешь? Но… парни вчера разгоняли про вас с ним. Что вы хорошо смотритесь, что тебе уже можно оформлять австралийское ВНЖ.       Бум.       Так, наверное, обрушиваются целые здания, но сейчас это всего лишь внутренности Хёнджина. Он не ожидает услышать ничего подобного, поэтому замирает, переваривая.       — И ты загнался? — уточняет в бреду из заметавшихся мыслей, сплетающихся в клубок.       — Конечно! — подтверждает Минхо, нервно ёрзая лопатками по стене. — Как…       — Не зря ты в Пабораче, — усмехается вдруг Хёнджин, сменяя тяжесть локтя на извиняющиеся лёгкие касания кончиками пальцев, оседающими на чужих подставленных ладонях. Это не флирт. Они цепляются друг за друга из-за темноты, уверяет себя он, пока в груди всё сжимается от невыразимой нежности. — Дурак дураком же.       — Эй! — одёргивает его Минхо, ни капли не обиженный, расплывающийся в глупой улыбке. — Ты вообще-то тоже!       — Дураки должны держаться вместе, поэтому давай крепко держаться друг за друга, ладно? — и под оголтелый стук сердца сжимает пальцы Минхо своими, не в силах игнорировать ответные касания на тыльной стороне своих ладоней. — Моя хватка не ослабнет, Минхо. Не сомневайся в этом.       — Я сомневаюсь не в тебе, — твёрдо отвечают ему.       Хёнджин понимает, слышит несказанное, остающееся между ними. Доверенное, хоть и не вслух. Поэтому убеждённо шепчет в ответ:       — Тогда ты тоже мой, хён.       — С чего это? — Минхо играется с ним, пока его ресницы трепещут, Хёнджин знает, как играть в предложенной партии.       — Либо мы оба принадлежим друг другу, либо я не принадлежу тебе вовсе.       — Хорошо, — справедливо решает Минхо, переплетая их пальцы. — Я твой, Хёнджин. Я — твой.       Свет возвращается яркой вспышкой, ослепляя и дезориентируя, поэтому, промаргиваясь и попутно по крупицам собирая самообладание, они успешно упускают момент, когда понятие частной жизни стирается шорохом чужой подошвы.       — Ну, что за голубки, — коварно растягивая слова, смеётся Сынмин. Он, стоящий на пороге кухне вместе с прячущим улыбку Чонином, складывает руки на груди. — Эх, австралийское ВНЖ отменяется... Хотя... у нас всё ещё есть Чан и Феликс.